Текст книги "Ковчег 47 Либра"

Автор книги: Борис Штерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Они плавают здесь испокон веков, – сказал Алекс. – Еще двести с лишним лет назад здесь плавали почти такие же, только они были дизельными – на мазуте. Возможно, какие-то из тех плавают до сих пор, только дизель поменяли на реактор.

– Ты вроде был уже здесь. Не доводилось плавать на таком утюге?

– Нет, я плавал только на веслах, как сейчас. Да и был я здесь только один раз с дедом. Мне было 12 лет, ему 82. Чувствуя, что слабеет, дед решил показать мне это место – оно для него много значило. Он за пять лет до того сплавал сюда в одиночку. По его словам, настолько вспомнилась юность, в таких деталях, включая мечты и мысли, что как будто состоялся диалог с самим собой шестидесятилетней давности.

– У твоего деда определенно были хорошие детство и юность, – сказал Джин. – Кстати, у меня ведь тоже русские корни, хоть я по-русски знаю всего с десяток слов. Я ведь на самом деле Кунин – где-то три или четыре поколения назад вторая буква «н» потерялась.

– Да, деду можно позавидовать. Он еще говорил, что в худшие времена грелся воспоминаниями, словно выделялось то тепло, которое он впитал тут, лежа на горячем песке. Я запомнил все лишь смутно – горы за рекой, запахи. Тоже ведь 60 лет прошло. И тоже как будто все оживает, хотя я, в отличие от деда, здесь не рос. Прямо-таки сверхъестественное место!

Друзья сидели на бревне, глядя на протянувшуюся по реке дорожку от садящегося солнца. Мало сказать, что они устали. Они были измотаны. Усталость от хорошей интенсивной работы приятна. Усталость от бесконечных дерганий, дрязг, от сыплющихся с разных сторон срочных дел, от неудач, от обещаний, которые не успеваешь выполнить, болезненна и разрушительна. Мало сказать, что друзья отдыхали. Они отмокали, отходили, оживали. Шел двадцатый год эпопеи Ковчега. Обычно крупный проект трудно начинать, но со временем дело как будто встает на рельсы – начинает катиться само собой, распределяется между участниками, каждый из которых знает свою роль. У Ковчега не было рельсов и, казалось, не могло быть. Все делалось впервые, везде прятался подвох, все неудачи были неожиданными и казались бесконечными.

Когда солнце село, издалека зазвучал протяжный гудок теплохода, низкий и щемящий, заполняющий все пространство, будто не от мира сего.

– Прямо метафизический сигнал! – Сказал Роланд. – Словно хочет нам сообщить что-то важное.

– Видимо, пытается нас подбодрить или вступиться за нас перед Космосом, – добавил Джин.

– Насчет подбодрить – сейчас сделаем, – вступил Алекс. – Значит, Конгресс США показал нам шиш – это все видели еще перед отъездом. Я попросил вас оставить все гаджеты дома – и правильно сделал. Но сам захватил на всякий случай салфеточку.

Алекс достал салфетку из кармана рубашки, расправил, щелкнул, поводил пальцем и торжественно прочел:

«Ассоциация виноделов Калифорнии выражает протест по поводу позорного решения Конгресса США отказать в выделении участка федеральной земли проекту „Ковчег 47 Либра“. Нам стыдно за представителей нашего народа, не понимающих ни смысла, ни значения величайшего дела в современной истории человечества. Мы выражаем поддержку участникам проекта – ученым, инженерам, рабочим, делающим сложнейшую работу ради далекого будущего человеческого рода. В знак поддержки мы направляем в распоряжение администрации „Ковчега“ десять тысяч бутылок выдержанного калифорнийского вина лучших марок».

– Вот это да! Прямо потеплело на душе…

– Интересно, а если бы канадские лесорубы поддержали?

