Текст книги "«Зарево» на высочине (Документальная повесть)"

Автор книги: Борис Мечетный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

САМОТИН

В начале января отряд «Зарево» перешел в хутор Самотин, находившийся в неглубокой лощине, в стороне от дороги на Поличку. Дома в нем стояли на большом расстоянии один от другого, а усадьбу старосты и харчевню, окруженные густыми еловыми посадками, даже трудно было отнести к Самотину – они виднелись далеко за поворотом дороги. Северо-восточнее села начинался лес, который постепенно поднимался по склонам Чешско-Моравской высочины.

В этом неприметном селении Фаустов и решил создать базу для отряда. Усадьбы крестьян Франтишека Какача и старого Застеры стояли ближе всех к лесу. В этих хозяйствах и расположились партизаны. Хозяева стали охотно помогать отряду, несмотря на то, что при малейшем подозрении в содействии патриотам гитлеровцы жестоко расправлялись с местными жителями. Бойцы отряда строго соблюдали порядок, установленный капитаном. Днем ни один партизан не выходил из дома, даже если казалось, что никакой опасности или подозрительных лиц поблизости нет. Лишь с наступлением сумерек фаустовцы уходили на выполнение заданий и возвращались в темноте. Хозяевам, у которых едва хватало на пропитание своей семьи, партизаны помогали по хозяйству, как могли.

Первые дни 1945 года начались для отряда удачно. Через четыре дня после «новогоднего фейерверка» в Ждяре группа в составе Алексея Белова, Николая Болотина и Владимира Курасова отправилась в район Немецки-Брод и в шести километрах севернее этого города взорвала железную дорогу и воинский эшелон. Три пассажирских вагона с немецкими солдатами свалились под откос. Тут же загорелись пять товарных вагонов с боеприпасами. Долго, оглушительно рвались снаряды, трещали патроны. Взрывы далеко разносились в морозном воздухе, и партизаны, которые укрылись в лесной сторожке на горе и отсиживались там в ожидании темноты, с удовольствием прислушивались к такой музыке.

– Как будто неплохо поработали, ребята? Командир будет доволен, – сказал Алексей, старший группы.

Это была, действительно, крупная диверсия, к тому же совершенная под самым носом у гитлеровцев, расположившихся вокруг Немецки-Брода.

Фаустов, выслушав доклад Белова о выполненной операции, сказал:

– Молодцы, друзья. Кадлец, запиши еще один эшелон на наш боевой счет! Только беда – теперь нам уже не придется взрывать: толу почти не осталось. Кончилась взрывчатка.

Маленький, очень подвижный Николай Болотин выглянул из-за плеча Алексея:

– Ничего, командир, от наших гранат тоже кое-что может полететь!

– Вот именно: кое-что… – задумчиво проговорил капитан.

В последние дни Юрий также ходил расстроенный, озабоченный, как и командир.

Несколько раз Юрий передавал на Большую землю настоятельную просьбу командира прислать самолет, указывал место, где можно его принять, напоминал, что в отряде кончается питание для рации, взрывчатка, однако оттуда шло короткое: «Ждите. Пока используйте местные резервы».

Оружия, правда, в отряде было достаточно – и автоматов, и патронов, и гранат – они были раздобыты во время налетов на жандармерию, на отдельные группы гитлеровцев. Но взрывчатки… где ее взять?

Владимир Кадлец, одетый в новенький мундир гауптштурмфюрера, с крестом, с черной, аккуратно подстриженной бородкой, выглядел таким респектабельным офицером-эсэсовцем, что перед ним робел любой встретившийся гитлеровец. Он куда-то уходил на сутки, двое и, возвратившись, тотчас же отправлялся к Фаустову. Командир и начальник штаба подолгу разговаривали, склонившись над картами.

После такой беседы капитан вызывал Юрия и приказывал передать новое сообщение, в котором говорилось о передвижении немецких войск, о впервые появившихся здесь номерах воинских частей, о действиях соседних чехословацких партизан, которым нужно оказать помощь.

Связи отряда с жителями окрестных сел крепли, становились определеннее и надежнее. Партизаны теперь знали настроение крестьян, знали, на кого можно надеяться как на самих себя, в каком доме разведчик найдет пристанище, а чью усадьбу нужно обходить… Новые сведения о действиях гитлеровцев поступали после каждого рейда разведчиков. В этом была видна работа чехословацких друзей – и Карела Яйтнера, и Йозефа Букачека, и Франтишека Бенеша, и Яначека, и Какача – уже десятки людей помогали фаустовцам вести разведывательную работу.

Однажды капитан вызвал к себе Жижко, Кулеша, Болотина, Белова и Курасова.

– Кадлец принес очень хорошие вести, ребята, – сказал Фаустов. – На севере, в Польше, до самого моря наши войска снова прорвали оборону фашистов. Фрицы отступают, и теперь, думаю, до самого Берлина будут драпать. И здесь, у немцев в тылу, нужно показать им, почем фунт лиха, от и до! Посмотрите сюда!

Все сгрудились над картой.

– В этом селе – называется оно Циготин – вовсю работает спиртовой завод. Большое предприятие. Спирт идет только немцам. Нужно уничтожить завод и спирт. Такова первая задача. Вторая посложнее. В Стара Ранске нужно разрушить военный завод, который выпускает снарядные корпуса. Завод хорошо охраняется, и выполнить задачу будет трудно. Правда, в последнее время охрана состоит из фолькштурмовцев. Главная беда – у нас почти нет взрывчатки. Нужно, как говорится, соблюсти режим экономии и выполнить задачу с тем, что у нас есть.

Командир показал на карте маршрут движения к первому объекту – спиртовому заводу. На это задание старшим был назначен Алексей Белов. Ребята с охотой шли на выполнение этой операции.

– Пускай теперь фрицы рассчитывают на шампанское, – говорил Жижко, дозаряжая магазины автоматов. – Сегодня попоим спиртиком землю-матушку.

Быстрый на разные выдумки Болотин подмигивал и дополнял товарища:

– Зачем же поить землю-матушку? Мы ее спасем от такого зелья, примем на себя грех.

– Тебе командир такой грех покажет, от и до! Помнишь его наставления? – откликнулся Курасов.

Наставления капитана никто не забывал. Оно было произнесено два месяца назад, после вступления отряда на землю Чехии. Фаустов построил отряд, придирчиво осмотрел строй, словно перед полковым смотром, затем тихо, но с железными нотками в голосе, заговорил:

– Мы находимся, товарищи, в тылу врага. Это вы все знаете. Но прошу всегда помнить: тут не только тыл врага, но и земля наших друзей – братьев чехословаков. Здесь особенно требуется дисциплина и еще раз дисциплина. Требую беспрекословного повиновения каждого. Я здесь для вас и Советская власть, и судья, и главнокомандующий, и отец. Предупреждаю: любовь к спиртному, если таковая у кого-либо появится, буду лечить только так, – он выразительно похлопал по автомату.

Завод огорожен добротной каменной стеной. Ночь такая темная, что даже на снегу люди едва выделялись. Пятеро бойцов – Жижко, Белов, Болотин, Кулеш и Курасов – неслышно подошли к сторожке у ворот. Нажали на дверь. Она не поддалась. Партизаны постучали. В сторожке послышались шаги.

– Гто то е? – спросил сонный голос.

– Открой дверь. Транспорт прибыл, – крикнул как можно строже Курасов по-немецки.

– Эх, надо было через стену перемахнуть, – шептал нетерпеливый Жижко.

– Собаки там, – ответил Белов. – Шум поднимут, немцы зашевелятся…

Охранник, вероятно, еще колебался, открывать или нет, когда Владимир Курасов всем своим тяжелым телом навалился на дверь.

– Открывай, тебе говорят! – уже по-чешски, со злостью прорычал Жижко.

Щелкнул замок, и перед испуганным охранником предстали пятеро в немецкой и жандармской форме. Ему не дали опомниться. Быстро обезоружив его, ночные гости приказали вести их к складу со спиртом.

Из темноты зарычала собака, но после окрика охранника затихла. Огромные резервуары выступили из темноты как-то неожиданно, и люди остановились перед ними. Теперь каждый из партизан знал, что нужно делать.

– Живее, ребята, ищите краны, – прошептал Белов.

Где-то забулькала жидкость, сильно запахло спиртом. Вот уже ручейки поют около резервуаров. А партизаны продолжали отыскивать краны и открывать их.

– Сколько спирта? – спросил Алексей обомлевшего от страха охранника.

– Около восемнадцати тонн. Завтра за ним должны приехать…

– Боря! – позвал Белов товарища.

– Я здесь…

– Мчись в аппаратную, оставь там нашу визитную карточку. Чтобы помнили нас долго. Потом к выходу, у ворот будем ждать.

Спиртная река разливалась все шире, журчала сильнее, убегая куда-то вниз, где спало село. Сверкни сейчас искра – и вспыхнул бы весь двор синим жарким пламенем. Огонь бы перекинулся на дома. Борис Жижко в аппаратной так накуралесит, что долго будут здесь восстанавливать «хмельное хозяйство».

Так же тихо, как и вошли, партизаны выбрались с территории завода. Связанному охраннику приказали, примерно, час молчать. Потом может кричать, стучать, звонить – что душе будет угодно.

Появился Жижко. В аппаратной он нашел тяжелую кувалду и крошил, ломал все, что попадалось под руку. Продырявил какие-то трубы, вывинтил краны, разбил пульт управления.

– Привет, фрицы! Увидеть бы, что вы будете завтра делать…

Когда отошли километра два и стало немного светлее, Белов заметил у Болотина за спиной что-то тяжелое.

– Что это?

– Нельзя же все восемнадцать тонн пустить в землю. Нужно попробовать – может быть, это и не спирт? Может, напрасно трудились…

Возвратились перед рассветом. В доме Какача уже не спали, и Белов с товарищами отправился докладывать капитану о выполненном задании.

– Спасибо, хлопцы, – сказал довольный Фаустов. – За восемнадцать тонн спирта, да за то, что завод долго не будет работать, вам просто благодарности мало. Об этом на Большую землю сегодня передам.

– А вот она, командир, благодарность. Мы побеспокоились, – подал голос Болотин. – По стаканчику кровно заработанного спиртику, – лицо его расплылось в хитрой улыбке.

Только сейчас Фаустов увидел стоявшую в углу большую бутыль в плетенке. Подошел к ней, тронул ногой. Ледяным голосом спросил:

– Спирт?

– Ага, – голос Болотина упал.

– Кровно заработанные, говоришь? А мои слова помнишь? Значит, начнем победы отмечать?

Болотин опустил глаза. С ноги на ногу переминались остальные партизаны.

– Юра, позови Павловского!

Через минуту военврач стоял в дверях.

– Григорий Васильевич, – капитан величал военврача, который был старше его на десяток лет, по имени и отчеству, – налей во фляги спирт для медицинских нужд, хлопцам отпусти по половине стакана – не больше!

Павловский проворно выполнил приказание. И когда каждый выпил свою порцию, Фаустов поднял бутыль, вынес ее во двор и изо всех сил ударил по ней прикладом.

Дверь скрипнула и, по привычке нагнув голову в потертой высокой шапке, в комнату вошел Яйтнер. Сзади выглядывал из-за плеча улыбающийся Какач. По радостному виду Карела Яйтнера можно было понять, что он пришел сюда из Цикгая неспроста и с хорошими вестями.

С первого же взгляда он заметил, что здесь в комнате что-то произошло и что Фаустов еще не отошел от гнева. Лесник широко шагнул к столу, протягивая обе руки командиру.

– Добрый день, капитан! Не думал тебя в такой ранний час видеть в плохом настроении. Что случилось?

Фаустов исподлобья взглянул на товарища и вдруг открыто улыбнулся, махнул рукой.

– Ладно, ну его к черту, не будем говорить о пустяках. Просто мне сегодня плохой сон приснился… Что у тебя нового?

Карел не торопился. Он уселся на стул, аккуратно положил шапку на колени, расстегнул полупальто, вытер огромным платком вспотевшее лицо.

– Володи Кадлеца нет?

– Нет… Ушел.

– Жаль, давно не видел я «Ивана Грозного». Хотелось его увидеть. Я ему хороший мундштучок принес.

Капитан нетерпеливо заерзал на стуле.

– Все сделал, командир, все! И еще есть кое-что.

Теперь Карел медленно расчесывал светлые коротко остриженные волосы, будто не замечая нетерпения, с которым смотрели на него командир и бойцы. Затем встал, глубоко запустил огромную шершавую пятерню за голенище сапога и вытащил оттуда плотно сложенный лист бумаги.

– Опять рисовал? Карел, сколько раз тебе говорить? – как можно строже произнес Фаустов. Он никому не разрешал на заданиях записывать, требовалось все запоминать, держать в голове. Но молодой лесник снова, уже второй раз приносит план, рискуя по пути быть обысканным жандармским патрулем. Карел сделал виноватое лицо и с самым страдальческим выражением повертел у виска пальцем: мол, опять забыл. Бумага развернута, легла на стол.

– Вот он, мостик…

Это был план железнодорожного моста через Сазаву и подходов к нему. Несколько дней Карел вместе со своим братом Франтишеком под различными предлогами приближался к запретной зоне, замечал каждую мелочь, дважды садился в поезд, чтобы проехать по мосту и, наконец, все свои наблюдения выложил вот на этой бумаге.

– Н-да, нелегкий мостик ты нарисовал, Карел, – почесал за ухом Фаустов, рассматривая бумагу.

Охрана этого очень важного объекта была так хорошо продумана, что требовалась какая-то особенно хитрая и смелая операция, чтобы вывести из строя этот объект. Конечно, теперь, когда чешские друзья раздобыли план подходов к мосту, группе легче будет добраться до могучих каменных быков и огромных металлических ферм, чтобы поднять их в воздух. А вот поднять-то сейчас и нечем! Придется подождать, когда будет взрывчатка. Сколько же еще ждать самолета? Нужно Яйтнеру поручить переговорить с чешскими партизанами.

– Да, нелегкий объект, – повторил в задумчивости Фаустов. Он положил бумагу в полевую сумку и, глядя куда-то мимо Карела, перебирал в памяти все возможные способы налета на мост. Нет, придется, вероятно, пока отложить такую операцию. Вот возвратится с задания начальник штаба, еще продумаем все детали. Может быть, наш «Иван Грозный» что-нибудь изобретет. Светлая голова у Володи Кадлеца!

– Большое спасибо, Карел, за мост. Только в последний раз используешь бумагу. Порядок, друг, есть порядок, от и до. – Фаустов решительно положил на стол полевую сумку, как бы кончая разговор, и сейчас Яйтнер понял, что теперь командир сделает так, как обещает.

– А что с заводом, Карел? Узнал что-нибудь?

Лесник кивнул головой, затем выразительно посмотрел в сторону Болотина, Юрия Ульева и Павловского. Они заметили взгляд Яйтнера и тут же один за другим вышли из комнаты.

– Нашел кого-нибудь? – быстро спросил Фаустов.

– Да, через Йозефа Вейса установил связь с рабочими, – сказал лесник. – На заводе действует небольшая подпольная группа, есть также немало товарищей, которые могут поддержать нас.

– Все сделал, как я просил?

– Конечно. Договорились о времени. Я передал им пароль. До завода вести группу взялся сам Вейс, а у проходной ребят встретят двое из подпольщиков и проведут наших куда нужно.

Фаустов встал, перегнулся через стол и сжал плечи лесника. Сейчас капитан улыбался, и широкие черные брови, словно крылья, взмахнули над сияющими глазами.

– Да ты знаешь, Карел, какой ты молодец! Просто ума не приложу, как тебя благодарить.

– А я не один, командир. Со мной брат Франтишек. Без него я не сделал бы ничего. Да и связь с антифашистами на заводе один не установил бы…

– Давно они работают?

– В прошлом году было много провалов. Сейчас налаживают связи. О том, что они уже сделали, разговора не было. Наверное, брак в снарядных корпусах…

– Значит, так! – рубанул рукою воздух Фаустов. – Завод – штука не мелкая, и нелегкая, но второго февраля мы посетим его.

СТЕПАН НАХОДИТ ДОРОГУ

В комнате было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом. Уже сколько недель живет Степан в этом доме после страшных дней в концлагере, но никак не может привыкнуть к хлебному аромату, от которого у него всегда кружится голова. Он закрыл на миг глаза, вздохнул, затем прижал к колену маленький сапожок и снова застучал молотком. Нужно Ружене починить сапожки, не то завтра ей выйти будет не в чем. Знает Степан, как этим добрым двум женщинам – Ружене и ее матери – сейчас трудно. Ведь на шее сидит он, здоровый парень.

Мать гремела посудой в кухне. Ружена сидела в углу и, придвинувшись к керосиновой лампе, что-то шила. Такой ее всегда видит по вечерам Степан – молчаливую, озабоченную шитьем. Скажешь ей что-нибудь – она поднимет голову, коротко ответит, а в глазах – затаенная грусть, невысказанная боль. Знал Степан: еще в 1939 году, через четыре месяца после свадьбы, мужа ее схватили нацисты и отправили в концлагерь. А в 1942 году, когда по всей Чехии начался кровавый террор, Ружене сообщили, что ее муж умер в лагере «от инфекционной болезни». С тех пор поселилась в глазах женщины затаенная боль.

Ружене обязан Степан тем, что сидит сейчас здесь и ловко сапожничает. Никогда не забудет он той страшной ночи, полной выстрелов и криков. Эсэсовцы везли в грузовиках заключенных с работы. На повороте, где машины осторожно шли вдоль крутого обрыва, Степан, вдруг оттолкнув в сторону эсэсовца, выпрыгнул из машины. Поднялась стрельба, завыли в бешенстве собаки. Он ударился головой обо что-то острое. И вдруг уплыли куда-то далеко выстрелы и лай собак. Он уже не чувствовал ни боли в сломанной руке, ни твердого каменного ложа, на которое шмякнулось его тело.

Очнулся он в теплой комнате, когда склонилось над ним молодое женское лицо. Потом, уже в подвале, с перевязанными рукой и головой, он слушал, как ему говорила старая женщина:

– Если бы не Ружена, не жить бы тебе, дорогой мой. Вот никак не пойму, как она увидела тебя под скалой и дотащила сюда. Сил-то сколько нужно! Потом она сама едва отдышалась, сердце у нее, бедняжки, слабое.

Ружена появлялась два раза в день – утром и вечером, меняла повязку, скупо улыбалась Степану и куда-то исчезала.

– Дочка моя – швея. Каждый день приходится к заказчицам ходить, искать работу… – говорила мать, вздыхая. – Сколько домов обстучишь, сколько километров исходишь…

Когда женщины подняли Степана на ноги, он начал помогать по хозяйству, чинил, несмотря на перевязанную руку, обувь, мастерил в сарайчике. На усадьбу люди заходили редко. В этих случаях беглец прятался в подвал, ждал, когда гости уйдут. Он видел, в какой нужде живут Ружена с матерью и как они скрывают от него эту нужду. «Как только сломанной рукой начну двигать, уйду», – думал Степан. До плена он был фельдшером в полку и знал, что для полного выздоровления потребуется еще недели две.

Коротали они вечера втроем, часто за беседой. Он рассказывал о своей Рязанщине, выслушивал повествования Ружены о том, как она ходит по заказчицам и какие капризы у старостихи, или жены жандармского начальника. Смеялись. Иногда он встречал взгляд ее черных глаз, в которых блестела смешинка, но минуту спустя эта смешинка исчезала и на смену ей всплывала прежняя пелена тоски.

Наконец однажды Степан сказал:

– Пора мне уходить, хозяйка. Я уже здоров и нечего сидеть у вас на шее.

Ружена вспыхнула. В уголках ее полных, резко очерченных губ появились сердитые складки.

– Не говори глупости. Куда же пойдешь, Стефан? Кругом фашисты… Схватят тебя.

Он посмотрел на нее ласково, с каким-то волнением, словно впервые увидел, какая она красивая.

– Ты говоришь не то: кругом друзья. Их больше, чем фашистов. А ты помоги мне найти партизан…

– Хорошо, попробую что-нибудь узнать…

Но проходили дни, а Ружена никаких вестей о партизанах не могла принести.

Вот и сегодня. Она пришла усталая, но все же после ужина принялась за шитье – платье заказчице должно быть готово пятого февраля, а сегодня было уже второе. И снова ничего не могла она сказать Степану. Наблюдая, как он ловко чинит ее сапожки, залюбовалась его скуластым лицом, упрямыми складками на лбу.

А ночью парень снова ворочался в бессоннице, ломая голову над тем, как же найти партизан…

Перед рассветом, когда Степан все-таки заснул, вдруг залаяла собака, потом во дворе раздался шум. Он вскочил, быстро оделся, спустился в подвал. Услышал тяжелый топот сапог, затем разговор… Это была русская речь, да, да, говорили на русском языке!

Когда все утихло и Степан заглянул в комнату, он увидел на полу спящих солдат в немецкой и жандармской форме.

Петляя в молодом ельнике, Борис Жижко шел впереди всех и первый добрался до седловины высоты. Отсюда было видно далеко вокруг. Солнце еще не зашло, оно багровыми холодными лучами освещало заснеженную долину. Внизу уже в тени лежал завод. Горели в солнечном пламени лишь две кирпичные трубы, остальное почернело – и длинные приземистые цехи, и какие-то пристройки вдоль колючей проволоки. У ворот разворачивались и выезжали на дорогу несколько груженых машин. Слева небольшой кирпичный домик – охрана завода. А дальше виднелись островерхие крыши домов, среди которых черными трещинами обозначались улицы. Город протянулся вдоль равнины, его окраина пряталась за холмами.

– А вот и он, завод, – проговорил сзади, едва отдышавшись, Йозеф Вейс, толстый старик в поношенном пальто. Подобно многим потомственным стеклодувам, он страдал болезнью сердца, но все же взялся провести группу партизан к Старе Ранске кратчайшей дорогой. Эта дорога петляла между скал, по крутым склонам в лесу и была тяжела даже для таких ребят, как Жижко и его товарищи. Когда сегодня утром они усомнились в силах больного старика, тот с обидой сказал: «Йозеф Вейс думает прежде всего о партийном поручении, а потом уже о своем здоровье. Лучше меня этой дороги никто не знает».

Старик всю дорогу шел бодро. Его крупное мясистое лицо покрылось красными пятнами, он поминутно останавливался, чтобы смахнуть с глаз и шеи пот. Иногда он говорил партизанам: «Тут совсем недалеко. Вот поднимемся на горку и перейдем лес», – будто устал совсем не он, а эти молодые парни. И сейчас, когда рядом, за голубым снежным полем лежал завод с высокими трубами, Борис понял, что у старика силы совсем уж на исходе.

– Устал, отец?

– Немного есть. Здесь, в местечке мой родственник живет, я к нему пойду. Там и отдохну…

Подошли остальные разведчики – Кулеш, Болотин, Прохазка… Кто-то изумленно свистнул и проговорил:

– Сколько же работает на заводе рабочих?

– Фаустов сказал – тысяча семьсот.

– Тысяча семьсот? Как же нам вывести из строя такую махину? Нас же всего восемь…

– Главное – не теряться, ребята. Нас сюда товарищ Вейс привел, а теперь уж самим нужно разбираться, что как.

– Я пойду. Моей помощи больше не нужно? – спросил старик.

– Дойдешь?

