Текст книги "Русь залесская"

Автор книги: Борис Тумасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Борис Евгеньевич Тумасов
РУСЬ ЗАЛЕССКАЯ

Часть первая

Глава 1

О КНЯЗЕ МОСКОВСКОМ,

ЧОЛ-ХАНЕ И МИТРОПОЛИТЕ ПЕТРЕ…

В княжьих хоромах пахнет терпкой сосной, берёзовыми дровами. В опочивальне душно. А за окном декабрь вьюжит, свистит. Князь Иван Данилович, засунув ладонь за ворот льняной исподней рубахи, потирает волосатую грудь, тяжело дышит.

– Велел топить меньше, – ворчит он, ловя открытым ртом воздух, – ин нет, нажарили.

Надев на босу ногу короткие, по щиколотку, валенки, он не торопясь подошёл к оконцу, подышал на слюду и, потерев пальцем лёд, глянул одним глазом на улицу. Тёмная ночь, и до рассвета ещё далеко. Иван Данилович пригладил пятерней кудрявую бороду, промолвил задумчиво:

– Время-то какое смутное… – И его лицо стало пасмурным. – Того и гляди, либо Орда на Москву пойдёт, либо какой князишко удачи попытает. Так и держи ухо востро.

Время от времени сквозь завывание ветра от Троицких ворот доносится в опочивальню окрик дозорного: «Москва-а-а!» Его подхватывают другие, и от одной сторожевой башни к другой несётся: «Москва! Москва!»

Ещё раз глянув в темноту, Иван Данилович отошёл от оконца, поправил светильник. От дыхания пламя качнулось, закачалась и большая тень на стене.

– Что-то брата нет. Давно пора б воротиться… Не случилось ли какого лиха? В Орде всего жди.

В уединении князь любил поразмыслить вслух, поговорить. А ум человеческий устроен удивительно. Он способен возвращать старое, забегать на много лет вперёд.

Думать Ивану Даниловичу было о чём. Вот уже больше восьмидесяти лет лежит на Руси тяжёлым грузом страшное иго. Собирают ханские баскаки дань обильную, угоняют в полон русских людей.

И не видно этому конца, потому что нет среди русских князей единства. Разошлись они по своим вотчинам, враждуют между собой, а ханам того и надобно.

Иван Данилович ходит из угла в угол. Опочивальня тесная, низкая. Высокому, дородному князю стоит протянуть руку – и достанет подволока. В оконце сыпнуло снежной порошей. Иван Данилович, откинув полог, сел на широкую деревянную кровать. В горле пересохло от жары. Не поднимаясь, достал с треногого столика ковш е квасом, выпил большими глотками. В нос ударило ржаным хлебом, от резкости перехватило дыхание.

– Добрый квас! – Иван Данилович вытер ладонью усы, со стуком поставил ковшик, снял валенки. Босые ноги утонули в меховой медвежьей полости, расстеленной у кровати. Снова вспомнил о брате. – Эх, братец Юрий, нелегко тебе, коли ты в дороге. Ишь как вьюжит А коли ты ещё в Орде, то спаси тя Господи от ханском немилости.

Тревожно прокричал дозорный: «Гляди-и-и!» В опочивальню ворвалось: «…дии!» Иван Данилович насторожился, почудился скрип отворяемых кремлёвских ворот. Одним прыжком он очутился у оконца, припал ухом и слюде. Теперь уже ясно можно было услышать глухой стук копыт, скрип санного полоза. Догадался: в Кремль вступила дружина.

– Князь Юрий воротился!

Княжьи хоромы ожили, загудели. Иван Данилович поспешно одевался, когда в опочивальню с шумом вошёл воевода князя Юрия.

В бобровой шубе и собольей шапке, он заслонил пи бою дверь, надвинулся на Ивана Даниловича. На бледном лице через всю щёку алел старый шрам. Ледяные сосульки на усах оттаяли, мелкими каплями стекали по бороде. Потупив глаза, воевода тяжело, по-медвежьи переминался с ноги на ногу. От предчувствия непоправимой беды у Ивана Даниловича заныло сердце.

– Ну? – только и спросил он.

– Князь, – глухо вымолвил воевода, – не стало князя Юрия.

– Что говоришь? – шёпотом переспросил Иван Данилович. Он подошёл к воеводе, рывком подтащил к столику, – Говори, Фёдор, как князя не уберёг? – Испарина покрыла виски, он тяжело дышал.

