Текст книги "Русь залесская"

Автор книги: Борис Тумасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Через короткое время Гаврила вернулся с подводой и другим мужиком, уложили деда на телегу, освежевали медведя.

– Ай да парень, гляди, какого свалил, – не переставал восхищаться Гаврила. – Поди, когда увидел, от боязни сердце зашлось.

Деревня была небольшая, семь дворов. Все сошлись поглядеть на убитого медведя.

– Бабы, – приказал Гаврила, – разжигай печи, грей воду, всем мяса достанется.

В избе у Гаврилы хозяйничала девчонка лет четырнадцати. Русая коса, переброшенная через плечо, толстой плетью легла по белой холщовой рубахе, украшенной красной вышивкой, шею обвила нитка сердоликовых бус.

– Дочка моя, Василиска, – пояснил Гаврила. – Она у меня хозяйка, мать схоронили.

Василиска с любопытством взглянула на Данилку большими синими глазами, засуетилась, принесла подушку, подсунула деду под голову.

– Оставайся ты, дед, у нас, – предложил Гаврила. – Куда те до Москвы плестись. Да и ты, Данило, живи тут.

Данила посмотрел на деда, тот покрутил головой:

– Я-то и верно не дойду, чую и сам, а тебе, касатик, прямая дорога в залесскую Русь, на Москву. Слух был, в людях там нужда великая. Глядишь, и ты, касатик, место себе сыщешь.

– Место, дед, найдётся, да будет ли дело, – посомневался Гаврила.

– У Москвы, что у доброй мамки, для всех дело найдётся. Иди, касатик. Чую там твою удачу. А я уж тут доживать буду…

Василиска тем часом свежатины отрезала, печь затопила. Данилка нет-нет да и глянет на Василиску. До чего ж проворная!

А у Василиски глаза лукавые, так и следят за Данилкой. Краснеет парень, но в душе радостно, понравилась ему Гаврилина дочка.

Ночь Данилка спал беспокойно, часто просыпался. Перед утром забылся, и приснилась ему мать. Только глаза у неё почему-то были точь-в-точь как у Василиски – синие. Незаметно мать растворилась в тумане, и на её место встала Василиска. Она смеялась и заглядывала Данилке в лицо. Потом они с Василиской очутились в Москве, и была та Москва похожа на Рязань…

Через неделю Данилка ушёл из деревни один. Рубашка и порты были выстираны и заштопаны заботливой Василиской, за плечами болталась котомка с едой.

За порогом попрощался с Василиской. На длинных ресницах девчонки блеснули слёзы. Данилка покраснел. Стараясь скрыть смущение, сказал грубовато:

– Ну чего там, не пропаду, чай, на медведя страшней было идти, – и, не сказав больше ни слова, широко зашагал вслед за солнцем.

* * *

Москва встретила Данилку воскресным праздничным перезвоном колоколов, резными боярскими теремами, гомоном торговых рядов. Отроду не видел Данилка столько товаров. И откуда такое взялось? А разложены товары все по рядам: тут тебе лавки оружейников и бронников со своими саблями и шестопёрами, стальными шлемами да кольчугами; ювелиры с золотым и серебряным узорочьем; сапожники с разной обувью – сапогами с короткими голенищами, мягкими черевиками и даже кожаными лаптями. Обувь всё большей частью нарядная, с загнутыми кверху острыми носками и тиснёными головками, на каблуках и без каблуков. На носках и каблуках украшения металлические – бляхи и скобы, да для крепости железные подковки набиты.

У съестных рядов пахнет щами и пирожками. Данилка проглотил слюну.

Увидел он и гостей иноземных, с германских земель и далёкого Востока.

Проехал отряд дружинников, кони один к одному вороные, на доспехах солнце играет-переливается.

Придерживая котомку, Данилка вошёл через башенные ворота в Кремль, долго разглядывал отливающие разноцветной слюдой княжеские хоромы, прошёл к недостроенным белокаменным стенам церкви. Вокруг высились горы камня, штабеля брёвен, стояли бочки с гашёной известью. Десятка полтора мужиков, в измазанной раствором одежде, сидели вокруг большого казана.

– Эй, парень, ходи до нашего котла! – окликнул Данилку стриженный в кружок рыжебородый артельный староста. – Садись!