– Мы бы построили из бревен целый комплекс в духе аудитории В 3. Впрочем, шутки в сторону. Это действительно замечательный знак. И он уже не единственный. Похоже, перемены пошли в глубину – все больше признаков народной поддержки. Виноделы – это серьезно! Двадцать лет назад они бы поддержали Конгресс, а не нас. Политики еще не знают, как относиться к Ковчегу, а народ уже осоловел от гомеостаза и начал просыпаться. Да и мы не зря мотались по миру со своими лекциями и выступлениями. И чего мы тут нос повесили… Алекс, помнишь, что ты говорил на ужине в В 3 про отчаяние в середине тяжелой дороги? Вот она и есть – середина.

– Ну как же, помню. Помню и то, что Джин говорил: надо долго жить, чтобы увидеть запуск. Мне уже точно не дожить. Ну, хоть бы вам с Джином…

– Да ладно, Алекс, на тебе еще воду возить можно. А помнишь ночь с лягушками, кузнечиками и звездами в Монгольском парке, когда и возникла идея?

– А как же! «Вакханалия жизни», «точка Омега», «у нас с собой было». Кстати, идею-то ты выдвинул, я лишь поддакивал.

– Я уж и не помню, кто первым сказал «А», да и не важно. Интересно вот что. Тот разговор имел огромные последствия. Благодаря ему мы решили действовать. Получается, что он изменил нашу жизнь, мобилизовал огромные средства и сотни тысяч человек, а впереди – куда более грандиозные последствия, если не сломаемся. А если бы небо не было столь звездным или лягушки бы молчали, или если бы у нас с собой не было? Разговор бы не состоялся или пошел бы не туда – и прощай Ковчег! Вот вам и причинно-следственные выкрутасы.

– Если бы да кабы! Идея давно носилась в воздухе. Даже в самых убогих научно-популярных передачах звучала иногда. Просто никто не удосуживался разобраться в задаче и решиться. Ну не мы, так кто-нибудь другой это сделал.

– Я думаю, это все равно бы сделали вы, чуть раньше, или позже, – заключил Джин. – Не звезды и лягушки, так море и птицы, не коньяк – или что там у вас было, – так красное вино. Вы к тому времени созрели для Ковчега, и никаких причинно-следственных выкрутасов.

– Давайте немного посидим молча, – предложил Алекс, – поглядим, как звезды зажигаются. Вон, самая яркая над горами, что это?

Самая яркая из звезд оказалась Марсом. Когда совсем стемнело, он стал настолько ярок, что от него по воде протянулась дорожка.

– Там ведь наши друзья, – сказал Роланд. – Йоран и другие. Как-то они там? Интересно, какое у них в колонии на Капри сейчас время суток?

– Сейчас посмотрю, – Алекс снова поводил пальцем по салфетке. – Десять утра у них.

– Давайте напишем что-нибудь Йорану прямо сейчас. Марс близко, минут за шесть дойдет.

– Не надо. Мы на отдыхе, он на работе. Йоран, кстати, большие реки видел только на снимках. Он же родился на Марсе. Нет у них там больших рек. Может быть будут через двадцать тысяч лет. А сейчас много чего нет.

– Зато у них нет жуликов, нет хамов и дураков. У них есть глупые от природы люди, но их дураками не назовешь – они стесняются своей глупости и изо всех сил стараются от нее избавиться. Хамы и наглые дураки есть только на Земле. Вот когда на Марсе появятся большие реки, там, вероятно, появятся и хамы, и жулики, и прочая шушера. Видимо, это и есть плата за просторы, красоты и голубые небеса.

– Что там у Йорана с командой по части муравьев? – спросил Джин.

– Движется. Они научили их цементировать гальку и песок, возводить из них купола, вынюхивать и собирать частицы заданных руд и минералов. Все это и на Марсе нужно. Пока у них не получается самовоспроизводство муравьев. Потом им на той планете придется возводить целый поселок и небольшие цеха. Тех, что можно привезти, тонн 10–20, не хватит. Решили, что отправят 10 тонн готовых муравьев и 30 миллионов чипов для новых. А делать новых будут на месте, для чего привезенным муравьям придется развернуть некое миниатюрное производство, которое и для других целей понадобится. Над этим они и бьются.

У Алекса в кармане что-то тихонько пискнуло. Он снова достал и расправил салфетку.