– Не моя в том вина, князь Иван. Князя Юрия убил князь Митрий.

– Митрий? Окаянный тверич, главный усобник! – Иван Данилович сжал кулаки. – Как то было, сказывай, воевода!

– Было то так, князь Иван, – заговорил воевода медленно, с хрипотцой. – Царь Узбек забрал ярлык на великое княжение и отдал князю Юрию. На другой день Митрий пришёл к Юрию. Поначалу всё миром шло. Но потом тверич горячиться стал, вскочил, закричал: «Не быть Москве великим княжеством! Улещил ты царя, князь Юрий. Не бывать же по-твоему! – И, вытащив меч, Митрий кинулся на князя нашего, крича: – Ты и отца моего в Орде убил, и меня оболгал!» Не успели мы разнять их, как не стало князя Юрия…

Иван Данилович закрыл ладонями лицо, долго стоял в молчании. Молчал и воевода. Наконец князь опустил руки, промолвил:

– Эх, брате, брате, думал ли, что таку смерть приять доведётся? – И к воеводе: – А что Димитрий?

– Хотели мы убить окаянного тверича, да царские слуги не дали. Сами повязали его и хану на суд доставили. У Узбека суд скорый, казнил он Митрия, а нам велел домой возвращаться.

– А ярлык на великое княжение?

– Ярлык царь Узбек у себя оставил. Сказал, что ещё думать будет, кому дать его, Москве либо Твери. А когда удумает, то с послами пришлёт.

Воевода умолк. Нахмурился Иван Данилович. Но вот он поднял голову:

– Где положили князя?

– В гриднице.

Иван Данилович кивнул, потом опустил руку на плечо воеводе, заговорил:

– Фёдор Акинфич, был ты воеводой большого полка у князя Юрия, верно служил ему, а отныне прошу тебя служить мне, как и брату моему. Будь же и мне, воевода, советчиком добрым, а в делах ратных верным товарищем, ибо беру я на себя нелёгкую ношу – князя московского.

– Князь Иван Данилович, – дрогнувшим голосом ответил воевода, – голова моя и сердце твои. Руки, покуда меч держат, не дрогнут в борьбе с твоими ворогами.

– Добро, Фёдор! А Тверскому княжеству довольно быть великим. Великим княжеством быть Москве… Придёт время, всех князей удельных возьмём под свою руку.

В конце марта, в аккурат за неделю до Благовещения, когда весна зиму поборола, княгиня Елена родила второго сына. И назван он был в честь отца – князя Ивана Даниловича – Иваном.

Довольный князь Иван велел выставить дружине меды хмельные, пиво корчажное.

А в просторной гридне собрались на обед ближние бояре да воеводы с тысяцкими. Стены гридни увешаны дорогим оружием. Матово отливают боевые трубы и щиты. Тускло блестят расставленные на полках шеломы. Под высокие своды летят голоса, смех. Шумно в гридне и весело. Бояре расселись за длинными дубовыми столами по родовитости, всяк на своём месте. Стриженные в скобу отроки, в алых атласных рубахах навыпуск, едва успевают метать на столы тяжёлые блюда с едой. Тут кабанье мясо жареное и лососина большими кусками, гуси и фазаны, пироги и шанежки, грибы и ягоды. Из тёмных подвалов выносят запечатанные глиняные кувшины с мёдом, волокут замшелые бочки с пивом. Тут же в гридне выбивают чеки, разливают по деревянным ендовам. Едят и пьют все без меры. Дворский, Борис Волков, хоть и стар, но боек. Роста малого, а ума палата. За ум полюбил его князь Иван Данилович, возвеличил и первым советчиком сделал. Все тайны ему доверял и дела денежные.

Нынче Борис следит, чтобы все сыты были и пьяны Его огненно-рыжая голова мелькает то в одном конце гридни, то в другом.

Вот он подошёл к седобородому воеводе, наклонился через плечо:

– А скажи-ка слово, Фёдор Акинфич!

Воевода отшутился:

– Сказал бы словцо, да выпито пивцо!

– А наполнить кубок воеводе! – приказал дворский стоящему рядом отроку.

Воевода грузно поднялся, откашлялся. Поднялись и остальные.

– Выпьем, други-воины и бояре разумные, за здравие князя нашего Ивана Даниловича да княгини Елены с молодыми княжичами Семёном да Иваном!