Артельные мужики подвинулись, уступая Данилке место. Староста вытащил из-за плетённых накрест оборов деревянную ложку, протянул Данилке:

– Хлебай!

Данилка с жадностью набросился на еду. Щи густые, наваристые, с говяжьим потрохом. Давно не ел таких…

День был воскресный, нерабочий, и мужики после обеда разошлись кто куда. Данилка держался рыжего старосты. Он уже знал, что это сбились в артель смерды из ближних сел и по велению князя строят они церковь из камня.

Весь конец лета и осень строил Данилка. Подносил брёвна и камни, размешивал раствор.

Артель ему попалась хорошая, дружная, и кто знает, как бы сложилась жизнь у Данилки, если бы не обратил на него внимание чернобородый цыгановатый бронник.

Однажды, когда он проходил мимо, Данилка нёс на плече тяжёлый жбан с раствором. Бронник остановился, залюбовался.

– А ну, добрый молодец, дай-кась я взгляну на тебя.

Чёрные как угли глаза внимательно посмотрели на Данилку.

– Как зовут тебя?

– Данилкой кличут. – И он, не снимая с плеча жбан, остановился.

– Крепкий молодец, крепкий, – разговаривал сам с собой бронник. Потом спросил: – А бронником желаешь, научу?

Данилка растерялся от неожиданности, а мастер напирает:

– Ну так чего молчишь? Коли желаешь, возьму. Люба мне твоя сила.

Данилка поднял глаза. Там, на стенах белокаменного собора, работала артель. Жаль расставаться с ней. Хорошие мужики… Не заметил, как подошёл староста, сказал:

– Ходи, парень, не думай. Ремесло в руках будет. А нас держаться не след. Мы, смерды, кончим своё дело – и по сёлам.

С той поры поселился Данилка за Яузой в усадьбе бронника по имени Олекса, у самого берега реки. В просторном пятистенном доме с дощатым полом и большой глинобитной печью жила многочисленная семья мастера. Данилке отвели место в мастерской, небольшой, крытой дёрном избе, а постелью служил длинный верстак. Была ещё у Олексы лавка на Зарядье. В ней торговал он по воскресным дням кольчатыми рубахами да мечами булатными.

Данилка же в воскресные дни гулял по Москве или уходил в лес за грибами и ягодами. Зато в будни он с утра допоздна помогал Олексе, присматривался.

А мастер Олекса искусный, на его кольчуги спрос не только в Московском княжестве, но даже в самом Великом Новгороде. Учил он Данилку терпеливо, показал, как собираются мелкие кольца одно к одному, как ставятся змеиные головки-заклёпки. Удивлялся Данилка, как ловко вяжет стальные рубахи Олекса, и ещё замечал, что каждую десятую кольчугу делает мастер хуже, и заклёпки слабее, и закалка не та. То же и с мечами: булат не булат, а так, обычная сталь.

Однажды не выдержал, полюбопытствовал, но Олекса сердито обрезал:

– На роток накинь платок.

А потом, смягчившись, пояснил:

– Смекать надо, ведь каждая десятая рубаха, десятый меч в Орду данью идут!

А вскоре стал Данилка свидетелем, как татарский баскак объезжал дворы, собирая дань-выход.

Баскак заходил в каждый дом, и оттуда выносили все, кто чем хану обязан. Тут были и холсты, и утварь, и оружие, и много иного, что брала Орда с Руси.

Подушную дань грузили на неуклюжие двухколёсные телеги с высокими бортами, баскак делал пометку в переписной книге, и телеги со скрипом следовали дальше. Побывал баскак и у Олексы. Хитрый мастер и приправил ему мечи да кольчуги слабой закалки. А после баскака собирал оброк княжеский тиун. Олекса самолично выбрал лучшие мечи и рубахи, отнёс на телегу, достал из кованого ларца мешочек с деньгами, из рук в руки передал тиуну.

А Данилке сказал многозначительно:

– Смекать надо…

Глава 3

В КЕЛЬЕ У ЛЕТОПИСЦА.

О ЧЁМ ДОЛЖНА ПОВЕСТВОВАТЬ МОСКОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ.

Лет за тридцать до княжения Ивана Даниловича Калиты вниз по Москве-реке, на её правом берегу, монашествующие братья отстроили монастырь и назвали его в честь тогдашнего московского князя Данилы Александровича Даниловским.