– Ого, послание от Йорана! Легок на помине. Видео… На что бы повесить салфетку, чтобы всем хорошо было видно?.. Ага, вот куст сзади, посвети сюда…

Алекс подвесил светящуюся салфетку, прищелкнув ее за углы к веткам, поводил по ней пальцем, и перед друзьями предстал Йоран.

– Привет, коллеги! У меня хорошая новость: малышкам исполнилось четырнадцать месяцев, они здоровы и веселы. Уже лопочут что-то. Если помните, несколько раз пришлось прервать эксперимент на восьми месяцах из-за самоподдерживающейся депрессии. Мы добавили лишь одно новшество – собаку. Не реплику собаки, а настоящую живую собаку, которую мы уже умеем репродуцировать автономно. До сих пор мы пытались совершенствовать кормилицу и реплики родителей. Дети быстро распознают, что кормилица какая-то неправильная, чужая. И сделать ее лучше невозможно. Виртуальных родителей усовершенствовали до предела. Таня Мейерс и Джо Сидоров просто герои – почти пять чистых лет записи, да и Ваксман ваш – гений. Ни единого слова невпопад, ни малейшей фальши. Но они – за стеклом. А тут – живая душа, теплое мохнатое доброе существо… Похоже, критический момент пройден – они начинают понимать, что говорят родители, дальше должно стать легче. Я уже не сомневаюсь – получится. Хотя работы еще лет на пятнадцать. А пока посмотрите маленький ролик.

В ролике дети ползали по здоровенной рыжей дворняге. Она перевернулась на спину, сложив лапы, одна из девочек села ей на брюхо верхом, другая легла рядом на спину, подражая собаке. За стеклом сидела голограмма Джо Сидорова. Когда сидящая верхом девочка стала колотить собаку, Джо сказал:

– Кэт, не надо бить Магду, собаке больно, лучше почеши ей пузо!

– Господи, как реплика Джо распознала, что девочка делает? – прошептал Роланд.

– Джо, видимо, успел как следует повозиться с детьми и собаками живьем под запись, – ответил Джин. – А вообще платформа имени Ваксмана творит чудеса. Сколько ни наблюдал ее работу – каждый раз ощущение мистики, чуда. Хотя, когда Роб объясняет, понятно, что никакой мистики нет. Но все равно не могу привыкнуть…

Магда из положения на спине дотянулась до лежащей рядом девочки и стала лизать ее в щеку. И тут Джек, смотрящий ролик вместе с остальными, заскулил, заголосил басом и рванулся к салфетке – видимо, ему захотелось присоединиться к Магде и детям.

– Стой-стой, – сказал Алекс. – Это очень далеко, – и успокоил пса, потрепав ему затылок.

– Так они играют часами, пока не устанут, – продолжил Йоран. – Никаких признаков стресса или депрессии. Ждем, когда Система примет решение открыть девочкам путь в большой вольер – пока туда может попасть только Магда. Между прочим, она потомок той своры, которую вы прислали нам в виде эмбрионов по запросу «большая рыжая дворняга». Мы сочли ее лучшей из марсианских разновидностей собак. Но вы на Земле можете вывести еще лучше. Обращаюсь к Джину: мобилизуй лучших кинологов. Или, если ты считаешь, что лучший из них, как его, Муха, уже у тебя работает, дай ему все, что пожелает. Собака становится ключевым элементом последнего этапа проекта. Ты, видимо, сам понимаешь, что нужно: железная психика, ангельское терпение, добродушие, интеллект. Еще собачье долгожительство, ну и любовь к человеку, особенно к детям, – само собой. Пусть дерзают! У вас еще много времени и денег, которые им покажутся сказочными. Вот пусть и сделают сказочное существо: собаку с крылышками за спиной. Это легче, чем вывести подобного человека. Ну, я прощаюсь. Берегите себя и, главное, отдохните. На вас, какими вы предстали в последних видеопосланиях, нельзя смотреть без слез – душераздирающее зрелище. Езжайте на природу в полный отрыв. У вас есть, куда…

Послание закончилось, все трое молчали, переваривая сказанное. Между прочим, Йоран тоже представлял собой не самое лучшее зрелище. Но все-таки этот момент действительно стал переломным. То ли сказалась хорошая новость от Йорана, то ли петиция виноделов, то ли просто очарование реки. Да, все оставались измотанными, но вдруг ощутили себя путниками, взошедшими на перевал, за которым ледник, долина, река, озеро, бескрайнее синее пространство в дымке – нормальная человеческая панорама, а не темный хаос, шевелящийся в глазах.