Зазвенели серебряные кубки, и тут же снова налили их отроки до краёв хмельным пивом. Кто-то заметил дворскому:

– А ты, Борис Михалыч, сам пей, нас не потчуй. Мы и сами с усами, видим пиво, не пройдём мимо.

Распахнулись тяжёлые дубовые двери, и в гридню, легко ступая, вошёл Иван Данилович. Лицо князя светлое, глаза горят молодо. На нём круглая княжья шапка, синий кафтан туго перетянут золотым, тонко переплетённым поясом, на ногах мягкие сапожки красного сафьяна.

С шумом поднялись бояре и воеводы.

– Будь здрав, князь Иван Данилович!

– И вам, бояре – советчики и воеводы храбрые, здоровья на многие лета!

Иван Данилович окинул довольным взглядом уставленную столами гридню, прошёл к своему месту, на ходу заметил дворскому:

– Борис Михалыч, а пошто нет сказителя? Кликни-ка его!

Дворский вышел и вскоре воротился со старым воином. Лицо воина в шрамах, седые волосы легли на плечи. На перевязи у него висят гусли-самогуды.

– Садись, сказитель, да потешь нас стариной, – указал место напротив Иван Данилович. – Поведай, старик, ты много видел и много слышал.

– Гусли – потеха, трезвому не утеха.

– И то правда. Выпей-ка сей кубок!

– С отцом твоим, князем Данилой Александровичем, пивал и с тобой, князь, выпью. Будь здрав!

Высоко запрокинув чеканный ковшик, старик выпил, вытер губы ладонью и, положив на колени гусли, заговорил нараспев:

– Слушай, князь, слушайте и вы, бояре и воеводы, слово о гибели Русской земли… Светла и украсно украшена земля Русская! Горами крутыми, дубравами чистыми, полями широкими, зверями различными, городами великими, сёлами дивными, князьями грозными, боярами честными. Всего еси исполнена земля Русская!

Тихо в гридне, и только плавает под расписанными яркими узорами сводами гусельный перезвон да певучий голос сказителя. Рассказывает он, как не раз ходили на эту богатую землю половцы и как били их русские князья. Но вот накатилась с востока Орда силой несметной, и неутешным горем заплакала Русская земля…

– …Сёла наши поросли дубравою; угнали мастеровой люд в полон, и досталась Русская земля иноплеменникам…

К князю торопливо подошёл дворский, шепнул что-то. Движением руки тот остановил сказителя, спросил:

– Где еси?

– В Кремль въехал.

Иван Данилович нахмурился.

– Вели звать сюда! – И, обернувшись к боярам, пояснил:– Царский посол прибыл, Чол-хан. Брат двоюродный Узбека… А ты, – он поглядел на сказителя, – можешь идти. Негоже ему видеть и слышать, как скорбим мы по Русской земле.

Едва князь смолк, как всё шумно заговорили. Стоявший вблизи воевода Фёдор Акинфич покрутил головой.

– Смотри-ка, самого Щелкана прислал Узбечишка…

– Умолкните, други мои, – перекрыл всех звонкий голос Ивана. – Хватит у нас яств и для царского посла. Попотчуем его по русскому обычаю.

Дворский вернулся один.

– Пошто сам?

– Князь, тот нечистый Щелкан отказался идти и гридню, велел тебе идти к нему. Я было слово вымолвил, так он мне под нос пайцзу сунул.

Лицо Ивана передёрнула судорога. Он встал.

– Пусть будет по его. Выйду-ка я. А вы тут все останьтесь.

На крыльце Иван Данилович задержался. Прищурившись от яркого солнца, оглядел суетившихся ордынцев. Они натягивали на стойки войлочный шатёр, рассёдлывали лошадей. Посреди толпы верхом на маленьком мохнатом коньке сидел одетый в тяжёлую шубу Чол-хан. Из-под полы виднелась рукоять кривой сабли. На голове у ханского посла островерхая баранья шапка с загнутыми полями. Вот Чол-хан приподнялся на стременах, что-то визгливо прокричал стоявшим в стороне воинам.

Иван Данилович неторопливо спустился с крыльца и так же медленно, с достоинством, приблизился к царскому послу.

– Конязь Иван, почему не встречал нас? – Изрытое оспой лицо Чол-хана затряслось от гнева, сквозь узкие щёлки зло заблестели глаза. – Видишь, пайцза? – Он ткнул себя грязным пальцем в грудь, указывая на висевшую на шелковистой тесьме золотую дощечку с головой тигра, исписанную крючковатыми письменами.