Церковь и кельи с хозяйственными постройками огорожены тыном. К монастырю смердами из ближних сел и деревень протоптана не одна дорога. Они снабжают братию снедью, приносят мирские вести.

День и ночь в тёмной келье книжника и грамотея летописца отца Власия горит лампада, освещая бледное чело старца, седые космы и взлохмаченную бороду. Лихорадочно поблескивают глаза летописца. Скрипит в его руках перо, и на пергамент ложится слово за словом.

Вот отец Власий на мгновение задумался, перевёл дух и, снова обмакнув перо в глиняную чернильницу, принялся за труд.

«…И с тех времён, от Ярослава Мудрого, пошло неустройство на Русской земле. Разошлись князья по отчинам, друг ко другу котору затаили. И начали княжьи рати пустошить Русь. А были те раздоры злому хану подмога. Полонил хан Батыга Русь и наложил на неё выход великий.

От этого ордынца да княжьих разбоев розно бредут крестьяне в залесскую Русь, под руку князя московского… И доселе та усобица меж князьями, распри. Князь тверской на князя московского, князь рязанский на князя суздальского, всяк великий стол норовит урвать…

И довела княжья котора, что Полоцк да иные города русские и сёла Литва захватила, а с другой стороны Орда Русь грабит. Князья же тверские, корысти ради, руку Литвы держат…»

– Прости мя, Всевышний, коли пишу что не так. Не зрю аз дел мирских, а дохожу до них мыслию.

Он надел клобук, толкнул низкую дверь и, пригнувшись, вышел во двор. От яркого мартовского солнца зажмурился, постоял немного и, заметив у ворот игумена в окружении незнакомых мужиков, незаметно подошёл к ним.

Мужиков привёл один из тех бортников, что снабжали монахов мёдом. Они смиренно молчали, предоставив говорить невысокому мужику, одетому в стоптанные лапти и рваную рубаху.

Отец Власий прислушался.

– Дозволь, отец игумен, поселиться рядом с твоей обителью. Земля тут есть, а мы уж её распашем и хлебушком засеем. Ты только помогай.

Отец игумен повёл хитрым взглядом по мужикам, вкрадчиво спросил:

– Чем вам наша земля приглянулась? Поле невелико, а то один лес. Может, сыскали б где место иное для вырубки?

Мужики в один голос взмолились:

– Помилуй, отче, не осилим вырубить, от ног отбились, с самой Рязанщины идём, ордынцы вконец разорили, и сеять нечего. Поимей жалость.

Сложив руки на животе, игумен блаженно кивал головой, долго молчал, потом сказал:

– Ладно, дети мои, селитесь, да только, чур, с уговором, братия наша тут лес корчевала, а вам теперь надлежит помощь монастырю всякой снедью и овощами оказывать. Да коли бортничать начнёте, то и мёдом не откажите…

«Греха не боится, – подумал отец Власий. – То же окрестные мужики вырубку сотворили».

Низко поклонившись, мужики удалились гурьбой. Только теперь игумен повернулся к летописцу, подозвал:

– Отец Власий, преблагой владыка велел отпустить тебя к нему. Поспешай, митрополит ныне в Москве.

* * *

«…И повелел мне преблагой владыка, митрополит Пётр, описать, откуда есть пошла земля Московская, кои князья её укрепили и как стоят они за Русь. Не лёгок сей труд, но во всём уповаю на волю Божию. Не мудрствуя от лукавого, многолетния старания безвестных иноков, кои поведали нам о начале Москвы, пусть рассказывают за меня. Аз же, грешный раб, повествую с их писаний…

…Иде князь Юрий, сын Володимира Мономаха, воевать Новгородскую волость. И взял он град Торжок и всю Мету. А Святославу, князю черниговскому, повелел воевать Смоленскую волость. Пошёл Святослав вверх по Протве и взял он люди голядь и немалый полон.

Юрий же послал к нему со словами: «Приди ко мне, брате, в Москву».

Святослав приехал к нему с сыном Олегом и малой дружиной. Аще ходил с ним Володимир Святославич, князь рязанский.

И встретились они с Юрием на Москве, и был у них пир большой и великая честь князьям…

А в лето 6655[3]  [3] В 1147 году.