Джек быстро уснул и умиротворенно посапывал, остальные расстелили прямо на песке спальники и улеглись рядом с догорающим костром. Такого звездного неба они давным-давно не видели. Джин нарушил молчание:

– Неужели люди действительно смогут заселить эту светящуюся прорву? А может быть, она уже частично заселена какими-то разумными тварями?

– Не знаю, может быть, благодаря Йорану, а может быть, благодаря реке сегодня я перестал сомневаться, – ответил Алекс. – Если мы перепрыгнем на сорок седьмую, а потом еще куда-то, а потом те в свою очередь перепрыгнут в пару мест – пойдет экспонента, которую ничто не остановит. Время между прыжками, допустим, 30 тысяч лет, среднее расстояние – 20 парсек. Фронт заселения будет двигаться со скоростью полтора парсека в тысячу лет. Размер Галактики – 30 килопарсек. Значит, где-то за 50 миллионов лет вся она будет заселена – все пригодные для жизни планеты. Но это же ничтожное время! В несколько раз меньше времени оборота Солнечной системы вокруг центра Галактики. Почему же она еще не заселена кем-то другим? Иначе мы бы не находили одну за другой пригодные для жизни, но безжизненные планеты. Иначе бы эта прорва не молчала как рыба.

– Неужели мы здесь первые? Сколько тут звезд – больше ста миллиардов! Или хуже того, мы единственные и во времени? Как-то не по себе становится, когда думаешь об этом.

– Если мы первые или тем паче единственные – вся эта «светящаяся прорва», как выразился Джин, смотрит на нас с надеждой, так что выше голову!

– Эй, эй, парни, – отреагировал Алекс, – снизьте пафос. Ощущение своей исключительной важности еще никому не помогло довести дело до конца. Лучше ощутите свою микроскопичность в сравнении с тем, что наверху пред нами. Это дисциплинирует.

– Роланд, объясни дремучему биологу, что случится со всем этим великолепием через сотни миллиардов лет. Через десятки миллиардов я знаю – все это потускнеет, но останутся красные карлики, у которых можно жить. А дальше?

– Самые мелкие карлики дотянут и до сотен миллиардов. Дальше, если повезет, в нас в очередной раз врежется какая-нибудь галактика местного скопления и наступит ренессанс – новые миллиарды звезд из-за сжатия межзвездного газа. Но потом снова все погаснет – жизнь в нынешнем виде на временах в триллионы лет обречена. Есть другие варианты – приспособиться к остывающей Вселенной, остывая самим. Если придерживаться правильной стратегии, жизнь, меняя физическую форму, может существовать вечно. Но есть еще одна интересная возможность. Темная энергия оказалась квинтэссенцией…

– Что?!

– Неужели не слышал, что такое темная энергия?

– Слышал, это то, что заставляет Вселенную расширяться с ускорением. Хотя не понимаю, как. Но квинтэссенция?!

– Ну, это простейшие дифуры надо писать, чтобы объяснить. Во-первых, темно, а во-вторых, лень. Попробуем так. Если темная энергия – весящий вакуум (а весит она один грамм в кубе с ребром сорок тысяч километров), то ее плотность не меняется со временем. Тогда темная энергия будет распирать пространство неограниченное время. Наше скопление галактик никуда не денется, оно связано тяготением. А соседние скопления улетят за горизонт – через десятки миллиардов лет их нельзя будет наблюдать в принципе. Но еще во времена моего детства определили, что темная энергия не вакуум, ее плотность меняется со временем – уменьшается. Как определили? До посинения наблюдали далекие галактики, калибровали абсолютную яркость по всяким сверхновым и прочим стандартным свечам, строили диаграммы Хаббла. И выяснили, что плотность темной энергии уменьшается со временем. Значит, она не вакуум, а физическое поле, самое простое, какое можно придумать, – скалярное, но непонятной нам природы. К нему и прилепили это пышное слово «квинтэссенция». Так вот, это поле будет ослабевать, потом начнет колебаться и рассыпаться на некие новые частицы, тоже неизвестной нам природы. Возникнет новая физика и Вселенная заполнится новым содержимым. Кто знает, может быть появится и новая жизнь – гигантских размеров, ничтожной плотности, невообразимо медлительная, при немыслимо низкой температуре.