– Негоже, брат мой, с первого часа зло выказывать, – по-татарски, без толмача, спокойно ответил Иван Данилович. – Мы тебя звали в гридню попить, поесть с нами. Княгиня Елена княжича нам подарила.

Чол-хан ничего не ответил.

Иван Данилович ухмыльнулся и, кивнув в сторону татар, устанавливающих шатёр, спросил:

– Пошто биваком становишься? Либо мало тебе хором княжеских? Либо забыл, что сестра твоя Кончака женой князя Юрия была? Либо гнев на меня какой осударь Узбек держит?

– Тот, кому повинуется вселенная, на тебя гнева не имеет. А спать в этом душилище багатуру Чол-хану, потомку покорителя вселенной и брату великого хана Узбека, не подобает. Два восхода солнца встретит тут Чол-хан, пока кони отдохнут, и в Тверь поскачет, к князю Искандеру. Жалован ему ярлык великого конязя всех урусов. – Чол-хан поднял вверх короткий толстый палец.

– Великого князя? – переспросил Иван Данилович. – Пошто так? Либо осударь забыл, как князья тверские сестру его единоутробную Кончаку, жену брата Юрия, смерти предали? Пошто же ярлык на великое княжение Твери отдан?

Чол-хан нахмурился, сердито оборвал:

– Тому, кто излучает свет, не указывают. – И, хлестнув коня, поскакал к въезжавшему в ворота новому отряду татар.

Сдерживая волнение, Иван Данилович не торопясь направился в хоромы и, не заходя в гридню, прошёл на половину жены.

Княгиня Елена лежала на широкой деревянной кровати, утопая в пуховых перинах. Рядом, закутанный в пелёнки, спал новорождённый княжич. Когда вошёл муж, она тревожно подняла голову. Закачались тонкой работы колты.

– Скажи, свет мой, что пасмурный такой и что там за шум? Уж не ордынцев ли голоса я слышу? – тревожно спросила она.

– Они самые, княгиня, послы Узбека. В Тверь едут, ярлык на великое княжение Александру везут.

Елена опустилась на подушки.

– Полно кручиниться! – Иван Данилович погладил её по руке. Потом подошёл к оконцу, выглянул.

На площади хозяйничали ордынцы. Чол-хан всё так же, не слезая с коня, сидел, как каменная баба, какие встречались в половецкой степи. Русский люд далеко стороной обходил непрошеных гостей. С улицы в горенку доносились конское ржание, крики.

– Доколь нам Орда указывать будет? – прошептали княгиня.

Князь снова подошёл к ней, улыбнулся ободряюще.

– Дай срок, Еленушка, дай срок.

Проснулся и заплакал маленький Иван. Лицо князя посветлело. Он взял на руки новорождённого, успокоил и, покачивая, промолвил:

– Вот, княгинюшка, коли не нам, так, может, ему либо детям его доведётся этих нехристей побить.

И, видно, в добрый час сказал эти слова Иван Данилович. Минет пять десятков лет, и его внук Дмитрии, сын Ивана, крепко побьёт на Куликовом поле монголо-татарские орды, даст понять, что такое русская сила.

* * *

В один из погожих дней 1326 года по дороге из Владимира на Москву тройка резвых коней, запряжённых гуськом, тянула красный возок, расписанный по бокам позолоченными крестами.

Следом двигался необычный поезд. На тяжелогружёных телегах восседало по монаху.

Сухонький старик в скуфейке, прикрывающей седые волосы, поминутно высовывался из возка и то радостно разглядывал пробудившийся от зимы лес, то, приставив ладонь к уху, слушал пение птиц.

– Красота-то какая! Ах ты, Господи! Дивен свет, тобой созданный! – причмокивая, шептал сам себе старик, вдыхая нежный запах молодой листвы.

Чем ближе к Москве, тем реже лес, чаще встречаются сёла. На распаханных полях уже зазеленели всходы, но кое-где ещё ходят по пахоте запоздалые сеятели с лукошками. Встречные смерды уступали дорогу обозу, скинув шапки, кланялись старику в скуфейке, монахам и, провожая возок глазами, переговаривались меж собой:

– Митрополит Пётр в Москву едет. В котором разе уже. Не жалует, вестимо, Володимир.