[Закрыть]заложил князь Юрий близ того места на устии Неглинны, выше реки Яузы, там, где стояло село боярина Стефана Кучки, сына Иванова, град мал, деревян и нарече его Москва…»

Один за другим откладывает исписанные пергаментные свитки летописец отец Власий. Немало повествований, хранившихся в богатой библиотеке митрополита Петра, перечитал он в поисках необходимых сведений. Описал отец Власий и Батыево нашествие, стеревшее Москву с лица земли, и то, как, «отдохнув» от великого разорения, Москва застроилась, накапливала силы.

И даже набег татарского царевича Дудени не сумел остановить её рост.

На отдельном свитке поведал летописец о княжении на Москве Данила Александровича, сына Александра Невского, с которого начинается история Москвы как самостоятельного княжества…

В писании минула весна, скоро и лету конец. Живёт отец Власий по-прежнему в Москве, на митрополичьем дворе. Мало спит, не ведает покоя. Торопит его митрополит Пётр, спешит, пока жив, увидеть Московскую летопись.

Однажды митрополит, поддерживаемый под руки дюжими монахами, спустился в подклеть, где трудился отец Власий, и, сев на лавку, потребовал себе первый свиток.

Отец Власий смиренно стоял у двери. Бескровные губы митрополита шевелились беззвучно. Но вот он поднял глаза, и гневен был его взор.

– Как смел ты, книжник и грамотей, мыслить, что пошла Москва от смертных людишек Кучковых. Москва, – митрополит пристукнул посохом, – ведёт свои лета от внука Ноя, Мосоха, сына Иафета, коий поселился с женой своей Квой у устья реки Яузы. От сих имён – Мос и Квы – и назван сей град – Москва. О сём и летопись должна повествовать.

Глава 4

САГИР-ХАН УВОЗИТ ВАСИЛИСКУ.

В КОЛОМНЕ

После ухода Данилки дед прожил недолго. Похоронили его на погосте за деревней, и снова Гаврила с Василиской вдвоём. Гаврила и другие смерды то в поле, то на охоте, а Василиска дома, на хозяйстве. Так и мелькают день за днём.

Гаврилина деревня принадлежала рязанскому князю. Раз в год, поздней осенью, наезжал княжеский тиун, собирал оброк зерном да мехами, холстом да кожами и отбывал в Рязань.

Приезжал по первой пороше, а тут заявился нежданно-негаданно, ещё обмолотиться не успели, и потребовал оброк непредвиденный. Удивились смерды, зароптали. Княжеский тиун прикрикнул на них, а Гавриле пояснил, что нужно всё это князю Ивану Ярославичу, прикупает он сельцо новое у князя пронского.

Забрал тиун все, что бабы наткали за год, по клетям выгреб до последнего зерна, приговаривая: «Скоро новое будет», – а уезжая, пообещал вернуться к Покрову.

Пригорюнились бабы, а Гаврила сказал мужикам:

– Повадился волк овец таскать, не отстанет, пока всех не перережет. Мыслю я, свет велик, и надобно место сыскать, куда бы не дошёл тиун.

– У княжеского тиуна руки длинные, всё одно сыщет, – возразил молодой худощавый смерд Демьян.

– Не сыщет, в лес уйдём…

Недолго собирался Гаврила. Положил в торбу лепёшек, котелок, сунул за пояс топор, взял в руку рогатину и, поцеловав Василиску, раннею зарею отправился в дорогу.

Минула неделя, другая. Ждёт Василиска отца, выглядывает.

А погода заненастилась. Заволокло небо тучами, моросящий дождь нудно сыплет в затянутое бычьим пузырём оконце. Развезло дорогу.

Глухо шумит лес, обвисли до самой земли тяжёлые еловые лапы, и кап-кап – звонко отстукивает дробь по листьям берёз и осин. Попрятались от ненастья в чащобу звери и птицы, пережидают.

В один из таких дней возвращался в Орду московский баскак, одноглазый Сагир-хан. Чавкает под ногами грязь, лошади забрызгались по самое брюхо, Сагир-хан прикрыл глаз, и не поймёшь – спит он или не спит. Малахай из верблюжьей шерсти промок насквозь, дождь сечёт в неподвижное, словно высеченное из камня, безбородое лицо, стекает по покрытым салом и грязью щекам. Далеко по дороге растянулись конные воины, телеги, груженные поклажей. Много русского добра везёт в Орду Сагир-хан.