– А что будет со старым содержимым?

– Оно никуда не денется – просто не почувствует метаморфозы. Будут сосуществовать два уровня материи. Наш уровень с точки зрения нового мира превратится в жуткую экзотику. Остывшие небесные тела с точки зрения той Вселенной будут немыслимо плотными компактными образованиями, от которых лучше держаться подальше. Но это все – гадание на кофейной гуще. Мы не знаем, какая физика появится после выгорания квинтэссенции. Знаем только, что момент выгорания будет чем-то вроде нового Большого взрыва с точки зрения тех, кто, возможно, там появится на новом уровне физики.

– Давайте спать что ли. Неужели вам мало сотни миллиардов лет?

Через три дня пришло время уплывать. Когда сбор был закончен, байдарки загружены, вдруг уперся Джек. Он ни за что не хотел уезжать. Он скулил и ни в какую не шел к лодке. Он ложился и переворачивался на спину. Он отбежал к кустам и печально заскулил. Он как будто пытался сказать: «Вы куда? Наконец-то нашли кусочек рая, где мне можно бесконечно носиться по песку и прыгать по воде на отмели, поднимая брызги, а вам бесконечно глядеть на реку и на звезды по ночам и думать. Чего еще надо человеку и собаке?!» Остался единственный способ – сесть в лодки и отплыть. Джек понесся к воде и поплыл к лодке Алекса, потом его, тяжеленного, втроем с двух лодок вытаскивали из воды, рискуя перевернуться.

Не только Джеку было грустно покидать это место, затерянное вдали от привычных маршрутов героев повествования. Каждый понимал, что вряд ли попадет сюда снова. Они были далеко не первой молодости, достигнув стадии, когда человек становится все тяжелее на подъем, когда обнадеживающее «когда-нибудь», как правило, оборачивается приговором «уже никогда».

Но невозможно до бесконечности возвращаться туда, где было хорошо или стало легче.

Да и не надо – достаточно помнить, и жизнь станет шире и глубже.

Чтобы благополучно добраться до некоего логичного эпилога, повествование вынуждено перескакивать через большие временные промежутки, опуская важные вещи. Вместо нити получается пунктир, а что делать?

Приходится опускать историю о том, как были одержаны первые тактические победы над чиновниками и взяты в аренду искомые просторы полупустынь. Пропускаем и описание циклопических сооружений, таких, как гигантские оранжереи с бескислородной атмосферой, где росли маты из водорослей, и других, где скалы зарастали генномодифицированными лишайниками и мхами, и третьих, где поверх спрессованных слоев стволов и листьев громоздились быстрорастущие травянистые заросли. Или историю рейса экспериментального зонда со штопором Роланда к поясу Койпера и обратно за полтора года.

Невозможно даже описать масштаб работы – она состояла главным образом из рутины, творящейся в тысячах лабораторий, цехов, офисов, разбросанных по всему миру – как представить себе повседневный труд миллионов человек? Пропускаем и то, как наши герои постепенно старились, теряя силы, но не теряя способности смеяться и подшучивать над своей немощью.

Пропустив целую эпоху, перескакиваем на двадцать лет вперед. На двадцать лет, за которые утекло много воды, за которые мир пережил очередной подъем и успел чуть выдохнуться. Перескакиваем – и останавливаемся на грустном, но, увы, неизбежном событии.

