Текст книги "Кровавый план египтянина"

Автор книги: Борис Бабкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Осетин умеет принимать правильные решения, – усмехнулся Басаев.

– В Грозном открывают около тридцати новых школ, – сказал араб. – Надо испортить праздник знаний. – Он криво улыбнулся. – Пусть достроят, а мы нанесем удар в день их открытия.

– Но там будут дети, – посмотрел на Басаева Горец. – Наши, чеченские…

– Все, – прервал его араб, – кто принял власть гяуров и живет не по нашим законам, достойны смерти и мук в аду. Надо найти исполнителей, – как о решенном, проговорил он.

Шамиль, поморщившись, опустил голову.

– Слушай, – не сдержался Горец, – я понимаю – удар по военным, по администрации, в конце концов, даже по простым чеченцам, но дети…

– Мы должны быть жестокими, – возразил араб. – Иначе никогда ничего не добьемся. Именно за это нам платят. Учение не по завету Ваххаба – тяжкий грех и наказывается судом Шариата. И все, кто совершит грех, должны быть наказаны. Аллах акбар! – Он вышел.

– Но там же дети, – обратился к Басаеву Горец. – Чеченцы и…

– Замолчи, – процедил Басаев. – Жалость делает воина слабым. А нам сейчас надо быть особенно жестокими и решительными. Мы не можем вести широкомасштабные военные действия, поэтому прибегаем к точечным ударам. Нас поставили вне закона перед всем миром! – повысил он голос. – Палестина благодаря ударам шахидов добилась значительных уступок от Израиля. Нас ненавидят, а должны еще и бояться. И каждый знаменательный день русской Чечни должен быть омыт кровью неверных и их приспешников. Аллах акбар!

– Аллах акбар, – повторил Горец и вышел.

– В тебе просыпается жалость, – пробормотал Басаев, – а это очень опасно. Ты хороший воин, Руслан, но раньше ты воевал за деньги, а сейчас просто потому, что тебя ждет смерть в бою или пожизненное заключение, что для любого из нас хуже смерти. Но в тебе появилась жалость… – Басаев покачал головой.

– Слава Аллаху! – облегченно проговорил Масхадов. – Значит, успеем купить взрывчатку, гранатометы и питание. Лагерь беженцев в Ингушетии как-нибудь перебьется. Нам надо запасаться всем необходимым к зиме. Передовой отряд наткнулся на ингушских милиционеров. Правда, гяуры пугают сами себя, говорят в СМИ о каком-то двухсотенном отряде из Грузии. Беженцев из Грузии будут возвращать в Ичкерию. А это значит, что с ними вернутся немало преданных нашему делу людей. Правда, денежных поступлений сейчас все меньше, и те не все доходят до нас. Сейчас главное – сорвать выборы президента Ичкерии. Президент Ичкерии – я. И пока я жив, в Ичкерии будут взрываться машины и дома. Россия не будет чувствовать себя спокойно.

* * *

– Что, – усмехнулся лежавший на надувном матраце Кабан, – снова работенка?

– Пока нет, – ответил вошедший Сулейман. – Пришел предупредить вас, чтобы вы никуда не высовывались. Среди чеченских воинов кто-то пустил слух о том, что ваши люди изнасиловали двух чеченок и убили отца одной. Мы, конечно, найдем этого говоруна, но это услышали воины, и многие недовольны и требуют расправы над вами.

– Лихо! – подал голос куривший в углу Власов. – Выходит, мы делаем за вас грязную работу, а нас привяжут к столбу и закидают камнями? Лихо, – повторил он.

– Самовар прав, – поддержал его Зюзин.

– Я сказал, – процедил Сулейман, – вам нужно сидеть тихо и никуда не вылезать, даже нос не высовывать. Никто вас в обиду не даст. Кстати, – подмигнул он Кабану, – ваши счета в банке Цюриха увеличились еще на пять тысяч евро.

– Это неплохо, – вздохнул тот, – но вот вопрос: сможем ли мы использовать эти деньги?

– Скоро вас сменят, – улыбнулся Сулейман, – вы полгода будете отдыхать. Потом месяц в учебном центре, и снова сюда. Сейчас готовится акт, который поставит Россию на колени.

– Да вознесет Аллах в рай ваши души, – чуть нараспев говорил Учитель, – и обретете вы вечный покой и будете в постоянном наслаждении. И ваши родственники будут благодарны вам и, тоже избавившись от телесной оболочки, устремятся в рай.