Вот он открыл глаз, всмотрелся вдаль. Ничего не видно, кроме моросящей пелены дождя. Сагир-хан буркнул что-то и шумно потянул носом воздух. Теперь он знал точно: неподалёку деревня – пахнет дымом.

– Мирза! – окликнул он ехавшего поодаль десятника.

Тот подскакал.

– Там, – Сагир-хан протянул руку вперёд, – деревня. Скачи, пусть урусские бабы шибко печи греют, блины пекут. – Он причмокнул, ощерился в улыбке.

Сагир-хан любил русские блины и жаркую избу. При случае он спал на полатях, и, когда угревался, ему снилась родная степь и кибитка, в которой много лет назад прошло его детство.

Мирза ударил коня и поскакал выполнять приказ. Следом, разбрасывая грязь, понёсся десяток его воинов.

А Василиска обед сварила, в избе прибрала и только было присела передохнуть, как слышит – кони заржали, забрехала собака.

– Кого это принесло в ненастье?

Она вскочила, разогналась к двери выглянуть, как в избу ввалился ордынец.

Василиска попятилась, от страха перехватило дух, а тот уже в избе хозяйничает, по полкам шарит, на девчонку не смотрит.

Василиска боком-боком к двери, а тут, на беду, ещё ордынец вошёл, старик одноглазый. Первый ордынец сразу же от полок отошёл, а второй сел на лавку, ноги вытянул, вода лужей на пол стекает, а сам Василиску одним глазом разглядывает. Потом что-то крикнул первому ордынцу. Тот подбежал к Василиске, заломил ей руки, поволок из избы. Василиска крик подняла, ордынцу руку укусила. А во дворе ещё ордынцы. Схватили они Василиску, связали и в клеть кинули. Упала Василиска в угол и залилась слезами.

Томительно долго тянулся день, настала ночь, никто не приходил в клеть к Василиске. Слышно ей, как переговариваются дозорные ордынцы, рядом в сарае хрумкают траву их кони.

Обо всём передумала Василиска, терялась в догадках: зачем её кинули сюда?

Пришло утро. Дождь перестал ещё с вечера, и первое солнце пробилось сквозь щель. Двор ожил, наполнился голосами. Речь ордынская непонятна Василиске. За стеной заревела корова, забила ногами.

– Зарезали… – испугалась Василиска. – Что теперь отцу скажу?

Потом ордынцы выводили из сарая лошадей. Василиска догадалась: «Уезжают!»

Она с трудом перевернулась с боку на бок. Связанные руки и ноги налились, болят. Загремел запор, и дверь со стуком открылась. Яркое солнце брызнуло в клеть. Василиска зажмурилась. Ввалились два ордынца, подняли Василиску, вынесли во двор, кинули на телегу. Горько закричала, запричитала Василиска. Теперь уж она знала, что увезут её в Орду и не видать ей никогда ни отца, ни тех берёзок, что стоят у избы…

К телеге подъехал Сагир-хан, поглядел на Василиску, ощерился в улыбке:

– Якши! Якши русский девка! Хорошо! – Приподнявшись на стременах, взмахнул плёткой, и отряд двинулся из деревни.

* * *

Весёлый возвращался домой Гаврила. Не напрасно ходил он, хорошее место сыскал. Поляна большая, ещё чуть вырубить и выжечь лес, хватит земли для деревни.

Кругом лес и в лесу озеро, в нём полно рыбы. А главное – туда ни рязанский князь, ни его бояре не достанут.

Под вечер вошёл Гаврила в Коломну. На пустынной, заросшей травой улице паслись козы, посреди колодец с замшелым срубом и тёмной от времени и сырости бадейкой.

Гаврила напился. Протоптанной вдоль частоколов тропинкой вышел на площадь, где по воскресным дням собиралось торжище. Запоздалые купцы, перекликаясь, закрывали лавки, вешали на двери пудовые замки. Гаврила подошёл к одной, ещё открытой лавке, долго разглядывал товары, приценивался и, наконец, облюбовав красную ленту, уплатил степенному купцу, подумал: «То-то обрадуется Василиска!»