Алекс был бы рад

Алекс умер, когда ему было 93 года. Последние пару лет ему отказали ноги, он меньше появлялся на людях, покинул все посты, но работать стал едва ли не больше. Его главным делом была собственная реплика – инструмент общения с людьми 47 Либра b через много тысяч лет. Алекс верил, что у них будет немало вопросов к нему. Он начал потихоньку записываться на платформу Ваксмана еще много лет назад, но раньше не хватало времени для систематической работы над репликой. Сейчас он тратил все свое время на разговоры с тысячами людей, пусть удаленно, но начистоту. С утра садился перед экраном и телекамерой, соединялся с кем-то в произвольной точке земного шара или с целой аудиторией, рассказывал, отвечал на вопросы, спорил – все записывалось и обрабатывалось. К середине дня он уставал. Послеобеденный сон восстанавливал работоспособность, и тогда Алекс говорил сам с собой – с репликой, проверяя свое второе «я» на вранье, на невнятность и на фальшь.

Вранья почти не было, а вот невнятность и фальшь порой проступали. Реплику не исправишь, не подредактируешь – это твоя модель, она чем-то сродни репутации. И приходилось Алексу снова и снова говорить и спорить с людьми, избегая фальши, – зарабатывать свою достойную реплику.

Фальши становилось все меньше, но силы покидали Алекса. Он почувствовал, что начинает разваливаться, и попросил Роланда, Джина и Билла Пака зайти к нему.

– Так, друзья, я все чаще слышу настойчивые стуки с той стороны – мне пора. Тут уж ничего не поделаешь. Да и свои основные дела я сделал. В деле окончательного вылизывания Ковчега я буду только мешать. Оставляю вместо себя вполне вменяемую реплику для загрузки на Ковчег. Я постараюсь умереть в теплое время года, чтобы вы могли меня достойно проводить. Если не успею до середины октября, буду изо всех сил тянуть до весны.

– До которой весны?! Ты еще на моих похоронах спляшешь в своей коляске!

– До следующей, Роланд, до следующей. Все системы отказывают одна за другой, разве что голова еще держится. Почти что голова профессора Доуэля.

– У тебя еще руки вполне – стучишь по клавиатуре, как заправская секретарша. И рот функционирует, дай боже. Ты лучше Стивена Хокинга, вспомни.

– У Хокинга нормально работали внутренние органы – сердце, печень, легкие. А у меня уже одна труха. Иммунитет ни к черту. Так что либо до середины октября, либо тянуть до ближайшей весны. Лучше скажи, как ты представляешь достойные проводы. Угадаешь или нет?

– На лафете от тяжелой орбитальной ракеты AX, запряженном в цуг из шестидесяти четырех индийских слонов. Вот тебе достойный катафалк.

– Все-то тебе издеваться. Так и не остепенился… Значит так: никаких могил, гробов и попов, прости господи. У меня клаустрофобия – не хочу в гроб даже в виде трупа. И могилы мне не надо с памятником – я и так достаточно наследил в мире, чтобы еще и памятник. Не надо! Значит, так. Тело сжечь! Это гораздо гигиеничней, чем гнить в могиле. Дальше слушайте внимательно. Все собираетесь в аудитории B3. В качестве исключения моя жена и Роланд могут быть доставлены вертолетом.

– Меня-то за что вертолетом? Дотащусь, не сомневайся, заодно и тропу песком посыплю. Мне с моим артритом проблематичней спуск. Надо будет на обратном пути привязать ко мне сзади на веревке тяжелый плоский предмет, чтобы снять нагрузку с коленных связок.

– По традиции там наверняка кто-то один допьется до бесчувствия – вот тебе и тяжелый плоский предмет. Но слушайте дальше. Арендуйте двухместный самолет в клубе. За штурвал сядешь ты, Билл, ты у нас теперь главный начальник, и лицензия пилота у тебя есть. Второй, с урной, – мой старший сын, Ник. Когда все соберутся, Билл вылетает из Хатгала‑2, подлетает к В 3, делает над ней три круга, машет крыльями, а сын высыпает над вами пепел. А вы все радуетесь и отмечаете благополучное завершение моей бурной жизни. Вот так. Детали – по своему усмотрению. Единственно о чем жалею, что сам не смогу полюбоваться этим праздником.

