Текст книги "ХВ Дело № 3 (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Яша лежал на диване и смотрел в потолок, по которому мелькали туда-сюда отсветы фар автомобилей, проносящихся по дублёру Ленинского. И, как ни глупо это звучало – пытался передать мысленное послание шестнадцатилетнему парню, который в далёком тридцатом году тоже лежит на спине и безуспешно гонит от себя тяжёлые, неспокойные мысли. Электрических отсветов на этом потолке не видно, да и откуда бы им взяться? За окном глухая февральская беззвёздная и безлунная ночь, и поскрипывает снег под валенками расхаживающего туда-сюда часового с длинной, покрытой инеем винтовкой. На согнутом локте у лежащего уютно устроилась прелестная кудрявая головка, но женщина не спит – затаилась, ждёт знака внимания, ласки, готова тотчас отозваться… Но – куда денешься от чёрных, полных безнадёги мыслей, что заставляют забыть и об очаровательной партнёрше и о том, что сам он молод, здоров и не далее как неделю назад смотрел в будущее с бодрым юношеским оптимизмом?

Яша пошевелился, отгоняя от себя видение.

..Всё, дружок. Других вариантов у нас с тобой теперь нет. Дальше – только вместе…

Конец второй части

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ. У последнего порога. I

Нина попыталась покончить с собой на пятый день после нашего возвращения. В коммуне её и раньше-то недолюбливали и побаивались, и даже спецкурсанты, вынужденные постоянно общаться с ней в «особом корпусе» предпочитали держаться от «упырицы» подальше. Разумеется, всё происходившее на «объекте» попадало в категорию «совершено секретно», и у каждого из нас перед возвращением в коммуну отобрали на этот счёт новые подписки о неразглашении – но шила в мешке не утаишь. Коммунары не могли не заметить откровенный страх и ненависть, с которым «коллеги» относились теперь к Нине – и охотно следовали их примеру.

По возвращении Гоппиус объявил, что на некоторое время покинет коммуну – Барченко исчез ещё раньше, прихватив с собой Митю Карася и, как я подозревал, ту самую книгу. Программа занятий по этому случаю была поставлена на паузу, оставались лишь медитации с учителем Лао и его «коллегами». Спецкурсантам было предложено либо вернуться в отрядные спальни, либо, если кто пожелает, занять одну из пустующих спален в «особом корпусе». Большинство предпочли общество прежних друзей; жить на отшибе предпочла Нина, которую в девичьей спальне наверняка ждал неласковый приём, ваш покорный слуга и к моему удивлению, Марк. Он-то и обнаружил Нину – проходил мимо её двери по коридору, услышал грохот опрокидываемой мебели, вскрик, переходящий в сдавленный хрип, и вломился в комнату.

Сам он ничего не смог бы сделать – случайно или осознанно, но Нина, для того, чтобы вдеть шею в петлю, залезла не на табурет, а на стол – который и опрокинула, шагнув с его края навстречу смерти. Марку схватил бьющееся, извивающееся тело за ноги и кое-как приподнял – причём девушка не делала попыток ухватиться за сдавившую гортань, поскольку заранее с какой-то дьявольской предусмотрительностью стянула себе руки тонким кожаным пояском. Долго это продолжаться не могло, выпустить ноги Нины Марк боялся, удавка на шее с каждой конвульсией затягивалась туже – и всё закончилось бы печально, если бы на крик Марка о помощи не прибежал я. Лицо Нины к тому моменту уже даже не посинело – почернело, спасла моя привычка носить с собой нож. С порога оценив ситуацию, я поставил стул, взлетел на него и в три взмаха перерезал верёвку. Марк вместе с «удавленницей» полетел на пол, не удержавшись на ногах, но тут же вскочил и стал сначала пальцами, а потом и зубами распускать затянувшийся за ухом узел.

Мы отнесли Нину в медчасть, на попечение доктора Василия Игнатьевичя и новой медсестрички Сонечке – добрейшая Галина Петровна ушла из коммуны ещё осенью. Под их наблюдением Нина и провела следующие три дня – одна, потому что во всей коммуне не нашлось человека, который бы пришёл навестить её в этот не самый светлый момент жизни. Выяснилось заодно, что у Нины, в отличие от остальных спецкурсантов, не было персональной опекунши-«психологини». То есть она была – поначалу, когда нас только отобрали для занятий в «особом корпусе» – но после двух-трёх сеансов наотрез отказалась от подопечной. Когда же Гоппиус надавил на неё, взывая к пролетарской сознательности и служебному долгу – женщина устроила истерику и покинула коммуну.

К моему стыду, я тоже предпочёл забыть о Нине, и вспомнил, только когда из Харькова приехал санитарный пикап с красным крестом, и её увезли – как заговорщицким шёпотом сообщила мне Сонечка, прямиком на вокзал и дальше, в Москву. Должен признаться, что я (и, скорее всего, не я один) вздохнул с облегчением, когда пикап вырулил за ворота с вывеской «Детская трудовая колония имени тов. Ягоды». Но сверлил где-то в глубине сознания червячок – это прощание не навсегда, и нам ещё предстоит встретиться.

Но, как бы там не обернулось с Ниной (неважно, назавтра в, или когда-нибудь потом) жить по-прежнему я уже не смогу. Оставаясь формально воспитанником коммуны, я уже не считал себя таковым. И ладно бы, только я – в конце концов, изначально слишком отличался от остальных – но ту же мысль я с некоторых пор ловлю ловил во взгляде Марка, Татьяны, пирокинетика Егора и прочих спецкурсантов. Да и для вчерашних наших товарищей по коммуне это тоже не осталось не замеченным. Нет, мы по-прежнему здороваемся, по-прежнему приветствуем дежкома и прочих «официальных лиц» коммуны, вскидывая руку в салюте (жест, знакомый мне по пионерскому детству, прошедшему в середине семидесятых), но «своими в доску» быть перестали. Хотя настороженности или неприязни, как в случае с Ниной, это не вызывает – во всяком случае, я ничего подобного не замечал.

Когда я поделился своими наблюдениями с Еленой (теперь мы встречались ежедневно), она нисколько не удивилась. «Ты не отдаёшь себе отчёта, насколько вы изменились – сказала она. – Даже внешне стали другими, я уж не говорю про поведение. Не то, чтобы остальные коммунары вас боялись – просто в природе человеческой заложена потребность держаться подальше от непонятного и, тем более, необъяснимого. А тут ещё, возможно, примешивается зависть: вам ведь досталось то, чем обделены все они – способности, благодаря которым вы, вместо того, чтобы вкалывать в цехах, а готовитесь к чему-то секретному, но наверняка захватывающему и очень важному. Если что меня и удивляет, так это то, что большинство ваших товарищей предпочли вернуться в отрядные спальни, и только вы с Марком остались в «особом корпусе». Я-то полагала, что спецкурсанты образуют замкнутую группу и будут держаться особняком. Видимо, недооценила силу комсомольского воспитания и коммунарских традиций – они держат ребяткрепче, чем можно было предположить…»

Не со всем в этом профессиональном анализе (психолог, как-никак, приставленный специально для наблюдения за нашим дружным коллективом!) я согласился, хотя кое в чём Елена была права. А когда поделился этими соображениями с Марком, тот подтвердил: да, и ему приходили в голову подобные мысли. И ведь ничего не сделать: разбитую чашку не склеишь, можно сколько угодно делать вид, что ничего не произошло, но обманешь этим только самого себя. Да и то – до первого завистливого взгляда, который ощутишь всей спиной и непроизвольно ускоришь шаг…

Гоппиус же с Барченко и не думало возвращаться – в какой-то момент мне даже пришло в голову, что их руководство решило после недавнего фиаско свернуть исследования и о нас, как и о прочих спецкурсантах, предпочли попросту забыть. Тем не менее, часть персонала «особого корпуса» осталась на месте – пропали только инструктора, работавшие со спецкурсантами по развитию их «талантов», да учитель Лао и его узкоглазые коллеги. Из дам-психологинь в коммуне остались Елена и ещё две, незаметно перебравшиеся в школу и занявшие там вакантные места учительниц словесности и арифметики с геометрией. Но раз «особый корпус» всё же не прикрыли – значит, у начальства, кем бы оно ни было, были виды на наше будущее?

Дни тем временем пролетали за днями, складывались в недели; подходил к концу март, грунтовый просёлок, соединяющий коммуну с шоссе, превратились в сплошные реки жирной непролазной грязи, небо весело голубело и лучи апрельского солнца быстро слизали остатки снега. Мы по-прежнему делили время между спортплощадкой и библиотекой и гаражом, и уже начали всерьёз мечтать, чтобы вернулись, наконец, Барченко с Гоппиусом и вытащили нас из этого томительно-сонного оцепенения. А пока оставалось только бороться в мену своей фантазии со скукой и бездельем, деля свободное время между спортплощадкой, библиотекой да гаражом, куда мы с Марком повадились захаживать. Автопарк коммуны за зиму увеличился ещё на две единицы – бортовой «АМО» и старенький пикап «Рено». Так что начальник «транспортного цеха» и по совместительству автослесарь Тарас Григорьевич Переблудько был только рад добровольным помощникам, ориентирующимся в хитростях магнето и трансмиссий, да к тому же ещё и умеющим крутить баранку – а значит, при необходимости способным худо-бедно заменить шоферов. Такая необходимость возникала довольно часто – на три машины у нас были только два нормальных шофёра; третий же, совмещавший эту должность с обязанностями электрика коммуны, грешил неумеренным употреблением горилки, и доверять ему машину завгар рисковал не всегда. И как-то само собой вышло, что из добровольного механика я переквалифицировался в добровольного же и.о. кучера самобеглой коляске на газолиновом моторе. Тарас Григорьевич выдал мне кожаную потёртую куртку и кавалерийские галифе с рыжими кожаными леями – в сочетании с фасонистыми хромовыми сапожками, которые я приобрёл во время ближайшего визита в райцентр, это составило типичный гардероб человека за баранкой, должность по здешним меркам весьма завидная. Кроме заинтересованных взглядов Оксан и Наталок с окрестных хуторов она давала определённую свободу – теперь я мог, договорившись заранее с Переблудько, съездить, к примеру, в Харьков, прихватив с собой Елену, и задержаться там до следующего дня. Проводить ночи вместе в коммуне мы избегали. Здесь все на виду, а лишние сплетни – оно нам, спрашивается, надо? И так уже много кто в курсе, и не стоит без особой необходимости умножать их число.

На этот раз задержаться в Харькове на ночь не получилось. Рейс выдался особо ответственный: с железнодорожной станции требовалось забрать ценный груз, какие-то там сверхтвёрдые резцы для нашего производства. Оставлять же грузовик ночью на неохраняемой парковке (здесь и слов-то таких не знают, но ведь с самим собой можно?) ни в коем случае не следовало – сопрут, и мигнуть не успеешь. Но тут ещё можно было что-нибудь придумать: скажем, договориться насчёт ночёвки «АМО» с зашнурованным накрепко тентом на охраняемой территории авиазавода, с которым у коммуны давние и крепкие связи – если бы не ещё одно обстоятельство. За пять минут до отправления в гараж прибежал взмыленный киномеханик и подал утверждённую у завкоммуной заявку – на обратном пути забрать в Горкультпросвете новый фильм. А так как сеанс должен был состояться сегодня же после ужина, мятая бумажка с размашистой подписью «Погожаев Е.А.» поставила на моих планах. Пришлось наскоро оправдываться перед Еленой, невнятно объясняя про «возникшие обстоятельства», заводить пепелац и, миновав ворота с надписью, прославляющей зампредседателя ОГПУ СССР, катить по едва-едва подсохшему просёлку в сторону шоссе, проклиная на чём свет стоит киномеханика, харьковский Культпросвет, а заодно уж и весь отечественный кинематограф.

Кино у нас крутят обычно по пятницам. Коммунары, особенно младших отрядов, стараются занять места поближе к экрану; я же всегда устраивался где-нибудь на последних рядах, чтобы иметь возможность поразмыслить без помех. Благо, фильмы здесь по большей части немые – а повторяющиеся музыкальные фразы, которые старательно выколачивал из пианино завклубом Тяпко, исполняющий обязанности тапёра, проходили фоном и мыслям моим не мешали. Содержимое же мало меня интересовало – никогда не любил немое кино, за исключением, разве что, отдельных фильмов Чаплина – да и то, скорее потому, что любить их во времена моей студенческой молодости считалось в опредлённых кругах хорошим тоном.

Но сегодняшний фильм неожиданно меня заинтересовал. Уж очень нетипичен был сюжет: эдакая история Рип ван Винкля, но на нынешний, советский манер. Только персонаж из повести Ирвинга приходит домой после двадцатилетнего сна в горной пещере, а главный герой эрмлеровского «Обломка Империи» лишается памяти из-за фронтовой контузии ещё при царе, а когда она возвращается – вокруг уже социализм новый мир, и сюжет разворачивается вокруг его попыток найти в этом мире место. Ну чем, скажите, не попаданец?

В итоге, я внимательно досмотрел фильм до самого конца. И лишь когда на экране замелькали титры, обнаружил в нескольких местах от себя Марка с Татьяной – они сидели, прижавшись друг к другу, голова Татьяны возлежала на воротнике его пальто, а рука Марка обнимала девушку за плечо. Я сделал вид, что ничего не заметил, хотя в душе испытал некоторое облегчение. Если Татьяна пережила влюблённость в мою недостойную особу – тем лучше, надеюсь, с Марком у них сложится. Чтобы не смущать друзей, я подождал, когда они выйдут из зала, и только тогда направился к выходу. И уже на улице заметил, как влюблённые голубки отстали от гомонящей кучки коммунаров и направились к «особому корпусу» – причём Марк по-прежнему нежно обнимал свою спутницу. Что ж, обоим уже по семнадцать – так что имеют полное право. А мне – заглянуть, что ли, к Елене? Может, и не выгонит, сжалится надо мной, несчастным, всеми брошенным…

II

Самолёт, громко тарахтя единственным мотором, развернулся, покачал этажерчатыми крыльями над рыбацкими баркасами и домиком с радиоантенной и вымпелом морпогранохраны над крышей – и пошёл, набирая высоту, к западу.

– А чего это он над землёй лётает? – поинтересовался боец в гимнастёрке и фуражке с зелёным околышем пограничных войск ОГПУ. – У него ж поплавки, чтобы на воду, значит, садиться?

– Это ж из нашего Мурманского авиаотряда. – лениво отозвался старшина. Он служил в этих местах больше десяти лет и считался,в полне заслуженно, ветераном – начальник заставы обращался к нему, «Семён Ефимович», остальные сокращали это до «Ефимыч».Молодые бойцы, пришедшие с недавним пополнением, были свято уверены, что он может ответить на любой вопрос. Если снизойдёт, конечно.

– Полетел он, известное дело, к финской границе, а там озёр, что блох на барбоске. – обстоятельно объяснил Ефимыч. – В тундре-то не везде приземлиться можно: ягель, россыпи каменистые, болота под снегом – а озеро, даже замёрзшее, другое совсем дело. Гидроплан – он и на снег и на лёд запросто сесть может, и взлететь тоже. Они и здесь, в Кандалакше, всю зиму так летают, пока море не очистится. Видал, небось, как полосу на льду залива выравнивают?

– Это морской разведчик, МР-1. – вмешался в разговор другой боец, тоже из молодых. – Построен он на основе самолёта Р-1 авиаконструктора Поликарпова. У нас в заводском аэроклубе такой был, я даже летал на нём… разок.

– Врёшь! – хмыкнул первый боец. – Ещё скажи, что сам им управлял!

– Зачем мне врать? А управлять – нет, не было такого, только разок за ручку подержался. В аэроклуб – пояснил он, – я поступил, когда на завод устроился. Только прозанимался там всего ничего, три месяца. Потом меня в армию забрали.

– Тех, кто в аэроклуб ходил, завсегда в авиацию берут, а тебя к нам, в пограничники! – не унимался скептик. – Вот и получается, что брешешь ты!

– Так мне и обещали, что возьмут механиком в авиаотряд. – вздохнул несостоявшийся аэроклубовец. – А когда прибыли сюда, в Кандалакшу, начальство отправило к вам. Я спросил, когда ж мне механиком-то, чтоб с самолётами – так мне ответили, чтобы ждал приказа.

– И правильно ответили. – солидно сказал старшина Ефимыч. Потому, дисциплина быть должна. Куда ж это годится, ежели всякий будет сам выбирать, где службу нести?

– Так-то оно так. Но я же комсомолец, а значит, обязан думать, где смогу принести больше пользы. Правильно я рассуждаю, товарищ старшина?

Ефимыч подумал и кивнул. Молодой-то он, может, и молодой, но излагает политически грамотно.

– Ну вот! А как я есть слесарь и в аэроклубе пусть недолго, но обучался, то где от меня будет больше пользы рабочему классу – при аэропланах, или на посту, с винтовкой? Я, как комсомолец, обязан поставить вопрос на ячейке!

– Поставишь, куда ж ты денешься… – старшине разговор, похоже, наскучил. – А я тебя в наряд вне очереди поставлю, а то шибко сознательный выискался!

Он усмехнулся в густые «будённовские» усы, увидав, как вытянулась физиономия аэроклубовца.

– Да ты не тушуйся, парень. На заставу вчера пакет пришёл – начальство требует выделить с нашей заставы наших шесть человек, сопровождать геологов, али ещё кого, я точно не понял. И особо в том пакете указано, что нужны те, кто разбирается в механизмах и моторах, потому как у этих геологов свои аэропланы будут, и им нужны толковые помощники. Я, так и быть, начальнику заставы словечко замолвлю, чтобы он тебя к ним направил…

– Спасибо тащстаршина! – боец сразу повеселел. – Век не забуду доброты вашей! А геологи эти где работать будут? Тоже возле финской границы?

– Не… – старшина Ефимыч помотал головой. – Что им там делать, в болотах да тундре? Они в противоположную сторону собрались, на на северо-восток – там ещё рудник в запрошлом году построили, а рядом с ним рабочий посёлок, Хибиногорск[1] называется. Только Ловозеро это самое ещё дальше, за самым плато Расвумчорр, в отрогах Ловозерских тундр – это другое плато, Местные жители, лопари его по-своему называют, Луяввьрурьт. Так эти самые лопари балакали: дурное там место, проклятое. Черти, вроде бы, в скалах обитают, прямо в камне. Асамый главный чёрт на каменной стене виден – огромная такая фигура, вся чёрная, как смоль! Лопари его так и называют: «чёрный старик Куйва», во как!

– Так может и я тоже к геологам? – весело осведомился скептик. – А то надоело в караулах-то торчать! Чертей, проклятий и прочих бабкиных сказок я не боюсь, а у геологов, глядишь, и спиртиком разживёшься…

– Я те разживусь! – насупился старшина. – Нужен ты им, Федор, как попу гармонь! Не-ет, паря, ты здесь будешь службу нести, у меня на глазах. А то чего ещё удумал – спирту ему подавай…

– Смотри-ка, дядьМирон, как норвежец на нас скалится, чисто пёс цепной! – сказал матрос. – Небось, не забыл, как мы ихнего брата осенью задержали да в Мурманск отвели под конвоем!

Его веснушчатая физиономия лучилась довольством – до того приятно было вспомнить эту пусть небольшую, но всё же победу «Таймыра» над проклятыми империалистами. И неважно, что в роли империалистов выступала команда норвежского рыбачьего баркаса, и его шкипер, весь усыпанный, как и сам Гришка, веснушками, вряд ли годился в акулы капитала. Успех есть успех – а уж как потом матрос расписал этот «боевой поход» в письме домой, в родное село близ города Мурома Владимирской губернии! Письмо это начиналось длинным, на полстраницы, перечислением родни, которой следовало передать поклон; оставшиеся две с половиной страницы были заполнены обстоятельным описанием «морского сражения». На самом же деле баталия свелась к обмену сочной руганью на русском и норвежском языках да выломанным куском планширя. Повреждение было получено от того, что «Таймыр» навалился на норвежскую посудину левой скулой – в ответ на то, как оттуда зашвырнули на палубу ледокола протухшую треску.

– А что ж ему не скалиться-то? – неторопливо отозвался машинист. – Небось, за лов рыбы в наших водах без бумаги с разрешением штраф полагается. Да и сети у них конфисковали, а они немалых денег стоят. А этот рыжий непременно родственник шкипера с того баркаса, вон, как похож!

– Да все они тут на одно лицо. – хохотнул Семён. – Рыжие, вроде нашего Гришки, и бороды бреют не по-людски, так, что подбородки да щёки у всех голые. А моряки – ничего, дело знают, и водку хлестать горазды!

Веснушчатый подданный короля Хокона VII-го тем временем решил сменить гнев на милость – улыбнулся русским во все тридцать два жёлтых от табака зуба и призывно помахал в воздухе извлечённой из-под бушлата бутылкой с золотыми буквами на чёрной этикетке

– Выпить предлагает. – догадался Гришка. – Что у него там, кажись, ром? ДядьМирон, а ДядьМирон, может, я схожу?

– И думать не смей! – голос трюмного машиниста посуровел. – Или хочешь помполиту объяснительные строчить? Так ведь одними бумажками не обойдётся – вернёмся в Мурманск, нахлебаешься лиха…

Гришка и сам понимал, что сморозил глупость. Одно дело – моряк с торгового судна, тому и правда, не грех выпить с иностранным коллегой, который, как ни крути, такой же пролетарий. Но он-то, матрос второй статьи Григорий Сушков, которого товарищи по команде запросто называют Гришкой, несет службу на военном судне, и не просто на военном, а самого ГПУ. Тут уж не до интернациональных попоек – враз притянут к ответу. Пожалуй, ещё и в шпионы запишут, сейчас это быстро…

– ДядьМирон, а ДядьМирон? – спросил он. – Зачем мы вообще в этот Киркинес притащились, а? Шли бы прямо на Шпицберген, как назначено…

– Приказано – и притащились! – отозвался механик. – Тебя вот, рожу твою конопатую, спросить забыли. Конечно, надо было самому начальнику всех морских сил республики товарищу Муклевичу отбить срочную радиограмму одобряет ли матрос второй статьи Григорий Сушков, полученный приказ, или у него своё мнение на этот счёт имеется?

И сердито глянул на Гришку, который от такой отповеди немедленно стушевался.

Вообще-то вопрос конопатого матроса был не таким уж праздным. Ледокольный пароход «Таймыр», числящийся патрульно-сторожевым судном в составе Морпогранохраны, совершал рейс, не вполне соответствующий его статусу. Но что делать, если зима наступившего 1930-го года оказалась суровой, и граница плавучих льдов в районе архипелага Шпицберген, достигающая к апрелю максимума, на этот раз спустилась на полторы сотни миль к югу? И уж тем более, льдами была покрыты бухты Петунья и Мимер, на берегах которых притулился посёлок Пирамида, принадлежащий, как и расположенная неподалёку угольная шахта, тресту «Северолес».

Работали там шахтёры, которых доставляли на Шпицберген морем из Архангельска, а вот снабжение шло через норвежские порты – там «Северолес» закупал для своей фактории и горных разработок провизию и оборудование. Обычно судно, выполнявшее рейсы по снабжению приходило в ноябре, когда Ис-Фьорд был свободен ото льдов. Так должно было быть и в этот раз, однако в феврале в посёлке случился пожар, уничтоживший больше половины запасов продовольствия. Горнякам грозил голод, а свободных ледоколов, как назло, не нашлось ни у Убекосевера ни у «Комсеверпути», и пришлось спешным порядком арендовать у Морпогранохраны «Таймыр». Для этого пришлось укрыть пушки Лендера на его палубе дощатыми коробами, а зелёный вымпел Морпогранохраны сменить на красное полотнище флага СССР. Но уставные строгости в части контактов с иностранцами никуда не делись – и именно о них напоминал машинист бестолковому Гришке.

Над бухтой повис долгий, низкий рёв. «Таймырцы» обернулись – в гавань входил длинный серый крейсер. На кормовом флагштоке у него трепетало на ветру белое с красным крестом полотнище.

– Англичане! – дядя Мирон выдал заковыристое ругательство, которого не постеснялся бы и боцман старого парусного флота. – А этих-то кой чёрт сюда принёс?

Посудине его величества короля Георга Шестого ответил стоящий на бочке сторожевик – трижды квакнул сиреной, после чего с полубака выпалила пушка. Крейсер, соблюдая строгие правила военно-морского этикета, в свою очередь ударил в серое небо Заполярья салютационным залпом, в котором совершенно потонул ответный хлопок норвежской пушчонки.

– У тебя глаза молодые, Гришка. – сказал механик. – Ну-ка, глянь, как это корыто называется? Разберёшь?

Матрос стащил с головы ушанку, полагающуюся по зимнему времени вместо бескозырки, и приставил ладонь ко лбу.

–«Ка-ле-дон». – прочёл он по складам. – Какой-то «Каледон», дядьМирон!

– Не слыхал… – механик покачал головой. – Хотя, один чёрт – от этих англичан, как бы он и не назывались, всегда одни только неприятности проистекают….

– А может, его за нами следить прислали? – предположил Гришка. машинист поглядел на него с сожалением, словно на деревенского полудурка.

– Ты, салажня худая, прежде чем вздоры городить, думалку-то включай! Посылать за нашим «Таймыром» цельный крейсер – это всё одно, что из пушки по воробьям палить. Не-ет, тут что-то другое…

– Что? – жадно спросил матрос, не отрывая взгляды от боевого корабля. В приполярных сумерках «Каледон» казался ему безжизненным слитком серой стали с одной-единственной одушевлённой деталью – полощущимся за кормой «Юнион Джеком».

– О том пусть капитан думает и помполит, у них чины подходящие и оклад денежного содержания. – пробурчал машинист. – Но попомни мои слова, парень: нахлебаемся мы ещё лиха с этим «Каледоном», не сейчас, так потом…

– Ну вот вам, Алистер, и первые русские. – сказал Джоунс. Они стояли на полуюте «Каледона» и любовались проплывающим мимо норвежским берегом. Хотя, любоваться было особо-то и нечем: серые, кое-где тронутые лишайником и кустами скалы, деревянные домишки с островерхими крышами да пирс, вдоль которого снуёт туда-сюда кургузый паровичок-кукушка с платформами, заваленными грудами железной руды.

– Вот эта калоша? – Кроули посмотрел на русский ледокол. – И на нём они собираются воевать с Королевским Флотом?

– Ну, вообще-то это судно принадлежит их пограничной охране, его задача – ловить браконьеров и контрабандистов. До русской границы здесь рукой подать, всего несколько миль, так что незаконный бизнес процветает. Но в одном вы правы, Алистер – весь их, с позволения сказать, «северный флот» не продержится и четверти часа против одного нашего «Каледона». Так что вы напрасно опасались.

– Я вовсе не опасался. – недовольно буркнул оккультист, плотнее кутаясь в пальто. – Просто не хотелось бы, чтобы наше предприятие сорвалось из-за какой-нибудь ерунды. И, кстати – не скажете, наконец, долго ли нам торчать в этой норвежской дыре?

– «Пегасус» придёт сюда в последних числах апреля. – терпеливо ответил Джоунс. Этот вопрос Кроули задавал ему по меньшей мере, в четвёртый раз. – В последний момент обнаружились неполадки с машиной, пришлось задержаться для небольшого ремонта.

– Не хотелось бы, чтобы наше мероприятие сорвалось из-за какой-нибудь лопнувшей гайки ли, не знаю там, шатуна. – ворчливо отозвался оккультист. – Поломка в самый последний момент – о чём, интересно, думали те, кто готовил судно к плаванию? А если бы это произошло в море?

– Тогда «Пегасус» зашёл бы для починки в один из шведских или норвежских портов. Это, возможно, заняло бы лишние два-три дня, но беспокоиться решительно не о чем. Погода всё равно не позволяет пока начинать лётные операции, надо ждать мая.

– Поверьте, Джоунси, я ведь не просто так извожу вас расспросами. – голос Кроули сделался виноватым, словно тот оправдывался. – Я нисколько не сомневаюсь, что офицеры Королевского флота знают своё дело, но и вы меня поймите: эта экспедиция слишком важна для меня!

– Как и для меня. – кивнул его собеседник. – Не забывайте, Алистер, это наше ведомство всё организовало.

– Я не забываю. Как и то, что один раз вы уже потерпели здесь неудачу.

– Больше не потерпим.

[1] Нынешний город Кировск