Зазвонили от вечерни. В открытые церковные двери повалил коломенский люд. Мимо прошли две молодайки. Одна кинула на Гаврилу взгляд, что-то сказала другой. Обе захихикали. Гаврила поглядел вслед той, что побойчее. Та тоже оглянулась, приостановилась.

– Али узнал?

– Да приметил.

– А коли приметил, то приходи по свободе. Спросишь в слободе Авдотью, изба приметная, у калитки ракита.

Сказала и пошла, пересмеиваясь, а Гаврила в кружало направился. В полутёмной избе людно, едко прошибает лаптями, чесночным духом. От мисок валит пар. Гаврила подсел к столу, развязал кошель, вытащил две оставшиеся деньги, с сожалением покрутил, подозвал хозяина.

– Чего подать, щей али баранины с чесноком?

– Щей.

– Так тогда, может, и медку? Медок ядрёный, раз выпьешь, второй захочется.

Гаврила подумал, прикинул. Решительно махнул рукой:

– А, давай. За удачу выпью.

Из кружала Гаврила вышел ещё засветло. Постоял, посмотрел на отливающую маковку церкви Воскресения. Увидел проходившую мимо девку, вспомнил Авдотью, подумал: «А, пойду, может, у неё заночую».

В слободе спросил Авдотью, ему указали на полуразвалившуюся избёнку с покосившимся оконцем. У сорванной калитки росла ракита.

«Трудно без мужика», – пожалел Гаврила.

На стук вышла старая бабка.

– Кого надобно, касатик? – прошамкала она.

– Авдотью, бабуся.

– Я самая, касатик, Авдотья. Зачем пожаловал?

Гаврила отступил, недоверчиво посмотрел на бабку:

– А помоложе нет Авдотьи?

Бабка рассердилась:

– Была моложе, касатик, тому годов с полсотни минуло.

– Тогда прости, бабка, избой ошибся.

– Избой, касатик, не ошибся, в слободе я одна Авдотья.

Гаврила шёл по улице. Ему было и смешно, и зло брало, что посмеялась над ним молодайка. Наконец усталость одолела его. Он перелез через частокол в огород, лёг между кочанами капусты и крепко заснул.

И приснился Гавриле страшный сои. Будто пошли они с Василиской в лес по ягоды. Шли, шли, а ягод всё нет и нет. Тут Василиска вперёд пошла и как закричит: «Ягоды!» Глянул Гаврила, поляна краснеет. Побежала Василиска, и вдруг видит Гаврила, как провалилась она в трясину и начало её засасывать. Гаврила бежать к ней,– ан ноги к земле приросли.

От страха проснулся весь в поту. Смотрит, уже ночь миновала. Рассвело. Сел Гаврила, над сном размышляет и не слышал, как кто-то подошёл сзади.

– Али места другого не сыскал, что капусту ломаешь? – раздался над головой насмешливый голос. – Али совсем заплутал?

Гаврила удивлённо оглянулся. Нет, не ошибся, вчерашняя знакомая. Поднялся, отряхнулся.

– А, Авдотьица, вот и свиделись! – в тон ей насмешливо промолвил Гаврила.

Молодайка зарделась.

– Али ходил?

– Ходил к бабке Авдотье.

– Прости, посмеяться надумала.

Гаврила помолчал, затем спросил:

– А как всё ж зовут-то тя?

– Меланьей.

– Ладно, Меланья, ухожу я сейчас, но жди, вернусь.

– Улетел сокол, обещал вернуться да и забыл, кому слово давал.

– Вернусь, Меланья, укорочу язык.

– Поглядим. А как кличут тя, кого хоть о здравии поминать?

– Гаврилой кличут. А пока прощай. – Он низко поклонился, надел шапку.

– Может, в избу зашёл бы, поел.

– Нет, Меланья, недосуг мне сейчас. В другой раз.

…Через двое суток пришёл Гаврила в деревню. Увидел пустую избу, враз понял, что пришло лихо. Взвыл не своим голосом. Сошлись мужики, долго уговаривали. Но велика была печаль. И сказал Гаврила:

– Уйду я в Москву, к князю московскому. Поведаю ему своё горе. Может, окажет он мне свою помощь. Знает он, как разыскать того Сагирку-баскака… А место для деревни я сыскал в земле московской. После жатвы сведу вас, а то тиун вконец разорит…