Алекс не умер до середины октября и тянул, как мог, до весны. Он перевыполнил свое обещание и дожил до начала июня. Умер во сне от обыкновенной простуды, запустившей цепную реакцию необратимых поломок.

Официальное прощание состоялось в колонном зале штаб-квартиры Ковчега, бывшем главном здании физфака. Оно было представительным, содержательным и по-своему трогательным, но мы пропускаем его ради менее традиционного события.

День неофициального прощания был назначен на 12 июня – через неделю после смерти. При выборе даты не принимались в расчет никакие традиции – только прогноз погоды.

На тропе к аудитории В 3 появились люди с рюкзачками – они выглядели примерно так же, как те, что сорок лет назад шли на мозговой штурм. Только средний возраст сильно вырос. И теперь их было гораздо больше. Шли и ветераны – большинство участников того штурма были живы и могли самостоятельно передвигаться, в том числе и в гору. Понятно, что скорость подъема в среднем падала с возрастом. Роланд был одним из самых медленных – он поднимался сначала по принципу: «20 шагов, 15 вдохов на месте», потом «15 шагов, 20 вдохов». С Роландом шел Джин, которого такой темп вполне устраивал, и Володя Дрейк, который в свои 68 лет мог бы подниматься быстрее, но предпочитал хорошую компанию и радовался, когда обгоняющий народ выкрикивал «Слава ветеранам!». Роб Ваксман вышел раньше и был далеко впереди. Стефан Муха с женой, младшим сыном и со своим уже стареньким Арамом, одним из многочисленных внуков Ноя, вышел, наоборот, позже, но передвигались они довольно быстро и настигли ветеранов на полпути. Стефан предложил Роланду Арама в качестве тягача. Тот не отказался – ему соорудили обвязку из длинного поводка, и гордый патриарх Арам потянул в гору счастливого ветерана Роланда, да так, что Джин стал ворчать и в конце концов отстал. Его подождали на смотровой площадке, устроенной на скальном выступе.

Джин, едва появившись из-за поворота тропы, разразился новой порцией брюзжания:

– Вот, старость, черт бы ее побрал! Сидишь там внизу и не понимаешь, в какую клячу превратился. Лет пять уже не поднимался сюда. Раньше, когда строили аудиторию, бегом мог подняться.

– Знаешь, Джин, мне кажется, гораздо важнее, если способен вползти сюда в восемьдесят с чем-то, чем вбежать в тридцать, – отреагировал Роланд.

– Даже если так, сейчас мне от этого не легче. Давайте еще посидим здесь, полюбуемся. Арам, дай лапу! Аромат-то какой! Лиственницы не так давно распустились…

Людей пришло в десятки раз больше, чем могло поместиться в аудитории В 3, – тысячи человек. Народ расположился выше по отрогу, рассредоточившись на альпийском лугу. Где-то здесь были пятеро из восьми внуков Алекса и девять из двадцати правнуков. Здесь находились десять его учеников из одиннадцати. Одиннадцатый, Билл Пак, отсутствовал, выполняя задание. Люди сидели на скалах, на ковриках, лежали на траве. Из рюкзачков достали еду и выпивку, кто-то накрыл стол на камне, кто-то – на раскладном столике, кто-то – на траве, общего стола не было, да и быть не могло. Зеленый отрог с выступающими серыми скалами покрылся множеством разноцветных пятен – гигантский хаотичный пикник. Снизу из леса поднялись два ворона, нервно прокричали «крук-крук» и спланировали обратно в лес – они за свою двадцатилетнюю жизнь не видели ничего подобного и не знали, как к этому относиться. Зато набежали хомяки, знающие, как к этому относиться, и встали столбиками, выпрашивая еду. Они делали это многими поколениями – благодаря визитерам В 3 у них развилась своеобразная культура попрошайничества, неведомая хомякам других отрогов.