Солнце перевалило за полдень, когда обоз выехал из леса. Вдали завиднелась Москва. Опираясь на плечо сидевшего рядом монаха, митрополит поднялся и, приставив ладонь к глазам, долго рассматривал поблескивающую реку и стоявшие у пристани ладьи. Затем перевёл взгляд на посад за Яузой, где жили таганщики, гончары, бронники, кузнецы и другой ремесленный люд. Золотом отливали маковки деревянных церквей, темнели островерхие башни сосновых кремлёвских стен, а 5 за ними виднелись крыши теремов княжеских и боярских.

Переправившись через реку паромом, возок въехал на Великую улицу и, загремев по еловым плахам, покатил к Кремлю.

Налево, на Подоле, разбросались усадьбы кожевников и сапожников. Из-за частоколов тянуло запахом сыромятины и дубильной жидкости. Ближе к Кремлю пошли усадьбы ювелиров-кричников – умельцев плавить железо. Сразу же за ними начинались шумные, разноголосые торговые ряды и Зарядье.

Запоздало зазвенели серебряным перезвоном церковные колокола. Из кремлёвских ворот навстречу митрополиту с пением вышла процессия. Усердно размахивали кадилами дьяконы, отроки несли зажжённые свечи, в золочёных ризах важно выступали архиерей и священники. За ними с непокрытой головой, в парчовом кафтане – князь Иван Данилович.

Подскочившие монахи под руки высадили из возка митрополита. Маленький, сухой, с морщинистым лицом и задравшейся бородёнкой, он дрожащей рукой благословил князя и процессию, осенил крестом теснившийся в стороне люд. Хор умолк.

– Дети мои, – воздев руки, заговорил митрополит. – Денно и нощно молюсь я о вас! С радостью зрю я Москву. Яко Киев при князе Володимире, тако и Москва ныне, мати городов русских.

Мати городов… Мать! Нет у человека ничего дороже матери и родной земли. Страдания отчей земли – твои страдания, человек. Руками твоими, человек, встала Москва от разорения, твоим трудом, человек, красна она. Сейте же, дети мои, доброе дело, и будут тогда, яко у колоса зерно к зерну, города с городами, сёла с сёлами…

И не быть тогда пожарищам на Русской земле, и не литься крови… И не станут плакать вдовы, и не будет сирот, а матери не заплачут по убиенным сыновьям…

Мати, земля наша, мати…

Старчески мутные глаза митрополита заблестели от слез. Кто-то в толпе всхлипнул.

Стоявший за спиной князя дворский широким рукавом смахнул набежавшую слезу. А митрополит Пётр, немного успокоившись, попросил:

– Сын мой, князь Иван, дай руку, устал я с дороги. – Поддерживаемый князем и монахом, он прошёл и митрополичий терем, отстроенный ещё в прошлым приезд.

В горнице старый митрополит сел в обитое красным аксамитом кресло, коротко приказал служке:

– Оставь нас!

И едва за монахом закрылась дверь, обратился к Ивану:

– Навсегда я приехал к тебе, сын мой. Умереть приехал сюда, в Москву.

– Преблагой владыка, зачем говорить о смерти! попытался возразить князь, но митрополит поднял руку.

– Не говори, сын мой! Я смерти не боюсь, и пожил я немало. Чую, призовёт меня скоро Всевышний на свой суд, и хочу я стоять перед его очами с чистой душой. А душа моя указывает, чтоб перенёс я митрополию из Володимира в Москву, город ремесленный, торговый. Аще Божьим изволением станет в Москве митрополия, то быть ей и матерью городов русских. Тебя же, сыне, поучаю и вразумляю на то. И ещё наказую построить в Москве из каменья храм. Пусть то будет церковь Успения… Аще воспримешь сие моё учение, то и сам прославишься больше других князей, и сыновья, и внуки твои, и город твой славен будет…

– Построим, отец владыка. Нынче же накажу камень свозить и умельцев по всему княжеству сыскивать. Да и нам, московитам, пришла пора учиться из камня строить.

– Спасибо, сын мой. А коли умру я, тело моё в той церкви положите… А теперь, сын мой, хочу соснуть я. – Он устало закрыл глаза, рука вяло повисла.

Иван Данилович осторожно приподнял её, положил на подлокотник и тихо, на носках, вышел.

Глава 2

ОРДЫНСКИЙ НАБЕГ. ГАВРИЛИНА ДОЧЬ.

ДАНИЛКА ПРИХОДИТ В МОСКВУ

То утро Данилка запомнил на всю жизнь. Они с батькой собирались в поле, и пока отец выводил старого, с отвисшим брюхом конька, Данилка вытащил из сарая сбрую. Отец сказал:

– Верно, первыми выедем, соседи-то, ишь, ещё зорюют.

Рослый, плечистый Данилка в белых холщовых портках и такой же рубашке, подпоясанной верёвочным пояском, только добродушно улыбнулся и, легко подняв соху, положил на телегу. Светло-русые кудри рассыпались по плечам.

Отец довольно крякнул, промолвил:

– А и силушка у тебя. А ведь ашнадцатый только минул.

Пробежала за огоньком босоногая соседская девка, метнула на Данилку лукавыми глазами. Парень потупился, покраснел.

Потом они о батькой хлебали тюрю. Ржаные корки хлеба плавали в подсоленной воде. Отец ел степенно, подставляя под деревянную ложку мозолистую руку. Мать тем временем вытащила из печки горячие лепёшки, завернула в узелок и сунула Данилке за пазуху. Приятное тепло разлилось по телу. Отец встал, вытерся рукавом и, перекрестившись, бросил:

– Идём, что ли.

Данилка не успел выйти из-за стола, как в избу донеслись разноголосые крики. И вот уже заголосили на все лады бабы и ребятишки, неистово забрехали собаки, от конского топота задрожала земля.

– Беда! – закричал отец и выскочил во двор. Данилка за ним следом.

По селу с воплями метались испуганные смерды. Везде слышалось: «Орда! Орда!»

На село со стороны проезжего шляха, что вёл от Дм кого поля на Рязань, с воинственным криком «кху-кху– кху!» тучей неслись всадники.

Данилка остолбенел.

– Мать прочь! – крикнул ему отец, но было поздно.

Передние всадники, пригнувшись к гривам, с гиканьем проскочили мимо их избы, устремившись за разбегавшимися смердами. Данилка хорошо видел их плоские запылённые лица. Откуда-то вывернулся ордынец в войлочном колпаке и рваном стёганом халате, осадил завертевшегося длиннохвостого коня.

Отец побежал в избу.

– Ит![1]  [1] Ит – собака.


[Закрыть] завизжал ордынец, и волосяной аркан обвил шею отца, свалил его наземь.

Данилка схватил валявшуюся оглоблю, прыжком очутился возле татарина.

– Ха![2]  [2] Xа – стой.


[Закрыть] – взвизгнул ордынец, выхватив кривую саб лю, но не успел увернуться, как Данилка, махнув оглоблей, выбил его из седла.

– Бежи, батя! – крикнул Данилка отцу, и в ту же минуту страшный удар обрушился ему на голову.

Парню почудилось, будто само небо рухнуло. Данилка пал как подкошенный. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся Данилка, и первое, что увидел, – склонившееся над ним заросшее лицо деда, жившего через двор от них. Голова гудела и трещала от боли.

– Ожил, касатик. Вот я тебе водички дам испить. – Он приподнял Данилкину голову, подставил к губам глиняную плошку. – На, касатик, испей.

Данилка пил жадными глотками, вода лилась по подбородку. Потом старик подхватил его под мышки, кряхтя, оттащил под берёзу, прислонив к стволу, усадил. Теперь Данилка видел горевшие ярким огнём избы, отца, лежавшего в луже застывшей тёмно-бурой крови.

– Убили батьку, – простонал он.

– Всех убили, касатик. – Дед вытер набежавшую слезу. – А баб и ребятишек в полон угнали.

– И матушку?

– Все, касатик, там.

Данилка заплакал навзрыд.

– Поплачь, касатик, оно всё легче станет. А я тя тем разом полечу. – Острым ножом старик осторожно обрезал ему волосы вокруг раны, намесил грязи. – Вот я те твой поруб и замажу. До свадьбы заживёт, а рубец, касатик, на память до скончания жизни носить будешь.

Данилка поднялся, пошатываясь, подошёл к отцу, опустился на колени, долго смотрел в безжизненное лицо. Подошёл дед, стал позади.

– Предадим тело земле, а заодно и других захороним.

– Чем ямы рыть? – спросил Данилка.

– К чему рыть? Позади огорода погребок, я в нём от татар отсиделся, в нём их могила будет. Пущай спят купно. Одной матери-Руси дети…

* * *

– Вот, касатик, и остались от нашего села только ты да я. – Две крупные слезы скатились по морщинистому лицу деда, застряли в серебряных усах. Он подобрал кусок тряпицы, завернул щепотку земли и привязал к гайтану рядом с нательным крестом.