Четыре молодые чеченки с закрытыми глазами, касаясь ладонями земли, сидели неподвижно. Учитель кивнул. Всем женщинам сделали уколы в вену вошедшие мужчины.

– Испытайте малую часть райского наслаждения, – продолжал Учитель, – здесь, на земле. Отомстите за поруганную неверными честь! – повысил он голос. – Пусть прольется кровь неверных во славу Аллаха.

Девушки, покачиваясь, слабо улыбались.

– Отомстите за поруганную честь, – негромко заговорил Учитель, – и за убитых неверными родственников. Пролейте кровь неверных, их детей. Освободите душу от тела. Аллах акбар!

– Значит, обе у боевиков, – садясь в машину, проговорил майор ФСБ. – Дай их данные в компьютер, – сказал он старшему лейтенанту. – Наверняка под пояс шахидов их талии примеряют. Вот духи! Знаешь, – он покосился на сидевшего рядом капитана, – ну я понимаю – в бою, камикадзе, например, а вот так, в толпе соединить проводки и угробить себя и людей вокруг… не понимаю я этого. В наркотическую зависимость не верю. Наркомана сразу вижу, особенно когда у него ломка. А если под уколом, то вокруг райские птички щебечут, и он просто не сможет угрохать себя. А вот если девушку изнасиловали, а потом поют ей про вечный рай и другую хренотень, то тут запросто можно пояс шахида взорвать. Это какую же ненависть надо испытывать, чтобы пойти на такое! – Достав сигарету, он прикурил. – А эти девицы сейчас точно пояса шахидов примеряют. Взять бы этих сук, что на чехов работают. Я о тех, кто насиловал. На месте бы расстрелял. Или толпе отдал. И пусть бы меня судили. А они сейчас думают, что этих девушек наши люди трахнули. Буданова осудили, чтобы только успокоить чеченцев, а хрен угадали. Мало кто к нам действительно похорошему относится. На Кадырова многие кивают. В ту войну он к джихаду против России призывал, а сейчас на Москву работает. Хотя, если честно, не верю я этим внезапно вернувшимся в российское подданство боевикам. И Кадырову не верю. Предавший раз предаст и вторично. Вот Гантемирову я бы доверил Чечню. Хотя он сидел за кражу денег, но потом доказал, что воюет против ваххабитов. Те на него зубами скрипят. Он сейчас в газете работает, – усмехнулся майор. – А ведь воевать Гантемиров умеет.

– Наших дочерей насилуют, – тихо произнес чеченец, – а говорят, что мир в Ичкерию принесли.

– В Ичкерии, – спокойно сказал пожилой чеченец, – мира никогда не будет. В Чечне русские мир восстановят. Пусть не так скоро, как хочется, но все равно мир там будет. И в городах, и в горах. А что российские солдаты изнасиловали Седу и отца ее убили, в это я не верю. Ведь и раньше сколько такого было. А потом выяснялось, что славяне, которые за деньги Басаеву помогают, наших женщин насилуют и детей убивают. А кто украл старика Мусатова? – осмотрел он стоявших вокруг. – Говорили, что русские. Но выкуп за него с гор просят. Кто свою сестру родную с поясом со взрывчаткой хотел в Грозный послать? Тот, у кого две сестры погибли в «Норд-Осте» от пуль русского спецназа. Хорошо, что девушка сама пришла к русским и все рассказала. Брат из родной сестры смертницу хотел сделать, мало ему двух погибших в Москве. Но те хоть вроде как за убитых мужей мстили, а младшую за что он хотел смертницей сделать? Так что, люди, не верьте слуху, что русские виноваты. Это наемники Басаева с Масхадовым. И посылают наших женщин на смерть арабы. Нет в нашей вере такого, чтобы жизнь свою кончать, унося при этом жизни ни в чем не повинных людей. Самоубийство – тяжкий грех. Нет такой веры, которая разрешает жизнь, данную свыше, прерывать самому.

– Ты договоришься, старик, – прошептал чеченец средних лет.

* * *

– Или грузины врут, – сказал рослый подполковник ФСБ, – или там действительно следы заметали. Убиты трое. Приехали за ними, а они трупы. Правда, бабы среди них нет. Тамара Гугуашвили, мастер спорта по стрельбе из винтовки. Занималась дзюдо, имеет разряд. Тридцать восемь лет. Не замужем. Принимала участие в первой войне против нас. Снайпер. Потом была в группе «черных вдов» Хаттаба. Участвовала в пытках русских солдат и в их казни. В общем, та еще дамочка. Кличка – Царица. Хладнокровна, мстительна, умеет принимать неожиданные решения. Самолюбива, стремится быть лидером. С ней Гиви. Фамилия неизвестна. Возраст – пятьдесят один год. Тоже был в Чечне, но недолго. В основном работал с проводниками, способствовавшими пополнению боевиков. И еще Згуриди Отар. Найден убитым на своей даче. Местонахождение Царицы и Гиви, как говорят грузинские коллеги, неизвестно. Есть данные о том, что деньги поступили на имя Згуриди в один из коммерческих банков Тбилиси. Но не в грузинский, а в какой-то арабский. Сейчас это проверяется.

– Как думаешь, Осипов, – спросил его генераллейтенант ФСБ, – грузины не могут найти Гугуашвили или не хотят?

– Скорее всего не могут, – ответил подполковник. – Сейчас они более охотно идут на сотрудничество по подозреваемым в связи с ваххабитами. Конечно, и дыр в грузино-российской границе еще немало, но все-таки сейчас их становится меньше. Если бы не Абхазия и отношение России к…

– Не путай работу с политикой! – жестко прервал его генерал.

– А сейчас куда ни плюнь, – спокойно отозвался Осипов, – везде политика. Куда подевались Царица с Гиви? Вполне возможно, в Россию подались. И кто убрал Барса с людьми? Не Тамара, это и ежу понятно.

– Ежу-то может быть, – кивнул генерал, – а я не пойму, почему не Тамара? Она убивать умеет. «Черные вдовы» Хаттаба – это отряд палачей. Так что Царица запросто могла ухлопать Барса с людьми. Хотя если бы это сделала она, то ее кто-нибудь да видел бы. Все-таки женщина она, судя по фотографии, видная. А в Грузии красивых женщин ценят особенно, и незамеченными пройти им очень трудно. Разошлите приметы Тамары и Гиви нашим службам. Пусть проинформируют отделы МВД, таможенников и ГИБДД. Особенно по краснодарскому направлению. Оттуда обычно они в Россию и прорываются.

– А зачем ей в Россию? – негромко спросил мужчина в штатском.

– Это просто возможный вариант, – ответил за генерала подполковник. – Ведь Царица и Гиви постоянно держали связь не только с Басаевым. Кто-то еще стоит за ними. Есть информация, что деньги адресовались не в Чечню. Кто и зачем посылал их? Ответа у нас нет. Только предположения. Кто-то неизвестный нам задумал провести своими силами серию террористических актов. И в этом направлении сейчас ведется работа. Главное – выяснить, кто и зачем посылал деньги. К сожалению, грузинские коллеги не всегда идут на сотрудничество, поэтому информации о банковских счетах в ряде частных банков и арабских и турецких филиалов у нас нет.

Москва

– Да все я прекрасно понимаю, – вздохнул сидевший в кресле Бурич. – А вот вы никак не можете меня понять. Я старый больной человек, и мои возможности очень и очень ограничены. Кроме того, сейчас усиленно ведется работа милиции и других служб по выявлению незарегистрированных иностранных граждан. И более тщательно проверяются граждане из ближнего зарубежья. Я всегда помогал вам, но сейчас, признаюсь, просто боюсь. Надеюсь, вы правильно поймете меня и отпустите, как говорится, душу на покаяние. Только не поймите меня неправильно. Я не имею в виду, что я пойду в соответствующие органы с покаянием. Тюрьму мне не выдержать, даже неделю я не смогу там…

– Успокойтесь, Александр Петрович, – проговорил голос в сотовом телефоне, – вам абсолютно нечего бояться. Этих вы устроите на даче. Соседям, если будут спрашивать, скажете, что знакомые. Если же вдруг ими заинтересуется милиция или, хуже того, ФСБ, вы их не знаете. Какая может быть жизнь на пенсию? Вот вы и сдаете дачу людям, которые вызывают доверие. Почему не сообщили о них участковому? – Абонент рассмеялся. – Ну, дают они за месяц сто долларов, а ежели про это узнают власти, будут налог брать. А у вас на счету каждая копейка. Вот и все. Так что успокойтесь, Александр Петрович, и ничего не бойтесь. Только те деньги, которые вы получаете от нас, уберите подальше в надежное место. Потому как если хоть какую-то часть найдут у вас, слова о жизни на пенсию будут звучать неубедительно. Надеюсь, вы все поняли?

– Более-менее, – вздохнул Бурич. – Но страх все равно остался.

– Страх часто удерживает человека от глупых поступков. В любом профессионале, даже самом бесстрашном, есть страх. Просто нужно уметь прятать его. И вы сделаете это для своей же безопасности. Я не стану говорить о том, что будет с вами, если вы вдруг решитесь на явку с повинной. А страх может погнать вас туда. Но не советую этого делать. Я не пугаю вас, Александр Петрович, а предостерегаю от возможных ошибок. И еще: уверяю, что вашими услугами мы пользуемся в последний раз.

– Да услышит Бог ваши слова, – вздохнул Александр Петрович.

* * *

– И чего мы ждем? – прикурив у раскрытого окна, спросил Гиви.

– Всему свое время, – отозвалась Тамара из ванной.

– А мне, например, в кайф, – усмехнулся пивший пиво Турок. – Сиди…

Не договорив, он уставился за спину Гиви. Банка с пивом выскользнула из пальцев. Выхватив нож, Гиви отпрянул назад и обернулся. И замер. Турок закрыл лезвие и сунул его в карман.

– Значит, не зря я это сделала, – рассмеялась Тамара.

Гиви молча смотрел на нее. Царицу очень трудно было узнать в длинноволосой стройной блондинке в очках. Раскрыв сумочку, она подошла к нему.

– Вот, – она протянула водительское удостоверение и паспорт с военным билетом, – ты Гиви Кокашвили. Я твоя жена, Тамара Андреевна Кокашвили. Живем мы в Саратовской области. Переехали туда в девяносто пятом, после начала войны в Абхазии. Он, – женщина кивнула на Турка, – твой племянник, Вахтанг, фамилия его…

– Дай ксиву, – перебил Турок, – я сам все выучу.

– А что с этими документами делать? – Гиви кивнул на пиджак.

– Порви и сожги. Ты видел, как он испуган. Поэтому лучше пользоваться этими. А его надо убрать, – посмотрела она на Турка.

– Убить? – переспросил тот. – И как ты себе это представляешь? Я не знаю Москву вообще. А если меня милиция остановит? Что я говорить стану?

– Все будет проще, – улыбнулась Тамара. – Поедем ты и я. Я вызову его в Измайловский парк. Там есть такая уединенная беседка, редко кто туда забредает. Вот там ты и убьешь его. И сразу уедем.

– А как же его дача? – спросил Гиви. – Нам тогда куда деваться? Не дело ты задумала. Нас уже видели кое-кто из соседей. И наверняка будут искать нас, чтобы…

– Успокойся, – рассмеялась Тамара, – Бурича никто не будет убивать. Просто я проверила, можете вы разумно мыслить или нет.

– А может, все-таки скажешь, зачем мы сюда приехали и чего ждем? – спросил Гиви.

– Этого я пока сказать не могу, но прошу верить – вы останетесь довольны.

– То есть ты равняешь его со мной? – недовольно поинтересовался Гиви, кивнув на Турка.

– А чем я хуже тебя? – вспылил тот.

– У вас разные дела, – улыбнулась Тамара, – но пока прошу ни о чем не спрашивать.

«Что-то вроде „Норд-Оста“, – уныло подумал Гиви. – И зачем это мне? Я не верю ни в Аллаха, ни в Христа. Я помогал чеченцам за деньги. Надо как-то отсюда убираться…» – Он вздохнул.

– Сбегать не советую никому, – словно услышав его мысли, проговорила Тамара. – Без документов из России не выбраться. А в тюрьмах сейчас к лицам кавказской национальности относятся очень прохладно.

– А кто думает об уходе-то? – усмехнулся Турок.

Ярославль

– Слушайте, мужики, – сказал Семен Борисович, – ну вам-то что за печаль? Желают летать низко, пусть летают. Молодость бесшабашна. Вот договор… – Достав из бумажника сложенный вчетверо лист, он показал его Палычу и Ромову: «В случае аварии никого в этом обвинять не станут. Самолет будет доставлен новый через трое суток». В случае аварии мы имеем право заявить, что самолет угнали. Вот так…

– Что-то я не пойму тебя, Семен Борисович, – покачал головой Палыч. – Ведь ты всегда твердил, что авиация не терпит расхлябанности и…

– Времена другие пришли, – не дал ему договорить Семен Борисович. – Вы же сами понимаете, что мы вроде как незаконно этим занимаемся. Коснись дела, с нас стружку поснимают. Могут и вместе с головой. И защитников не будет. Это на словах все нас утешают: если что, найдем и закон, который разрешает вам это, и все будет хорошо. Есть, конечно, у нас право называться аэроклубом. Но это подразумевает прыжки с парашютом, развлекательные полеты за деньги. А мы решили учить пилотажу на «яках» молодых людей, у которых есть деньги. И нам дали «добро», потому как мы туда деньги отстегиваем, и немалые. Но теперь, правда, кое-что изменилось. Нам обещали, что дадут разрешение обучать молодых пилотов. Где-то ближе к осени мы по праву будем учить летать молодежь. Кроме того, не дураки же парни, чтоб гробить себя…

– А зачем им это надо? – спросил Палыч. – Я ведь знаю, как поля удобряют.

– Значит, мастерство повышают, – улыбнулся Семен Борисович.

– Что-то не нравится мне в них, – сказал Палыч. – Я такие упражнения видел у штурмовиков. Идут как можно ниже, чтобы нанести удар. Уж не хотят ли эти парни повторить одиннадцатое сентября?

– Типун тебе на язык! – отмахнувшись, рассмеялся Семен Борисович. – Выдумаешь же такое. Неужели они на смертников-камикадзе похожи?

– Действительно, – усмехнулся и Ромов. – Придет же тебе такое в голову. Да ну тебя, наговоришь такого…

– Чуть не забыл… – Семен Борисович достал из кармана конверт и отдал Палычу. – Пополам. Это вам для снятия нервного напряжения. Отец Руслана дал, богатый мужик. Пообещал с сыном переговорить, чтоб все-таки поаккуратнее летал.

* * *

– Зря ты так, – негромко проговорил Ян.

– Привыкаю, – отозвался Руслан. – Ведь мы и лесополосы будем обрабатывать, чтоб у пчел медосбор лучше был.

Ян и Вячеслав, переглянувшись, рассмеялись.

Атлет-охранник осторожно отошел от окна летнего домика, в котором жили трое будущих пилотов.

– Ладно, – пожимая руки Палычу и Ромову, кивнул Семен Борисович, – поеду, а то жена заждалась. Надо в Москву ехать, дочь должна из Англии прилететь. Что-то у нее с учебой там не клеится. Сколько денег угрохал! Ей-богу, теперь оставлю в Москве. Впихну в какой-нибудь университет, и пусть в России учится. Все одно работать не сумеет. Молодежь не та пошла, им все готовенькое подавай. Не то что мы… А с этими ребятами не заводитесь, пусть что хотят, то и вытворяют. Внакладе мы все одно не останемся. Тем более отец им строго время определил: чтоб, значит, к первому сентября готовы были. Там что-то в сельских делах начинается, вот он им срок и отвел.

– А они все трое раньше летали, – уверенно проговорил Палыч. – Может, на других самолетах, но летали.

– Было дело, – кивнул Семен Борисович. – Но что нас касается, то и сделаем. Платят-то очень хорошо.

Воронеж

– И как ты там? – спросил в телефонную трубку Румянцев.

– Отлично! – услышал он веселый голос Павла. – Знаете, пить и не тянет. Я думал, что как с похмелья болеть стану. Но ничего подобного. Еще пару дней, и я буду готов к полету. Спасибо вам, Анатолий Сергеевич. И Анне Викторовне тоже спасибо. Я вас не подведу.

– Ну и отлично, – довольно проговорил Румянцев. – Ты вот что, завтра подъезжай к Аннушке. Ну, проверят тебя медики. Сам понимаешь, сейчас с этим делом очень строго. Мало ли, вдруг у тебя давление стало скакать. Все-таки пил ты не один день. Если что, Аннушка тебя быстро в норму приведет. Опыт у нее, слава Богу, есть, – рассмеялся он, – на мне практиковалась. Я ведь в молодости тоже подуривал. Так что завтра к девяти к ней.

– Хорошо, – ответил Павел. – Спасибо вам и…

– Вот Аннушке моей завтра и скажешь спасибо, – засмеялся Румянцев.

– Не достанем мы, – недовольно проговорил Магомед. – Надо здесь…

– Мы свое сделали, – не дала ему договорить Захра. – И ты прав, – она быстро просмотрела несколько фотографий, – ничего не выйдет. Кроме того, как везти сюда оружие? Здесь не достать, а через всю Россию и думать не стоит. Зачем все это?

– Подождем, – пробурчал Магомед. – Приедет, объяснит. Я был совсем не против этого, уйти бы мы успели. А русакам устроили бы…

– Может, еще и устроим.

– А откуда ты знаешь Антона?

– В Ичкерии два раза работала с ним, похищали солдат. Он выманивал, а я помогала уводить к нашим. Я испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие, когда лишала их мужской гордости! – Захра рассмеялась.

– Значит, он воевал за нас?

– За сто долларов в день.

– А он испугался, когда увидел тебя…

– Извините, девушка, – с мягкой улыбкой проговорила средних лет миловидная женщина, – мне нужна Анна Николаевна Соколова. Я могу ее видеть?

– А вы кто? – недовольно спросила открывшая дверь террасы небольшого частного дома девушка. – Зачем вам Анна Николаевна?

– Меня просил узнать о ее здоровье полковник Савельев.

– Я сейчас узнаю. – Девушка вошла в дом. Почти тут же вышла. – Заходите.

– Меня зовут Мария Львовна, – представилась женщина.

– Проходите, – повторила девушка. – Я Шура. Присматриваю за Анной Николаевной, она очень больна. И одна.

– А что с ней?

– Не знаю. Я студентка медицинского института, ну и во время каникул мы помогаем одиноким людям. Конечно, нам платят за это, на стипендию сейчас не проживешь.

– Это точно, – кивнула Мария. Следом за девушкой она вошла в небольшую комнату.

На кровати у окна лежала бледная худая женщина.

– Здравствуйте, – остановилась Мария.

– Что с ним? – тихо спросила больная.

– Паша, – тихо проговорила вошедшая в комнату Тоня, – я…

– Дети! – громко позвал Павел. – «Спокойной ночи, малыши!» начинается.

– Идем! – весело крикнул сын.

В комнату вбежала дочь.

– Идите ко мне, – позвал отец. – Забирайтесь, и будем смотреть мультики.

Тоня, опустив голову, вышла из комнаты.

– Все, как велел, – кивнул державший сотовый телефон Антон. – Эти у меня. С участковым все путем. Я вот что хотел узнать… Бабки – это, понятное дело, хорошо, но ведь за просто так платить ты мне не стал бы. Может, хватит темнить, и скажешь, что я должен сделать?.. – Замолчав, нахмурился и, играя желваками, слушал голос в телефоне. – Понял, – мрачно буркнул он. – Все путем будет. – Отключил сотовый и выматерился.

– Может, угостим хозяина? – Поставив на стол бутылку французского коньяка, Магомед мотнул головой на дверь.

– Обойдется, – пренебрежительно отмахнулась Захра.

– Тогда давай за то, – разливая коньяк по рюмкам, проговорил он, – чтобы все получилось.

– А ты готов на все? – Захра подняла рюмку. – Почему? Ты же хороший воин и вдруг поехал в Россию, откуда можешь не вернуться.

– Просто так, – вздохнул чеченец, – я не покину этот мир. У меня убили отца, мать погибла под развалинами нашего дома. Мою невесту пристрелили пьяные солдаты. Я готов на все, чтобы эти русские свиньи поняли, что Ичкерия – страна, в которой они долго будут проливать свою кровь.

– Месть, – усмехнулась Захра, – чувство настоящего мужчины. А кровная месть…

– Давай за то, чтобы все получилось, – перебил Магомед.

– Давай.

– А ты почему согласилась на это?

– А что делать? Оставаться в Ичкерии? Мне порядком надоела партизанская жизнь. Сам знаешь, каково там. К тому же, что бы ни говорили о чеченках, я женщина молодая и красивая. И я хочу жить по-настоящему.

– Так, выходит, ты ради денег рисковала своей жизнью? – спросил Магомед.

– А ты? Ах да! – Захра насмешливо фыркнула. – Ты же…

Чеченец схватил ее за горло. Захрипев, она вцепилась в душившую ее руку и попыталась оторвать ее.

– Твое счастье, – отпустив горло женщины, чеченец откинулся назад, – что мы на задании и ты еще потребуешься. Но больше со мной так не разговаривай. Я с трудом терплю наемников только потому, что без них трудно, а без денег, которые идут в основном им, вообще все давно кончилось бы. Именно поэтому я и ушел с гор. Я отомщу за убитых родителей и невесту. Моя жизнь уже давно кончилась, сейчас я дышу только потому, что ненавижу. Я никогда не верил в Аллаха. Когда в Ичкерии все началось, я принял это с радостью. Я тренированный, сильный мужчина, воин. Я втянул своих родителей и невесту в эту войну и должен отомстить. Должен!.. – Он скрипнул зубами.

Захра, растирая шею, внимательно смотрела на него. В ее глазах был интерес.

«Он смертник, – думала Захра. – Шахид. Но я не собираюсь взрывать себя. А он пойдет на что угодно. У него в глазах – смерть. Понял, что ваххабиты на Кавказе обречены, и действительно винит себя в гибели родных и невесты. И он пойдет на что угодно без всякого гипноза. А я – нет», – мысленно усмехнулась она.

Магомед сидел неподвижно.

«Скорей бы все закончилось, – думал он. – Я боюсь сорваться, когда слышу смех проходящих мимо людей, веселые голоса играющих детей, вижу, что все вокруг спокойны и довольны».

– Я ненавижу их всех, – по-чеченски процедил он.

«Он на грани срыва», – вздохнула Захра.

– Скорей бы все кончилось!.. – Магомед снова налил в рюмки коньяк. – Давай за тех, кто сейчас дерется против гяуров во всех странах мира.

– Аллах акбар, – проговорила чеченка.

– Может, ты все-таки разжуешь мне, что к чему и что почем? – вздохнул Мамалюк. – А то что-то непонятное. Приезжают эти двое, на кой-то хрен ты семью летуна обрабатываешь? Что за дела-то?

– Слушай, Колян, – недовольно ответил Антон, – какое тебе дело? У ваххабитов этих гребаных на нас компромата полно. Как мы с тобой товарищам по оружию горло перерезали, надеюсь, помнишь? – Мамалюк молча кивнул. – Нам еще бабки дают, а могли просто заставить: выбирайте – либо делаете то, что вам говорят, либо мы видеопленку в ФСБ отправим. И тогда сам понимаешь, что с нами было бы. Так что пей пиво и будь доволен.

– А может, сдернем куда-нибудь? – помолчав, проговорил Мамалюк. – Россия большая, бабок нам хватит. И хрен кто найдет.

– У тебя с башкой не все ладно, – усмехнулся Антон. – На кой хрен им нас искать? Отправят кассеты в ФСБ, и тогда…

– Верно, – со вздохом признал Мамалюк. – Заработали тогда бабок. Я как в плен попал, сразу сломался. Жить так захотелось, что и мать пришиб бы. Мне показали сначала на какого-то вертолетчика. Я его с ходу сделал. И им понравилось, что не куда попало ножом колол, а по горлу полоснул и в сердце. Потом пару месяцев в тренировочном лагере Урус-Мартана пробыл. В девяносто восьмом по их просьбе поехал контрактником. Да кому я все это говорю, ведь ты это же прошел. И знаешь, сначала ни страха, ни сожаления не было. А сейчас страх за горло взял и не отпускает. Вроде чего бояться-то – нам ничего не говорят, ни на что не настраивают. Просто встретить их, да вот еще этого летуна на кой-то хрен. Слушай, а не хотят ли они что-то вроде одиннадцатого сентября у нас устроить?

– Да я тоже про это думал, – кивнул Антон. – Но заставь ты Пашку на что-то спикировать на самолете!.. Он знает, что я его бабу трахал, и ни слова не говорит. Нет, тут что-то другое… Я сам ни хрена не въеду, но и рад этому. Не знаешь – легче жить. Эта парочка перестала выходить. Ночью на балконе сидят молча. Воздухом дышат. Правда, чех тренируется постоянно. Убийца гольный, глаза у него… – Он тряхнул головой. – Знаешь, в кино маньяков показывают, так этот вылитый.

– Да я это сразу заметил. Пустой взгляд у него. Давай врежем понемногу. – Мамалюк кивнул на стоявшую на столе бутылку водки. – Как вспомню про чехов, сразу бухнуть хочется. Как они меня били, когда я в себя пришел… – Он передернул плечами. – Наливай.

