Текст книги "Путь воина"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

33

Свои заградительные сотни Хмельницкий выставил на изгибе Днепра, между небольшой рощей и подходящими к краю полуострова белесыми скалами. Казаки сразу же почувствовали себя здесь, как в естественной крепости. Обойти этот речной мыс незамеченной флотилия Барабаша не могла, а сам гетман твердо решил: если у Каменного Затона, расположенного в нескольких верстах выше их засады, переманить к себе реестровиков не удастся, то у «Днепровского Царьграда», как в шутку прозвали повстанцы свою горную цитадель, он даст им бой.

– Однако заночевать они все же должны у Каменного Затона, – предугадывал развитие событий полковник Ганжа. – Мои лазутчики советовались с рыбаками. К вечеру реестровики достигнут Затона, а проходить ночью между каменистыми островками не рискнут. Тем более что оттуда до польского лагеря – как раз дневной переход.

– Так будем же молиться твоим лазутчикам, – благодушно согласился гетман. – Кто ведет передовой отряд?

– Твой старый знакомый, полковник Кричевский.

– Барабаш так и не сменил его? Странный он человек. Ему бы, по трезвости, держать этого офицера подальше от нас…

– Возможно, он считает, что послал провинившегося полковника на верную гибель. Когда мы нападем, первому принимать бой Кричевскому.

– Если только нам взбредет в голову нападать на Кричевского, – вслух рассудил гетман. – Вернешься к Каменному Затону, – приказал он Ганже, – и любой ценой выманишь Кричевского на переговоры. Под началом Кричевского и Барабаша пребывают такие же казаки, как и мы, причем опытнейшие воины. Меня земля наша проклянет, если в братоубийственной бойне я позволю себе загнать их в могилы.

– Но эти опытнейшие воины – наши враги. – Невысокая, почти квадратная фигура уманского полковника излучала какую-то особую, добрую силу. Крутолобая голова Ганжи была посажена прямо на плечи, и лишь когда он старался казаться чуть выше своего неудавшегося роста, на какое-то мгновение открывалась его тучная, обхваченная обручами складок шея – багровая и мощная, вбирающая в себя весь гнев этого мрачного, молчаливого человека, всю неизведанную им самим силу.

– Чем меньше мы прольем крови своих братьев-казаков, тем больше простит нам Господь вражьей.

– Пергаментно молвишь, – признал Ганжа, нахмурив лоб и мучительно пытаясь проникнуть в самую мудрость слов повстанческого командующего.

Ганжа решил взять с собой всего тридцать человек. «Чтобы без лишней суеты, пергаментно…» – лаконично объяснил он. И Х? мельницкий не стал возражать. Он знал: полковник не любил многолюдья. По складу своего характера, по умению оценивать обстановку на поле боя, этот человек не должен был командовать ни полком, ни вообще большим отрядом. Он не любил большой массы войск, боялся затеряться в ней, а потому как можно быстрее стремился выделиться из нее, вырваться, замкнуть бой на себя.

В общем-то, Хмельницкому пока еще нечасто приходилось наблюдать Ганжу во время боя. Разве что под Кодаком, да во время нескольких мелких стычек с польскими заставами, при переходе от Кодака к Желтым Водам. Но виделся ему Ганжа именно таким.

Ожидание было тягостным. Чтобы хоть как-то занять казаков, Хмельницкий разослал во все концы разъезды, а остальных заставил возводить небольшой вал у входа на каменную косу, готовя свой временный лагерь к тому худшему, что должно было здесь произойти.

Сам он большую часть времени проводил, сидя на уступе скалы, нависающей над днепровским водоворотом. Огромная река с небольшими зелеными пятнами островков у противоположного берега; каменные валуны у подножия скалы, и пенный водоворот, в бессмысленной силе которого сгорала сама вечность этой вечной реки, заставляли мысль метаться между прошлым и будущим, между рекой и небом, между реальностью военного бытия и заоблачностью романтических бредней.

Уступ, на котором он восседал, был похож на трон. Казаки успели подметить схожесть и назвать его «троном гетмана». Узнав об этом, Хмельницкий, возможно, впервые ясно осознал: то, что происходит здесь в эти дни, уже принадлежит истории. Когда-нибудь хронисты попытаются проследить и оценить каждое передвижение его войск, каждое его решение, каждый замысел. Даже тех, смысла которых он и сам не в состоянии познать. «Так, может, – спросил себя гетман, – и в самом деле следует позаботиться о появлении в твоем войске хронистов, которые уже сейчас, по свежим следам, творили бы историю твоих битв и походов? А то ведь переврут потом знатоки старины. Все, что по бумагам старинным не осмыслят, тотчас же переврут».

Он подолгу всматривался в мутноватые воды реки, отчетливо понимая, что точно так же когда-то всматривались в нее стольные киевские князья, предводители гуннов и воители монгольских орд. Река воспринималась им как хранительница памяти этой земли; непостижимое в своей бессмертности течение времени давно слилось с течением Днепра, прошлое переплелось с будущим, а человеческая жизнь мелькала на фоне этого зазеркалья вечности, как крупинка золота – в безжизненных дюнах мертвой пустыни.

– Наткнулись на разъезд польских драгун! – докладывал сотник Савур. – Четверых застрелили, двух раненых взяли в плен, остальные сумели уйти.

– Они двигались навстречу реестровикам?

– Нет, за нами следили, ангелы смерти!

– Допросить и…

– …И что? – не понял Савур.

– Не заставляй гетмана казнить тогда, когда только он способен помиловать.

– Тебя не перемудришь, командующий. У Днепра они свое получили, пусть теперь бредут к Висле.

Не успел Савур, перескакивая с камня на камень, добраться до стоящего под скалой коня – он ставил его так, чтобы в крайнем случае в седло можно было прыгнуть прямо с вершины, – как справа, у подножия трона, появился старый сечевик Ордань.

– Перехватили двух гонцов, посланных Барабашем в стан Стефана Потоцкого, сына коронного гетмана!

– С чем же они шли?!

– Им велено было обещать, что завтра к польскому лагерю подойдут отряды реестровых казаков!

– Сами-то они – реестровики?

– И просятся к тебе на службу.

– Пусть поклянутся перед твоими казаками. Но прежде, для надежности, окрести их двумя десятками плеток, чтобы впредь знали, с кем и против кого идти. Только не перестарайся.

– Старинный казачий способ учения, атаман! – Хмельницкого он упорно называл атаманом, а не гетманом, однако поправлять его, сотника, Хмельницкий не решался. Ко всякому старому сечевику он по-прежнему относился с уважением новичка, неспособного постичь все премудрости опытных воинов, а потому преклоняющегося перед ними.

Еще несколько минут молчаливого созерцания Днепра, и вновь у подножия «трона гетмана» появился вестовой.

– Прибыл полковник Криса [19]19
  Михаил Криса – переяславский административный полковник. В начале освободительной войны – один из самых деятельных командиров армии Хмельницкого. Со временем он разошелся с гетманом во взглядах на дальнейшую судьбу и цели этой войны, на отношения Украины с Польшей. Во время битвы под Берестечком был послан Хмельницким на переговоры, после которых остался в польском лагере, не пожелав возвращаться в лагерь восставших.


[Закрыть] с сотней казаков, да с тремя сотнями занятых у татар лошадей, которых ведут два десятка табунщиков.

– Зови его, поговорить с полковником надо.

Едва в горной крепости Хмельницкого зажглись первые костры, как прискакал гонец от Ганжи, вместе с которым неожиданно прибыл Кричевский. Появление полковника настолько удивило и обрадовало Хмельницкого, что он даже не пытался скрыть своей радости.

– Когда я узнал, что войска Барабаша ведешь ты, то поначалу не поверил, – объятиями встретил Кричевского гетман. Ему всегда нравился этот, с виду вальяжный, польский аристократ – худощавый, до чопорности сдержанный, совершенно непохожий на тысячи других казачьих офицеров.

Идя на Сечь, Хмельницкий втайне рассчитывал, что рано или поздно Кричевский присоединится к нему, превратившись то ли в генерального писаря повстанческой армии, то ли в дипломата.

– Мне и самому не совсем ясно было, куда и зачем веду казаков, что меня ждет.

– Я, конечно, помню, что обязан тебе своим спасением. Если бы не ты…

– Можешь считать, что с сегодняшнего дня я тоже обязан тебе спасением, – деликатно прервал его Кричевский. Даже при свете луны и костра мундир офицера немецких драгун сидел на нем с завидной изысканностью, подчеркивая в фигуре тридцатилетнего дворянина его прирожденную воинскую выправку. – Причем прежде всего спасения от позорной славы полковника, сражавшегося против армии Хмельницкого.

– Ты прав, полковник: порой слава действительно бывает позорной, об этом тоже нужно помнить.

Их объятия были искренними. И не только потому, что уже много лет их сближало кумовство – особый род побратимства, ценимого в Украине, как нигде в мире, где существует институт кумовства. Хмельницкий давно знал, что этот аристократ украинской крови тяготится службой польскому королю. Особенно, когда приходится подавлять очередное украинское восстание. И что так же, как он, Хмельницкий, киевский полковник, мечтал о дне, когда Украина вновь обретет свою государственность, возродив ее на руинах некогда могучей Киевской Руси.

– Ты, вижу, облачен в германский мундир. С чего бы это?

– Благодаря Тридцатилетней войне по всей Европе пошел слух о храбрости и мужестве прусских драгунов. Поляки наняли две-три сотни этих вояк, а теперь одевают в прусские мундиры реестровых казаков да польских аристократов-волонтеров.

– Вместо того чтобы нанимать все новых и новых драгун?

– А главным образом для устрашения восставших.

– Коронный гетман Потоцкий решил воевать против меня мундирами, – въедливо улыбнулся командующий. – Занятно слышать такое. Увидим, как это у него получится.