Данилка молча притащил бревно, подпёр дверь в погребок, завалил вход землёй.

– Вот и все. А нам, касатик, и уйти не грех, село наше ныне пустошью стало…

– Бездомные мы, дедка. Пойдём бродить по миру, – поддакнул Данилка.

– По миру бродить, касатик, негоже русскому человеку, его к земле тянет. А пойдём мы на Москву. Там, глаголют, тишина стоит и ордыне воровских набегов не сотворяют…

Дед отошёл к старой, чудом уцелевшей от пожара клети, сунул руку под крышу, достал длинный нож. Потрогав острие, протянул Данилке:

– Держи-ка, касатик, от зверя и злого человека хороша защита.

Солнце вставало к полудню, когда они покинули деревню и вышли на дорогу. Короткие тени ложились на вытоптанную копытами землю. С далёкого холма оглянулись в последний раз на село. Вместо изб – груды обугленных обломков, над которыми курятся дымки да стоят закоптелые глиняные печи. За околицей, над укрытым от глаз высоким бурьяном погребком, темнеет высокий крест. Данилка поставил его из обгоревших брёвен.

– Большой, далеко видно, – удовлетворённо сказал он.

– Им, касатик, такой в самый раз. Со шляху всяк прохожий узрит его и на ордынца ещё пуще зло поимеет. – Положив дряблые руки на суковатую палку, старик потупился, помолчал.

Потом подошёл к лежащему на обочине валуну, присел.

– Давай, касатик, перемотаем лапти, путь нам предстоит немалый…

Много вёрст от окраин рязанской земли до Москвы, и не одно село, и не одну слободу минует Данилка, пока дойдёт до неё.

Дорога тянулась сначала берегом реки Цны, потом мимо векового леса.

Шли они с дедом неторопко, больше молчком, кой-когда перебросятся словом и опять замолчат, Безлюдные сожжённые сёла обходили стороной. От них далеко тянуло гарью, выли, нагоняя тоску, собаки, да кружились над пепелищами стаи воронья. В один набег сожгли ордынцы не только Данилкино село и не одну полонян ку, привязанную тугим арканом к седлу, угнали в далёкую Орду.

В первую же ночь Данилка с дедом ночевали в лесу. Остановились на отдых засветло. Дед натаскал сучьей, высек стальным кресалом искру и, став на колени, раздул сухую бересту.

Пламя весело затрещало, запрыгало по веткам. Данилка тем временем отправился искать родник и увидел его за кустами боярышника. Прозрачная вода с журчанием растекалась по облизанным камням, терялась в буйной траве. Из кустов выпорхнула птичка, где– то долбил дерево неугомонный дятел, временами вскрикивая: чок-чок! С сосны на сосну, распушив хвост, прыгнула шустрая белка и затаилась, только уши торчат. Данилка припал к роднику, долго пил, плескаясь, умылся. Ледяная вода освежила, согнала усталость.

На обратном пути, пробираясь через ельник, он наткнулся на грибы. Крепкие шляпки вылезли из перегноя, рассыпались по ельнику. Поставив на землю плошку с водой, Данилка стал снимать рубашку. Из-под рубашки вывалился узелок. Только теперь он вспомнил о лепёшках, которые сунула ему мать… К горлу, сдавливая дыхание, подступил тёплый комок.

– Данилка! – позвал дед.

– Иду! Грибы отыскались!

Поужинали пропахшими дымком печёными грибами и лепёшками. Данилка, положив руки под голову, улёгся на смолистые еловые ветки. Где-то высоко чуть заметно покачиваются верхушки стройных сосен, а над ними раскинуло звёздный полог небо. Вековой дремучий лес затих, и только иногда нет-нет да и прокричит зловеще пучеглазый филин.

– А ведь вот тебе ордынцы – табунщики, а поди ж ты, сильнее, верно, не сыщешь, – промолвил Данилка.

– Напраслину плетёшь, касатик, – оборвал дед. – Бивала ордынцев Русь… Поведаю я тебе, касатик, о воине Евпатии Коловрате, из нашей рязанской земли, муже достойном и храбром.

В ту ненастную для Руси пору, когда пришёл зловредный царь Батыга в землю рязанскую, Евпатий Коловрат был в Чернигове у князя Ингваря Ингваревича. Прослышав, что обложили ордыне Рязань, поспешил он с малой дружиной на помощь русским людям. Гнал скоро, денно и нощно, но когда прибыл к Рязани, увидел её опустевшую, разорённую, церкви пожжены, а люд побитый да посеченный. И распалилось сердце Евпатия, и вскричал он в горести: «Отомстим же, братия, за землю нашу поруганную!»

Как сокол быстрый, полетел Евпатий за тем нечестивым царём Батыгой, напал на стан его и начаша сечи без милости. Перепуганные ордыне закричали: «Это мёртвые воссташа!» – и падали под мечами без счета, поднимали их мужики-удальцы на рогатины, колотили кистенями и шестопёрами.

Завопил царь Батыга, послал на малую дружину Евпатия все свои полки. Навалились они силой несметной, и приняли храбрые воины русские смерть в бою, не сдались в полон. А дольше всех бился Евпатий Коловрат. Мёртвым и захватили его ордыне.

Посмотрели ханы на русского богатыря и сказали: «На многих бранях мы были, во многих землях и многих царей бивали, а таких удальцов не видели!» А царь Батыга с коня сошёл и перед мёртвым Евпатием на колени стал, промолвил: «Многих ты богатырей побил, многие полки мои малой своей дружиной посёк, а был бы ты живой, держал бы я тя у сердца своего. Видно, крепко же ты любил родину свою».

Старик умолк, а перед взором Данилки ещё долго стоял образ храброго Евпатия Коловрата…

Нарушив тишину, затрещали ветки. Данилка приподнялся, испуганно подумал: «Уж не ордынец ли?»

– Лежи, касатик, это сохатый гуляет, – успокоил дед.

Лось вышел к костру, остановился. Огонь выхватил из тьмы его широкую грудь, откинутые на спину ветвистые рога. С минуту постоял, разглядывая людей, и, гордо вскинув голову, зашагал в чащу.

* * *

Беда свалилась на Данилку нежданно-негаданно. За Рязанью занемог дед, да и харчи кончились, что в пути добрые люди подавали. Данилка был в отчаянии, а дед успокаивал:

– Я, касатик, живучий. Ты мне сока из берёзы дай, она в самом разе сочает.

Перед вечером Данилка надрезал кору на берёзе, подставил плошку: «За ночь набежит», – а сам лёг спать. Пробудился рано, чуть свет. Глянул, дед ещё спит.

Подумал: «Сбегаю за соком, поди, полна плошка». Снял развешанные у костра онучи и лапти, обулся.

В лесу прохладно и сыро. Мокрая трава, тяжёлая от росы, пластается под ногами. Защебетали птицы, перекликнулись иволги.

Вот и берёза. Но где же плошка? Данилка остановился, недоумённо огляделся и от неожиданности вздрогнул. Отощавший за зимнюю спячку бурый медведище, качая головой, стоял совсем рядом. Заметив человека, свирепо заревел, вздыбился и, растопырив лапы, вперевалку двинулся на него.

«Бежать!» – подумал Данилка, но тут же вспомнил рассказы бывалых охотников, что от голодного медведя убежать нельзя. А медведь всё ближе и ближе. Маленькие глазки его смотрят на человека, пасть оскалена. Бурая шерсть сбилась в комки, висит клочьями.

Данилка выхватил нож, изловчился и, когда зверь приблизился, с силой ударил его под левую лопатку. Медведь неистово заревел и, обдавая горячим дыханием, облапил парня. Ломая ветви, они покатились по земле. Грудь у Данилки сдавило, от боли потемнело в глазах. Ухватив морду медведя, он повернул её и в то же время грудью нажал на ручку ножа. Тёплая липкая кровь текла по рукам, просочилась через рубашку на грудь. Данилка чуял, что медведь слабеет. Дышать стало легче. Зверь захрипел, судорожно дёрнулся и обмяк, лапы разжались. Данилка столкнул с себя тушу, устало закрыл глаза. Лежал долго. Из забытья его вывел голос:

– Жив, человече?

Данилка приоткрыл веки. Над ним склонился бородатый мужик.

– Жив, значит, коли глядишь. – Он помог Данилке подняться. И, кивнув на медведя, сказал восхищённо: – Здоров ты, парень, коли такого хозяина осилил! Откуда попал в наши края?

Данилка рассказал, кто они и куда идут.

– Вот оно что, значит. А меня Гаврилой кличут, деревня наша тут недалече… Веди к деду, до дороги надобно его вынести.