– Что-то с ним случилось, – прошептала лежавшая на кровати больная женщина. – Чувствую я это. Господи, – медленно подняв худую бледную руку, она перекрестилась, – прошу тебя, дай мне увидеть его. Не дай умереть раньше, Господи! – По ее впалым щекам покатились слезы. – Дай мне увидеть его.

Пакистан

– Значит, ты уверен в своем напарнике? – спросил Шарафутдин.

– Так тебе проверить его ничего не стоит, – усмехнулся Иван. – Он говорит, что был в Чечне у Бараева. Называл Касыма, Хохла, Казака, а ты их знаешь.

– Касыма в Афгане штатники за уши взяли, – вздохнул Шарафутдин. – Он сейчас в лагере вместе с талибами. Правда, передавали, что скоро штатники будут отдавать пленных тем странам, чьи граждане содержатся в американских лагерях, если, конечно, они на родине понесут наказание. А Касыма скорее всего на пожизненное упрячут. Он же покуролесил по Ичкерии. В Буденновске вместе с Басаевым был, на Дагестан ходил. В общем, покуролесил, – повторил чеченец. – А…

– Но узнать-то ты можешь, – перебил Иван, – что Валерка в Афгане был, за талибов воевал, факт. И в Ираке…

– Слушай, – чеченец понизил голос, – не хотел говорить, но слушай… Я не знаю, чего хочет этот Абу Саид. Он такой же Абу Саид, как я Петров Петр Петрович. Но что он хочет отомстить за убиенного в Ичкерии брата и за какого-то дядю, которого взяли в Москве фээсбэшники, точно. И он набирает себе команду. Что именно хочет делать, не знаю. Но что-то крупное. Я, говорит, устрою свой джихад России.

– А может, он за этот самый джихад России от кого-то большие бабки получит?

– Шайтан, – буркнул чеченец, – об этом я как-то не думал. Он и сам много денег в Ичкерию переводил. А потом перестал.

– Значит, он для этого и команду набирает? – предположил Иван.

– Точно, – кивнул Шарафутдин. – А за своего приятеля не беспокойся.

– Какой, на хрен, приятель! – отмахнулся Иван.

– О нем все узнают, если уже не узнали.

– Это когда же успеют? – усмехнулся Иван. – Прошло только двое суток. Мне порядком надоело здесь сидеть. Попытался выйти, не пустили.

– А чего тебе не сидеть? – хохотнул Шарафутдин. – Баб – пожалуйста. Вино, еда, ванна и все остальное. А сколько ты будешь здесь, не знаю. Я Абу все о тебе сказал. Он молчит. В общем, придется еще подождать.

– И что скажешь? – Валерий, лежащий на постеленном на каменном полу тонком одеяле, посмотрел на вошедшего Абу Саида.

Не отвечая, тот сел на лавку и бросил на грудь Валерия пакет. Тот, взяв, раскрыл и вытащил листок, на котором было написано по-русски: Воронежская область, поселок Таврово, улица Речная, восемь. Удивленно посмотрел на Абу.

– По этому адресу, – спокойно проговорил тот, – живет умирающая женщина, Анна Николаевна Соколова. Она очень хочет дождаться своего сына, Валерия Анатольевича Соколова. Ее муж застрелился в августе девяносто первого. Он поверил в ГКЧП и, когда понял, что это просто дешевый фарс, застрелился.

– Быстро у вас это делается, – усмехнулся Валерий. – Надеюсь, мой напарник не знает, что я…

– А ему ничего знать не надо. Почему ты воевал в Ичкерии против русских? Ведь…

– Я был на Русском острове, – вздохнул Валерий. – Курсантом разведдиверсионной школы, о ней никто не знает. Русский остров знаменит находившимся на нем дисциплинарным батальоном.

– Я знаю, что такое дисбат, – кивнул Абу.

– На втором курсе, когда произошла попытка сохранить СССР, Крючков, Язов, Янаев, Пуго создали государственный комитет чрезвычайного положения. Горбачева, который отдыхал на юге, лишили возможности…

– Это я тоже знаю, – улыбнулся Абу. – Я давно наблюдаю за Россией. Чтобы успешно воевать, надо хорошо знать своего врага. Продолжай.