– Тут совсем близко. Потихоньку дойду…

– Не знаю, как тебя и благодарить, отец, – тихо, с чувством сказал Жижко. – Без тебя петляли бы по дорогам.

Он досадливо отмахнулся, затем, по-стариковски жуя губами, притянул к себе парня поближе.

– Слушай внимательно, Борис. Кончите дело – уходите с завода вон по той дороге, где стоят две сосны. Она идет в горы, там придется перебраться через маленький ручеек, потом – вправо по просеке. Километра через три увидите усадьбу. Там живет вдова лесоруба. Хорошая, добрая женщина, ей можно верить. В доме удастся до вечера отдохнуть.

Старик поглубже натянул на уши суконную шапку и, пожав Борису руку, уже собрался уходить, но тут вдруг снова повернулся к разведчику.

– Слышишь, как шумят сосны? Это ветер изменился, дует с севера. Значит, может случиться снегопад и вьюга. Так что не сбейтесь с пути.

Быстро набегали сумерки. Темнота постепенно поглощала всю долину. Вскоре и завод не стал виден. Ни один огонек не блеснул в его цехах: видно, светомаскировка соблюдалась очень тщательно. Партизаны выжидали. В десять часов вечера должна была произойти смена постов.

Наконец Жижко посмотрел на часы и подал сигнал. Первыми по тропинке вышли на дорогу и направились к заводу Болотин и Кулеш. Они оба неплохо знали немецкий язык и должны были, в случае какого-либо осложнения, расчистить дорогу в заводской двор. Там, у проходной, их встретят двое рабочих, по паролю.

Через несколько минут вышли остальные шесть человек. Впереди было тихо.

У заводских ворот около сторожевого грибка уже стоял Кулеш.

– Николай в проходной, – сказал он. – Пришлось привязать табельщика к столу да запереть в комнате. А наши друзья ждут во дворе. Наверное, замерзли, бедняги.

Действительно, как только разведчики пробежали проходную и оказались в небольшом заводском дворе, от стены цеха отделились две черные фигуры.

– Пан солдат не встречал сегодня в городе седого старика? – спросил один из них, пожилой рабочий с молотком в руке.

– Встречал. Он у Вацлава вот такой же молоток купил, – ответил Жижко условленной фразой.

– Наздар!

– Наздар, друзья! Теперь давайте за дело!

Жижко действовал быстро и расчетливо. Он отдал распоряжение Кулешу глаз не спускать с караульного помещения, стрелять только в крайнем случае. Двум бойцам отправиться вслед за чешским товарищем к котельной и взорвать ее последней взрывчаткой. Другой рабочий поведет к подстанции – ее нужно также подорвать гранатами и поджечь. Остальным – в цехи, вывести из строя как можно больше оборудования.

Партизаны растворились в темноте. Вряд ли кто-нибудь мог заподозрить, что горстка чужих людей проникла на завод. Одетые в немецкую форму, они ничем не отличались от охраны. Главное теперь для них – действовать быстро, пока не наступило время смены постов и не обнаружено исчезновение часового у ворот.

Цехи завода мерно и глухо гудели. За кирпичными стенами и плотно закрытыми окнами на десятках станков, у паровых молотов и прессов готовились корпуса для снарядов. Еще несколько дней – и эти смертоносные сигары могут упасть на наши позиции, будут сеять вокруг смерть.

Над корпусами стояла кромешная темень. Сыпался твердый снег. Ветер крепчал. Поднималась вьюга, февраль начинал свою очередную снежную пляску.

Вдруг над заводом дрогнул воздух, взрыв ударил по окнам цехов. Из котельной медленно ползли языки пламени. Вслед за этим послышался еще один взрыв, в цехах погасли лампочки.

Началась паника. В темноте люди бросались к выходу, сталкивались друг с другом, натыкались на станки, падали. Никто не мог понять, что произошло. Зажглось несколько факелов. В дрожащем свете длинные человеческие тени метались по стенам цеха. Кто-то крикнул:

– Партизаны!

В эту минуту прозвенел высокий, требовательный голос:

– Ни с места, товарищи!

Кричал Прохазка, вскочив на какой-то ящик и подняв автомат. Тени перестали метаться.

– Рабочие! Внимание! Мы – советские и чехословацкие партизаны. Выслушайте нас! Сейчас мы взорвали котельную и подстанцию. Но это не все. В ближайшие три дня на завод будет совершен массированный налет американской авиации.

Прохазка замолк, перевел дух. Люди в бледном освещении факелов заволновались, зашумели.

– Вы знаете, что такое налет американцев? Тысячи тонн бомб, море огня… Советуем вам на эти дни уйти подальше от завода. Уходите отсюда, если не хотите умереть под бомбами!

Рабочие снова зашумели.

– Верно! По домам, товарищи! – крикнул кто-то из темноты. Черная масса людей двинулась к выходу. Там на минуту вспыхнула возня, раздалась ругань на немецком языке – наверное, какой-то немец-мастер пытался задержать толпу людей, рвущихся на улицу.

Во дворе грохнул выстрел, другой, прострекотала автоматная очередь. Прохазка и с ним Борис Жижко выскользнули через окно во двор, бросились к воротам.

С трудом в снежной пелене отыскали дорогу к седловине горы. Никто не пострадал, если не считать израненных рук и разорванных шинелей у Белова и Курасова, которые перебирались через колючую проволоку. Жижко, Прохазка и Павловский проскочили через проходную, когда Кулеш открыл огонь по фолькштурмовцам и те спрятались за дом.

Около завода начиналась паника. Подъезжали солдаты на двух грузовиках с горящими фарами. Разведчики видели, как в скользящих полосах яркого света метались фигуры в касках, как цепочка трассирующих пуль пронеслась вдоль проволочной ограды, затем поднялась зеленая ракета. А за цехами полыхало пламя, чуть ли не до верхушек освещая высокие заводские трубы.

– Ищи, фриц, ветра в поле, – проговорил Жижко, забрасывая за плечо автомат.

…Лес долго не кончался. Наконец нашли дорогу, потом вышли к речушке. Узкая проселочная дорога, придерживаться которой можно было в темноте лишь ощупью, петляла меж черных елей.

На востоке уже начала желтеть заря, когда послышался собачий лай. В стороне, среди деревьев, показались смутные очертания дома, прижавшегося к крутой горе. Посоветовавшись немного, партизаны двинулись туда.

Вот и покосившийся забор из старых кольев, калитка, скрипящая на ветру.

Гремя цепью, из-за куста выкатился огромный пес, Курасов вскинул автомат, но Павловский остановил его.

– В гостях свои порядки не устанавливай, Володя. И нервы береги.

На крыльцо вышла пожилая женщина в накинутом на плечи пальто.

– Хозяйка, пусти отогреться в хату.

Женщина удивилась чешской речи из уст людей, одетых в немецкие шинели, и молча пропустила солдат в дом. На озябших ребят дохнуло теплым хлебным запахом, чем-то таким уютным, родным, семейным. Едва расстегнув ремни, повалились спать.

Ребята спали мертвым сном, не зная, какими жадными горящими глазами наблюдает за ними молодой мужчина. Сердце Степана радостно билось. Неужели это партизаны, русские? Сколько дней, недель ждал Степан этой встречи!

Утром первый же проснувшийся боец увидел в дверях Степана.

– Ба, да тут мужик!

…Ружена, не проронив ни слова, собирала Степана в дорогу. Заштопала пиджак, пришила пуговицы на рубашке. Она не поднимала взгляд на Степана, но сердцем чувствовала, как он счастлив, как рад тому, что теперь он снова будет бить фашистов.

Когда отряд уже собрался уходить, Степан подошел к Ружене попрощаться. Он увидел плотно сжатые красивые губы и слезы на щеках.

– Стефан, береги себя… – наконец, прошептала она.

…Юрий в тот день передавал в Центр очередное сообщение.

«В ночь на третье февраля совершена диверсия на заводе в Старом Ранске, производившем корпуса 122-мм снарядов. Взорваны котельная, подстанция».