Люди ходили туда-сюда – от «стола к столу», искали знакомых и находили на каждом шагу, в том числе давным-давно затерявшихся:

– Роза, ты ли это? Привет, дорогая! Да ты помолодела за все эти годы! Четыре внука?! Вот это да! А как Паоло поживает? Весь в своих эмбрионах? А внуками хоть интересуется? Эпизодически… Ну и на том спасибо. Мы вон у той скалы – заходи.

– Ого, Чак, привет! Черт возьми, двадцать лет тебя не видел! Ты где сейчас? На Био? Что делаешь? Фитоэкспансия – то есть ты теперь у нас сеятель? А я по-прежнему в радиационном материаловедении. Боремся за долговечность. Сколько времени, по-твоему, будет функционален сверхпроводящий соленоид биозащиты? Обижаешь! Порядка миллиона лет при такой же интенсивности космики, как в Солнечной системе. Зачем миллион лет? Потому что миллион лучше, чем сто тысяч. И потом, чем черт не шутит, вдруг через миллион лет кто-то захочет воспользоваться частями Ковчега, болтающимися на орбите. Конечно, заскочу. Записывай мои координаты.

– Простите, вы случаем не Хенк Орли? О, как рад тебя видеть! Сорок лет прошло! А ты узнал? Да, да, он самый, Уно Бьорн! Ну тебя-то легко узнать, вся Сеть в твоих портретах, а вот как ты меня узнал? Да ладно, не изменился… разнесло в полтора раза. Чем занимаюсь? Кидаем из космоса кирпичи по две тонны, спускаем на парашюте и попадаем в двухметровое яблочко. Да, ты прав, – мужская работа. О, смотри! Кажется, летят.

Действительно, послышался шум мотора.

– Вон-вон, смотри туда, левее вон той горы!

Действительно, со стороны долины к В 3 приближался двухместный спортивный самолет. Он, как было предписано, сделал три круга и помахал крыльями. На четвертом круге передний пилот отодвинул колпак и высыпал из металлического цилиндра пепел Алекса. Небольшой эфемерный шлейф быстро рассеялся. Люди встали. Встали на камнях, на скалах, на траве. Никто заранее не знал, что они сейчас будут делать. Скорбно наклонят головы в молчании? Да нет. Они стали размахивать руками, кепками, снятыми рубашками – молча чуть грустно улыбаясь. Вероятно, так провожали дальние морские экспедиции в XVIII-XIX веках – когда корабль отплыл, тебя, машущего, еще видят, но уже не слышат.

На открытой веранде здания В 3 установили мощные динамики и свободный микрофон, к которому выстроилась очередь. Люди рассказывали забавные истории про Алекса, вспоминали его слова, провозглашали тосты. На альпийском лугу над аудиторией В 3 не было траура. Алекс был бы доволен.

Высоко над горами пролетел небольшой турбовинтовой самолет. Никто не обратил на него внимания, а минуты через три какой-то парень закричал:

– Смотрите, никак парашютист к нам направляется?

И правда, высоко в небе показался красный парашют-крыло. Еще через минуту самые зоркие разглядели, что на парашюте спускаются двое.

– По логике вещей это могут быть Уильям Пак и Николай Селин, – предположил Хенк Орли.

Это, конечно, были они. Парашютом управлял Билл. Тандем приземлился прямо на веранду. Билл, даже не отстегнув стропы, направился к микрофону, ведя с собой на привязи улыбающегося Ника.

– Я прошу прощения за столь экзотическое появление. Дело в том, что нам хотелось поскорей вернуться, но подъем занял бы два часа, а прибытие на вертолете противоречит уставу В 3 – не спортивно. Вот мы и выбрали быстрый и спортивный путь. Я смотрю, праздник в самом разгаре, и вам тут хорошо. Должен сообщить, что именно это и завещал Алекс. Чтобы мы, цитирую, «Как следует отпраздновали благополучное завершение его долгой и бурной жизни». Поэтому продолжаем в том же духе!

Народ выпивал, закусывал, знакомился, спорил. Каждый был в кругу старых или новых друзей. А если бы и нашелся кто-то неприкаянный, бродящий среди огромного пикника, его сознание выловило бы из шума немало интересного и неожиданного: