Текст книги "Небесный Гость"

Автор книги: Борис Ганаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Наталья не находила покоя. Образ этой одинокой путницы, напомнившей ей мать, заставил забыть собственные волнения. Но сказать водителю, который, оказывая им услугу, и без того был поставлен в трудное положение, язык не поворачивался. Время будто остановилось. Женщина беззвучно шевелила губами.

– Ну теперь порядок, будем надеяться, что к утру дотянем, – бодро проговорил шофер. – Может, ее кто-нибудь и подберет? – добавил он, как бы оправдываясь, и сел за руль.

– А вдруг больше никого не будет? Просто никто не остановится? – нерешительно начала Наталья, уловив нотки сомнения в голосе водителя, – мы ведь остановились поневоле.

– Да вы ведь сами говорили, что ночью все боятся воров и бандитов, и никто не хочет останавливаться. А почему мы не можем быть этими “кто-нибудь?” – защебетала Дарья. – Нам в Воскресной школе Зоя Антоновна рассказывала, что Бог милостив к милостивым. А как мы можем ждать Его помощи, бросая старенькую бабулю на дороге среди ночи?

– Может, ты и права, заступница, – с улыбкой сказал водитель. – А что? Вполне по-русски: сам погибай, а других выручай. А как же малыш? – уже серьезно произнес он, обращаясь к маме.

– А я его на руки возьму. Он крепко спит, – радостно подхватила Наталья, услышав от дочери то, что не решалась сказать сама.

Машина беспрепятственно завелась. Проехав несколько метров, фары снова осветили одинокую путницу.

– Садись, бабуся. А клунки куда же? Придется потесниться, – захлопотал водитель. – Даша, возьми вперед узелок.

Лампочка слабо осветила ведро с грибами и букетик колокольчиков в руках попутчицы. Наталья невольно залюбовалась цветами.

– Вам далеко?

– Да нет, сынок, всего километров двадцать.

– А что ж вы в такую даль за грибами?

– Ой, и не спрашивайте! Затемно встала и на станцию. Пятнадцать километров проехала автобусом до леса, а там грибов... Я все по солнцу дорогу гляжу. А к обеду оно за тучу спряталось, дождик пошел. Сколько ходила?.. Грибов много, уже и класть некуда. Вышла на поле, у тракториста спрашиваю: “Где я? Куда зашла?” А он мне: “Да это километров тридцать будет от вас. Подожди, бабуля, до дороги подкину”. Доехала с ним до станции, а автобус уже ушел. Так и иду потихоньку с Божьей помощью.

Попутчица все рассказывала, а Наталья, как второгодник, никак не могла выполнить простые арифметические действия: сколько она прошла по лесу, сколько потом по трассе, и все это умножить на ноги восьмидесятилетней женщины...

– А зовут вас как, бабушка? – полюбопытствовала Даша.

– Вера я, детка. Вот только с верой и осталась. Всех своих схоронила, – с грустью добавила она.

– А вам не тяжело одной? – не унималась девочка.

– Как одной – я с Богом! – с улыбкой ответила бабушка Вера. – Аще бы не Бог, кто бы нам помог! Вот и вас послал... А я заплачу, – спохватилась она, доставая носовой платочек, завязанный узелком, – у меня деньги есть. – Что вы, не нужно денег, – остановил ее водитель и неожиданно для себя добавил: – Помолитесь за нас.

– Ну вот я и дома. А кто добро творит – того Бог благословит, – выбираясь из машины, с улыбкой сказала попутчица и протянула Наталье букетик полевых цветов. – Храни вас Бог! – и осенила всех широким крестным знамением.

Уже дома, глядя на колокольчики, Наталья вспоминала бабушку Веру и не переставала удивляться, спрашивая себя: “Несла бы я букетик полевых цветов, если бы мне предстояло добираться домой дождливой ночью, пешком, зная, что впереди двадцать километров? Умеем ли мы нести свой крест?”

ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ

Каникулы только начались, а интернат уже опустел. Многих ребят родители забрали домой, кто-то уехал в летний лагерь.

В игровой комнате стояла непривычная тишина. Паша взобрался на широкий подоконник и уселся, подогнув под себя ноги. Кругом было тихо и спокойно. Большие красивые часы мирно потикивали в углу и придавали комнате уют, несмотря на разбросанные повсюду игрушки.

А на душе у мальчика было тяжело. Он знал, что некоторые его друзья останутся в своих семьях и после каникул сюда больше не вернутся. И от этого становилось грустно. Грустно оттого, что не успел попросить прощения у Артема за нанесенную ему обиду; оттого, что так ни разу и не решился заступиться за маленького Алешу, когда его обижали старшие ребята. Чтобы как-то оторваться от своих невеселых мыслей, Паша стал наблюдать, как за окном тяжелые капли дождя шлепают по зеленым листьям каштана. Но непрошеные воспоминания уже не хотели отступать.

После гибели родителей прошло два года. Боль потери немного притупилась, и слово “автокатастрофа” уже не вызывало в памяти родные лица. Но время пока еще было бессильно заглушить чувство стыда и раскаяния за тот день, когда родители собирались уезжать на дачу. Мама, милая мама, дорогая моя мамочка... Ты попросила меня помочь отцу выбить ковры и убрать в квартире, пока собирала вещи в дорогу. Но книга про пиратов оказалась куда интереснее и заманчивее пыльных ковров и мокрой половой тряпки. Сославшись на уроки, твой милый Павлик остался в удобном кресле. Уже у порога мама, перекрестив, благословила своего любимого мальчика. Каким это все показалось ему привычным и незначительным. Мог ли он знать тогда, что это было последнее родительское благословение на всю оставшуюся жизнь.

Отец торопливо дал последние наставления и наклонился поцеловать сына, но тот выскользнул из его объятий, считая, что такие нежности не для настоящих мужчин.

Папа, папочка, сколько раз после этого я засыпал и просыпался с мыслями о тебе и о том, как мы неразлучно могли бы с тобой удить рыбу на даче, кататься на качелях, готовить маме подарок ко дню рождения и, конечно же, старательно выбивать наши пыльные ковры...

Легкая слеза скатилась по Пашиной щеке. Он рукавом вытер глаза и, хлюпая носом, полез в карман. В руках оказалась маленькая иконка Ангела-хранителя. Вытянув ноги вдоль всего подоконника, он поставил ее на свои ободранные коленки и зашептал:

– Папы и мамы больше нет, и друзей моих увезли отсюда. Жалко, очень жалко, что теперь уже никому не нужна моя помощь.

Мысли прервались радостным смехом, неожиданно прокатившимся по всему коридору. Дверь распахнулась, и в комнату один за другим с хохотом вбежали два огромных розовых банта, из-под которых вырисовывались румяные щечки близняшек Алены и Насти. За ними в игровую вкатился мокрый комок, разразившийся радостным лаем. Щенок скользил по паркету, падал и тут же, вставая, пытался догнать девочек. Комната сразу наполнилась веселым шумом и смехом. Казалось, что вбежавшие нажали на какой-то включатель и осветили всю игровую. Невольно мальчик тоже заразился общим весельем и, соскользнув с подоконника, побежал за щенком.

Неожиданный звон застал разгоряченных игрой ребят врасплох. Они буквально застыли на месте. На полу лежали разбитые часы. Паша посмотрел на Настю, виновницу происшествия, и увидел испуганные глаза, готовые вот-вот расплакаться. Да, теперь он уже знал, как надо поступить, и не сомневался в правильности своего решения.

– Не бойся, тебя никто не накажет! – успокоил он девочку и решительно направился к выходу. Через пару минут Паша стоял в учительской и объяснял Елене Григорьевне, что именно по его вине разбиты часы.

За окном еще больше сгустились дождевые тучи, на улице быстро темнело, а на сердце мальчика было светло и радостно, как в самый яркий и солнечный день.

ПЕТРОВИЧ

Восьмилетний Вася слонялся по своей комнате из угла в угол. На диване лежала раскрытая книга, но читать не хотелось. Недостроенный замок из кубиков высился посередине комнаты, но и это не привлекало мальчика.

Иногда Вася начинал петь:

Это было давно, лет пятнадцать назад...

Но так как слов этой песни он не знал, то дальше начинал мычать, а потом вновь запевал:

Это было давно, лет пятнадцать назад...

На письменном столе мальчика дарил хаос. Чего тут только не было: учебники, тетради, игрушки, детали от конструкторов, фишки, карандаши, ручки, фломастеры. Нужно было все это убрать и начинать делать уроки, но не хотелось.

Бабушка готовила на кухне. Оттуда доносился аппетитный запах мясных и капустных пирожков. Но на кухню ему вход был воспрещен, так как бабушка уже один раз прогнала его.

В конце концов Вася подошел к окну и стал смотреть на улицу. Зимняя мгла окутывала близлежащие дома и деревья. Во дворе не было ни души.

Сегодня хоронили Петровича, их соседа по площадке. Родители Васи еще с раннего утра вместе с немногочисленными знакомыми Петровича отбыли в храм на отпевание. А позднее должны были поехать на похороны. Бабушка готовила кушанья на поминальный стол.

Не выдержав одиночества и безделья, мальчуган направился на кухню и стал проситься к бабушке, заглядывая в дверь:

– Ба-а-а, – гундел он, – я буду хорошо себя вести. Ну можно к тебе?

– Ладно уж, заходи, – ответила бабушка. Она как раз вынимала из духовки противень с ароматными румяными пирожками. Аккуратно разместила их на блюде, а три штуки положила отдельно на маленькую тарелку и подала Васе со словами:

– Кушай на здоровье!

Вася сел за стол и принялся их уплетать.

– Хороший был дядя Петрович, хоть и пьяница, – сказал он с набитым ртом. – Ба, а мы все умрем?

Бабушка взглянула на внука как-то особенно

и ответила:

– Почти все умрем, кроме тех, кто дождется второго пришествия Иисуса Христа. Живые изменятся, а мертвые воскреснут. И Господь будет судить всех людей. Помнишь, я тебе рассказывала? Хороших людей Господь возьмет в Царствие Небесное, а плохих, злых и не раскаявшихся в своих грехах бросит в озеро огненное. На вечные муки отправит.

– А пьянство – грех?

– Да, грех.

– И все-все люди воскреснут? – переспросил Вася.

– Конечно, все!

– И дядя Петрович!?

– Да, и он.

– Вот и хорошо, а то я не успел поблагодарить его за защиту.

– Какую защиту? – удивилась бабушка.

– Да недавно в нашем дворе какой-то странный дяденька предлагал конфетки, уговаривал покататься на машине, а Петрович увидел это, схватил лопату и хотел его отлупить, но тот быстренько уехал.

Бабушка так и всплеснула руками.

– Ты что же нам ничего не рассказал? – воскликнула она.

– Я говорил папе, он велел не гулять одному, а только с товарищами. Мы так теперь и ходим втроем. Я, Петька и Женька.

– Надо же, что делается! Что же это за время такое? Ребенку нельзя спокойно во дворе погулять! Ох, грехи наши тяжкие! – запричитала бабушка.

– Да ладно, ба. А дядя Петрович в Божий Сад пойдет?

– Не в Божий Сад, а в Царствие Небесное, —поправила бабушка.

– Ну да, я так и говорю, – отозвался Вася, а бабушка продолжала:

– Ты ведь знаешь, как он жил. Я тебе рассказывала. Всю жизнь проработал на нашем заводе наладчиком. Женился поздно на хорошей, тихой, но странной женщине. За все годы, что она прожила рядом с нами, мы с ней и полслова не сказали друг другу, кроме “здравствуйте” и “до свидания”. В нашем доме ее блаженной называли. Ты ее не помнишь. Она давно умерла. Светловолосая была, голубоглазая. Стройная, как былинка. Очень верующая.

Родила Петровичу двух мальчишек одного за другим. Да скоро и померла. Деткам-то лет по десять было, не больше, как это случилось. Потом сыновья выучились, обзавелись семьями и разъехались по разным городам. Один сейчас в Сибири, каким-то заводом командует. Другой в военные подался. Они приедут, но уже после похорон. Больно далеко им ехать.

Петрович, как остался один, попивать водочку начал. Да крепко. Много лет пил. Печень и не выдержала. Перед смертью попросил нас привести к нему священника. Шептал, что хочет к своей Лизоньке, на небо. Соборовали его и причастили. Сам-то он уже почти не мог говорить.

– А что это такое, соборовали? – спросил Вася.

– А это над больными или умирающими такое таинство совершается священником. И человек после этого таинства становится чистым-чистым. И все грехи ему Господь отпускает.

– Значит, в Царствие... – мечтательно произнес Вася. —

А если бы дядя Петрович до этого таинства умер, тогда куда? В озеро огненное? Да? Бабушка задумалась. Ответила не сразу:

– Не знаю, милый, – произнесла она, тяжело вздохнув, – милость Господа нашего беспредельна. Ему одному решать, кто куда пойдет. А наше дело стараться не грешить. А то смерть придет внезапно, и не успеешь покаяться. И что тогда хорошего ожидать? – и бабушка перекрестилась.

– Ба, а давай мы всегда будем молиться за дядю Петровича. А в поминальной записке так и писать: “За упокой Петровича”?

– Нет, у него есть имя. А Петрович – это его отчество. Просто привыкли все его так звать.

– А какое у него имя?

– Как и у тебя, Василий. Василий Петрович, Царство ему небесное, вечный покой! Хороший был человек, да только несчастливый, – ответила бабушка, и добавила: – Конечно, мы будем за него молиться. И записки подавать в храме. А теперь мне надо печь блины. Ты уроки-то сделал? Скоро ведь уже все вернутся, и мы пойдем на поминки. Давай-ка садись заниматься, времени мало осталось.

Вася побрел в свою комнату. Он вспоминал Василия Петровича в его старой, изношенной куртке и с неизменным приветствием: “Здорово, Василий!” Мальчику было грустно и светло на душе. Он пытался представить себе Царствие Небесное, и в его воображении возник цветущий весенний сад. Вася вздохнул и принялся наводить порядок в комнате, напевая все ту же песню:

Это было давно, лет пятнадцать назад...

ГДЕ ВЫ БЫЛИ?

– Бабушка, бабушка, расскажи что-нибудь!

– Что же тебе поведать, внученька? Я уже все тебе сказывала-пересказывала.

– Нет, не все!

– А что же?

– Почему ты своего сына, моего дедушку, батюшкой зовешь?

– Да потому как мой сынок теперь батюшка и есть. А было это так.

В армии он был, мой сыночек, на фронте. Почувствовало мое сердце, что неладно с ним. Давно не пишет. Места себе не нахожу. А тут телеграмма: приезжайте, ваш сын в тяжелом состоянии в больнице лежит.

Птичкой вылетела я в Петроград, да и не помню, как доехала, всю дорогу Бога молила, чтобы живого его увидеть.

Добралась до больницы. Спасибо, люди добрые помогли. Дали мне посмотреть на сына – завели в палату. Лежит с кислородной подушкой, без сознания. Лечащий врач подошел ко мне, сказал: “Надежды нет”. Потом успокаивал, мол, не ты одна сына теряешь, крепись.

Вышла я оттуда, а ноги ватные, не слушаются, сердце в болевой ком сжалось.

Вспомнила я о Ксении Петербургской и опять давай добрых людей спрашивать, как мне до того кладбища добраться, где Ксеньюшка похоронена.

Доехала. Нашла могилку. Упала на колени – и тут уж полились мои слезы, рекой полились. Зарыдало мое горечко, запричитало. Всю надежду свою материнскую я на помощь Ксении блаженной возложила: “Ты праведница, ты горькой сиротинушкой без родного мужа осталась, ты босиком по снегу ходила, все Бога молила, умоли и сейчас Владыку неба и земли оставить моего Мишеньку для покаяния”. Не помню, как и сколько я молилась, только слышу – сзади кто-то взял меня за плечи и красивым женским голосом сказал: “Христина, оставь, не плачь, твоя молитва услышана, сын твой будет жив”.

Обернулась. Вокруг никого. Смеркалось. Значит, уже целый день здесь, на кладбище. Но ни страха, ни усталости не чувствовала. Возвращалась в больницу с необъяснимым спокойствием.

Меня встретил тот же врач: “Женщина, где вы были? Произошло чудо! Сын ваш стал неожиданно поправляться. Но это невероятно!” Вокруг толпились врачи, медсестры, о чем-то говорили, спорили, но я их не слышала. “Сын твой будет жив”, – звучали у меня в ушах слова блаженной угодницы Божией Ксении Петербургской.

Вот, Аннушка, какова сила молитвы святых. Только помолись им усердно, и они тут же откликнутся на твою беду, помогут тебе, как помогли дедушке Мише живым остаться, семинарию окончить, детей нажил и внуков и в добром здравии вон уже сколько лет Господу Богу служить.

ЛЮСЯ

Управившись с домашним хозяйством, Анфиса с сыном вошли в избу. Мать зажгла керосиновую лампу, и сразу же в горнице стало уютно. От хорошо протопленной печки исходило тепло, приятно ласкавшее вошедших.

Анфиса села за швейную машинку шить для фронта солдатские рукавицы. Петрок из табуреток построил танк и “палил по фашистам", как и его отец на фронте.

Вдруг собака залаяла, а потом заскулила. Женщина накинула платок и вышла из избы.

– Что случилось, Кнопка?

Анфиса открыла калитку, Кнопка бросилась вперед и подбежала к чему-то темневшему на снегу. Женщина наклонилась и увидела лежащего ребенка лет пяти-шести.

Взяв дитя на руки, Анфиса вернулась в дом. Развязав платки и сняв шубу, она увидела, что это худенькая, слабенькая девочка.

Петрок крутился рядом с матерью.

– Откуда она взялась? А Кнопка молодец, правда, мам?

– Правда, правда! Сбегай-ка за фельдшером, девочка-то без сознания.

Мальчик мигом оделся и убежал.

Месяц отвоевывала у смерти Анфиса девочку. Пришлось продать кое-что из вещей и поменять на лекарство обручальное кольцо. Петрок даже немножко ревновал, что мама так за ней ухаживала.

– Что ты скажешь папе, когда он придет с войны? Он спросит тебя: “Где кольцо, которое я тебе подарил?” Что ответишь ему?

– А я все ему расскажу. Он поймет. Ты, Петрок, не жалей кольца, жизнь девочки дороже. Ты меня не ревнуй, я люблю тебя, но ты же здоровенький и потому должен помогать мне, а не ворчать, как старый дед.

И когда Анфиса уходила из дома, она просила сына смотреть за больной. Петрок для вида делал недовольное лицо, но потом соглашался.

Однажды Анфиса, на заходя в дом, заглянула в окно и увидела картину, которая рассеяла все ее сомнения. Сын поправил подушку и одеяло у девочки, смочил ей губки мокрой ваткой и, что было самое удивительное для Анфисы, Петрок погладил неподвижно лежавшую худенькую ручку девочки.

“Сиделка что надо!” – подумала Анфиса.

И вот пришел наконец долгожданный день, когда девочка открыла глаза. Анфиса улыбнулась:

– Слава Богу! Ожила!

Петрок, стесняясь показать свою радость, нарочито грубо сказал:

Наконец-то оклемалась, а то сиди возле нее.

Мама знала, что это напускное, но все же строго сказала:

– Петя, как тебе не стыдно так говорить!

С этого дня здоровье девочки пошло на поправку, но она не разговаривала. Петрок сделал заключение:

– Она, наверно, глухонемая.

Анфиса обнаружила документы, зашитые в подкладку шубки.

– Значит, ты – Людмила Ивановна Захарова, шести лет от роду. А как тебя звала мама? Людочка?

Девочка молчала.

– Люда? Людмилка? В ответ – молчание.

– Так как же? А может, Люся? Люся кивнула головкой.

– Петрок, а Люся-то наша молодчина. Она все слышит, но только почему-то не говорит. Наверное, она пережила сильное потрясение.

Таким же образом выяснилось, что мамы у девочки нет, а папа на фронте. Анфиса отнесла в поселковый совет найденные документы, чтобы всё записали: может, отец будет разыскивать дочь.

Наступила весна. Приближалась Пасха. Люся совсем выздоровела, но держалась замкнуто. Анфиса понимала, что девочке для исцеления душевных ран необходимо время, она и сына предупредила, чтобы не обижал Люсю. Но та, как только заходил в дом Петрок, тут же взбиралась на печь и смотрела на него из-за занавески.

Однажды мальчик не выдержал:

– Что ты прячешься от меня? Нужна ты мне, как зайцу колбаса!

Петрок взял акварельные краски и кисточку, оставшиеся еще с довоенных времен, и подошел к печке. Люся резко задернула занавеску.

– Сколько ты будешь прятаться? Помоги мне нарисовать узоры. Скоро Пасха, поэтому надо, чтобы все было красиво. Да и маме подарок, у нее день рождения на Пасху. А папа говорил: “Как в лесу появляется первый цветок, так нашей маме прибавляется годок”. Вот и нарисуем ей цветы. Только где? А, придумал! На печке! Сразу увидит!

Люся спустилась вниз, и дети принялись рисовать.

– У тебя здорово получается, – сказал Петрок. Разрисовав печь, довольные дети любовались своей работой. Пришла Анфиса и ужаснулась, увидев разрисованную, размалеванную печь, которую она только на днях так старательно выбелила. Но, посмотрев на детей, поняла, что они “творили” вместе.

“Значит, наконец-то Люся перестала дичиться!” – подумала Анфиса.

– А мы с Люсей подарок тебе сделали к Пасхе и ко дню рождения.

– Вижу, вижу, как вы постарались! – засмеялась Анфиса и не стала их огорчать, что ее день рождения уже прошел. Праздник Пасхи и день рождения не могут совпадать каждый год. Анфиса поблагодарила и поцеловала детей.

Наступил праздник. Солнышко в этот день светило по-особенному. Оно с самого утра заиграло, засверкало, излучая тепло, свет и радость. И лица людей светились радостью. Все ходили друг к другу в гости, обнимались, делились угощениями и обменивались крашеными яйцами.

Когда утром Анфиса христосовалась с Люсей, девочка впервые улыбнулась. А когда Люся христосовалась с Петроком, то они стукнулись носами – и оба рассмеялись. Казалось бы, все налаживалось, и молодая женщина, глядя на детей, радовалась.

Но на второй день Пасхи почтальон вручил Анфисе казенное письмо.

Это было извещение о смерти мужа.

Анфиса медленно опустилась на скамейку и молча залилась слезами. Петрок и Люся прижались к мокрым щекам матери.

Прошел год. Люся так и не заговорила. А на дворе опять стояла весна, и, несмотря на все беды, свалившиеся на людей, поселок вновь жил ожиданием Пасхи.

Анфиса отрезала новую тесемку для Люсино-го крестика. Петрок удивленно спросил:

– А что, Люся крестик носит? Дай-ка мне посмотреть!

Мальчик взял крестик в руки, Люся бросилась к нему.

– Петрок, отдай Люсе крестик. Это святое, благодаря этому крестику Люся жива.

Пасха, Пасха! Радость, радость витала повсюду, давая людям надежду. Повсюду слышалось:

– Христос воскрес! – и в ответ радостное:

– Воистину воскрес!

Петрок, выбегая из дома, крикнул Люсе:

– Бери яйцо покрепче и пошли играть.

Люся стала выбирать, какое же яйцо ей лучше взять, когда вдруг открылась дверь, и в дом, прихрамывая, держа в обожженной руке палку, вошел человек в форме.

Люся смотрела на его улыбающееся лицо и вдруг узнала:

– Папа, папочка!

– Люся, доченька! Слава Богу, наконец-то я нашел тебя!

Вбежала Анфиса. Ей сказали, что к ней в избу вошел военный. Сердце ее готово было выскочить из груди.

– Ваня! – крикнула она.

Военный, опустив девочку на пол, обернулся. Это был Иван, но... не ее Иван. И вдруг раздалось:

– Мама4 это мой папа! Он нашел меня! Анфиса присела, обняла девочку и, заливаясь слезами, твердила:

– Доченька ты моя, заговорила. Вы слышите, девочка моя заговорила!

И только потом дошло до Анфисы, что это Люсин отец. Настроение у нее резко изменилось. Как же ей расстаться со своей девочкой? Нет, это невозможно!

Прибежал Петрок.

– Я знал, я знал, что ты не погиб!

Увидев, что это не его отец, мальчик остановился, но Люся взяла Петю за руку и, подведя к отцу, сказала:

– Папа, это мой брат Петрок.

...Когда враг подходил к городу, началась эвакуация женщин и детей.

Бабушка, сняв с груди свой крестик, одела на Люсю и сказала:

– Никогда не снимай его. Спаси и сохрани тебя Господь!

На второй день перед рассветом эшелон с беженцами разбомбили. Стоны, крики слышались со всех сторон. Когда совсем рассвело и рассеялся дым, бабушка нашла Люсю у мертвого тела матери. Люся онемела. Стоны утихли, кто мог – ушел, остальные остались лежать навсегда. Бабушка с Люсей пошли по железнодорожному полотну вперед. От полученного ранения бабушка теряла последние силы.

– Люсенька, если я умру, ты не пугайся, иди вперед, не останавливайся. Увидишь поезд – сойди с пути, но не садись, двигайся дальше. Скоро должно быть жилье. Иди в любой дом.

Бабушка села у дерева:

– Иди, иди, милая. А я уже пришла.

Люся тормошила бабушку, плакала, а потом поняла, что бабушка умерла, И девочка пошла вперед.

Анфиса, разрумянившись, хлопотала у печи. Отец Люси смотрел, как резвились – дети. “Как мне хорошо и уютно здесь, как будто мы всегда были одной семьей”. Он улыбнулся Анфисе, и она ответила ему улыбкой.

Я СОГЛАСНА, МАМА!

Однажды Григорий в субботний вечер сидел над лункой, вытаскивая одну рыбину за другой. Было начало весны, и проголодавшаяся рыба легко шла на наживку. Невдалеке он заметил небольшого парнишку, который ловко забрасывал удочку в лунку.

“Ишь ты, – подумал Григорий, – маленький, а уже заправский рыбак. И кто его одного отпустил на озеро?”

Вдруг он услышал подозрительный треск.

“Господи, неужели лед тронулся? Надо уходить!”

Григорий быстро собрал улов и все снаряжение. Проходя мимо юного рыбака, он остановился и строго сказал:

– А ну-ка, парень, собирай все и бежим. Слышишь, лед трещит?!

Парнишка мгновенно двинулся за Григорием.

– Как звать-то тебя?

– Валька!

– А меня – Григорий. Ты где живешь?

– Рядом с санаторием. Там мама медсестрой работает.

Пройдя осторожно еще с десяток метров, Григорий увидел, что прибрежный лед отделился от основного широкой полосой воды. Опытный рыбак понимал, как сложно им будет перебраться на сушу.

Поискав, где лед прочнее, он наконец выбрал подходящее место.

– Слушай, Валька! Сейчас ты прыгнешь на ту льдину. Прыгнешь, как в беге: одной ногой на нее, и другой – на береговой лед.

– Понятно! – ответил мальчик и через секунду уже был на земле.

– Молодец! – радостно крикнул Григорий. —

Ну, теперь я!

Он бросил к кустам пойманную рыбу, снаряжение, тяжелый полушубок, разбежался и прыгнул. Но под его весом льдина утонула и он оказался по пояс в воде. Береговой лед был близок, но Григорий не мог дотянуться до него, и сапоги, наполнившиеся водой, тянули его вниз.

– Дядя Григорий, руку, руку давай! – услышал он взволнованный голос. Мальчик стоял на самом краю льда и старался дотянуться до мужчины.

“Как бы мне не стянуть его в воду!” – испугался Григорий и, не подавая руки, ползком выбрался сам.

– Мировой ты парень, Валька, – произнес Григорий, одеваясь. – Не каждый взрослый мужик протянул бы руку в такую минуту. Будем с тобой дружить!

– Я не парень! – засмеялся маленький рыбак. – Я – девчонка Валентина.

– Девчонка?! – удивленно воскликнул Григорий. – Ну что ж, значит, ты мировая девчонка! Мне, Валюша, надо теперь бежать к электричке. Может быть, еще успею. А тебя я разыщу!

– Не выдумывай, дядя Григорий! Пойдем к нам! – решительно сказала девочка. – Тебе надо скорей согреться. Наш дом почти рядом.

– Неудобно, Валя...

– Что? Ох, и смешной ты, дядя Григорий. Ты же весь мокрый. До электрички еще больше часа. Да еще ехать сколько...

И она, решительно взяв Григория за руку, потянула его за собой.

Григорий никак не мог унять дрожь. Валя почти тащила его.

На стук дверь открыла молодая женщина.

– Валенька! Почему так долго? – с тревогой спросила она. Но, увидев незнакомого мужчину, замолчала.

– Мама, это дядя Гриша. Пошел лед. Он спас меня, но сам упал в воду. Быстрей, быстрей!

– Заходите, заходите, – приглашая Григория, заговорила женщина. – Григорий, раздевайтесь скорее.

Она наклонилась и, несмотря на его сопротивление, стала стаскивать сапоги.

– Я принесу вам одежду мужа. Не бойтесь, он ничем не болел. Только бутылка его сгубила. Замерз почти у самого дома... Григорий, у вас телефон есть? Валя сбегает в санаторий и все объяснит вашим близким.

– Некому объяснять, милая, – грустно произнес Григорий. – Уже три года, как некому...

Григорий залез на печь, чувствуя, как дро;къ стала постепенно утихать.

– Выпейте сначала водки. Я ее от мужа пря тала, – женщина протянула гостю стакан, – Это согреет вас.

– Нет, милая, – отказался Григорий, – Я и раньше этим зельем не баловался, а после смерти Маши и капли в рот не беру. Вот чай с малиной – это хорошо.

– А теперь – спать! – скомандовала женщина. – Мы вас укутаем двумя одеялами и полушубком. Прогреетесь и завтра встанете здоровым.

– Как звать тебя, милая? – поинтересовался Григорий.

– Маша.

– Маша... Маша... – бормотал он, проваливаясь в сон.

Когда Григорий проснулся, был день, и яркое солнце светило в окно. Он вспомнил все. Одежда его была высушена.

“Когда это она успела?” – с благодарностью подумал Григорий.

В дверь постучали, и в комнату вошла стройная симпатичная девочка.

– Так вот ты какая! – воскликнул Григорий.

– Одевайся, дядя Гриша. Мама рыбу пожарила и пирогов напекла.

Помолясь, они сели за стол. Мария, ласково глядя на Григория, сказала:

– Ты теперь, Гриша, мне не чужой человек.

Ты мне как брат родной. Валя мне все рассказала.

– А рассказала она, как мне руку тянула, желая помочь? Да заставила пойти к вам. Стеснялся я...

Поев, Валя тихонько выскользнула из комнаты.

– Валюша для меня и сын и дочь, – вздохнула Мария. – Научилась всему. Я без нее как без рук. И огород вскопает, и дров наколет... А в трудную минуту, как дочь, и обнимет, и приласкает...

Они долго делились прожитым. Каждому было что порассказать. Григорий поведал о том, о чем никогда никому не говорил. Все выплеснул, словно плотина прорвалась. И про гибель любимой жены и девятилетней дочери в автокатастрофе, и как ему невест подбирали, а он ни на кого и взглянуть не мог. Как мужики залить горе водкой заманивали, но он на это не пошел. Книги духовные, оставшиеся от жены, стал читать да в церковь ходить. Это спасало от одиночества. Потом вдруг попросил:

– Выходи-ка ты за меня замуж. Обвенчаемся и переедем в город. Любить тебя буду и никогда не обижу ни словом, ни делом. А уж Валя станет для меня родней родной дочери. Выходи... – Он, закрыв глаза рукой, ждал...

– Нет, Гришенька, – грустно ответила Маша, – не судьба нам быть вместе. Ведь Валя хорошим и добрым отца не помнит, а только пьяным и ругательным. Она никогда не согласится, чтобы в нашей семье снова появился мужчина. Не верит она им...

– А вот и не так! – услышали они взволнованный голос Вали. Она вошла в незакрытую дверь, услышав последние слова матери.

– Я дяде Грише поверила еще тогда, когда он предупредил меня об опасности и ждал, пока я соберусь. А главное, когда он руку мою не взял – боялся, что стащит меня в воду, и еще стеснялся идти к нам, хотя был весь мокрый... Выходи мама, за него замуж, не бойся. Я согласна. Я тебя, дядя Гриша, папкой звать буду...

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Это случилось во время афганской войны. Одноклассники Виктор и Петр вместе призывались в армию. Мама Петра была верующей, часто молилась в храме. Она уговаривала сына, чтобы он дошел с ней в церковь и попросил священника благословить его на военную службу. Петя любил свою маму и не хотел огорчать ее. Он пошел в храм и взял благословение. Материнскому сердцу стало спокойнее, да и сыновнему тоже.

И Виктору, и Петру довелось служить в Афганистане. Вокруг брезентовых палаток, в которых их поселили, – горы и пески.

Петра назначили поваром. Однажды недалеко от кухни он заметил змеиное гнездо с детенышами. Петру жалко было их убивать, и он даже ежедневно подкармливал змеиное потомство отходами солдатской кухни. Иногда ему приходилось видеть издали и маму-кобру. Змея держалась на расстоянии, и солдат смирился с таким соседством.