– Мой отряд расположился всего в трех верстах отсюда. Чуть дальше – отряд, который ведет атаман Барабаш. С ним – десятка два приближенных казачьих офицеров, преданных Барабашу так же, как и польскому королю.

– Значит, они настроены воевать?

– Чего не скажешь о большинстве моих казаков-драгун. Барабаш захватил с собой значительно больше офицеров, чем нужно, рассчитывая, что часть присоединившихся к тебе казаков, особенно реестровиков, присоединится к нему еще до первого боя. Остальные, уцелевшие, – после первого твоего поражения. Барабаш уверен, что после разгрома твоей армии в казачьих землях не останется полковника, который бы помешал ему захватить булаву гетмана не только казачества, но и всей Украины. Чего он и намерен добиваться от польского короля как достойной платы за участие в войне против восставших.

– Кто бы мог подумать, что король приобретет себе такого дорогого, но бездарного наемника? – иронично молвил Хмельницкий, тотчас же приказав седлать коней.

– Дорогого и недолговечного, – угрожающе пообещал Кричевский. – Полякам он уже осточертел своей тупой услужливостью, вечными претензиями, выпрашиванием чинов и имений, а казакам – своей подлостью и жестокостью. Большинство хоть сейчас готово сменить Барабаша на полковника Хмельницкого, сам сможешь убедиться в этом.

– Уверен, что их вполне устроит полковник Кричевский. Мне и навязывать его не придется, – довел командующий этот разговор до логического конца. – На кого из окружения Барабаша мы сможем рассчитывать в первую очередь? – спросил он, уже выводя казаков из горной крепости и рощи на оголенную холмистую возвышенность, за которой, у каменистой гряды, прозванной Каменным Затоном, расположился лагерь реестрового полка.

Кричевский призадумался. Потом назвал несколько ни о чем не говорящих Хмельницкому имен, в которых и сам не был уверен. К тому же никакого особого влияния среди реестровиков эти люди не имели.

– Постой, да там же Джалалия [20]20
  Филон Джалалия (Джеджалий, Джеджалык) – полковник, один из талантливейших полководцев армии Хмельницкого. Во время Берестецкой битвы был избран казаками наказным (временным, походным) гетманом. По национальности – крымский татарин. Известен был своей исключительной суровостью по отношению к подчиненным казакам и жестокостью по отношению к врагам.


[Закрыть]. Сотник Джалалия.

– Татарин-выкрест? Знаю. Суровый воин. Перейдет ко мне, назначу полковником. Так и передай ему.

– Уж кто-кто, а Джалалия будет наш, – пришпорил коня Кричевский, поглядывая на все более разгоравшуюся луну.

34

Несколько дней Гяур провел в полку, которым командовал до отплытия во Францию. Норманн Олаф, ставший здесь старшим вместо него, дослужился до подполковника и драгун своих содержал в той исконно норманнской строгости, к которой привык еще на службе в шведской армии.

Гяур не только принял от него полк, но и по приказу польского гетмана Калиновского присоединил к нему три эскадрона улан, батальон пехоты и две артиллерийские батареи. Все это на французский манер было названо «экспедиционным корпусом», с которым генерал Гяур должен выступить на воссоединение с армией коронного гетмана Николая Потоцкого.

Эскадронами улан Гяур поручил командовать полковнику Уличу. Драгунский полк оставил за Олафом, представив его к чину полковника. Артиллерию отдал в ведение ротмистра Божедара, который неожиданно напомнил о себе, заявив, что после первой встречи с Гяуром считает себя русичем. Хотя главным явилось то, что когда-то Божедар начинал свою службу в артиллерии. И только Хозар в чине ротмистра по-прежнему оставался его адъютантом и оруженосцем.

Но если покончить со всеми хлопотами, связанными с формированием корпуса, ему удалось довольно быстро, то куда сложнее оказалось решить наиболее важную для себя проблему: как избежать похода против повстанцев Хмельницкого? Тем более что все чаще он задавался вопросом: а не выступить ли ему в поддержку гетмана Украины?

– Знаю, генерал, знаю… Кровь русича не позволит вам сражаться против украинцев так, как сражались бы против поляков. – Это Коронный Карлик. «Черный человек в черном» появился в Каменце на второй день после прибытия туда Гяура. Но князь так и не понял: была ли встреча с ним основной целью появления в городе тайного советника и королевского комиссара по особым поручениям, или же у того существовали какие-то иные интересы.

– Вы правы, господин Вуйцеховский: с меня достаточно того риска, который пришлось познать во Франции, и той крови, которую довелось там пролить.

– Но ведь вы не просто какой-то там придворный рыцарь. Вы – из того вымирающего племени, которое всегда считало себя странствующими рыцарями. Разве для рыцаря так уж важно, где сражаться и за кого гибнуть? Главное, чтобы и сражаться и погибать по-рыцарски.

Они сидели в той части казармы, которую генерал превратил в свой штаб, пили вино и время от времени посматривали на расстеленную посреди стола карту Украины, копию той, что была составлена французским офицером на польской службе майором де Бопланом, теперь уже известным фортификатором. Принадлежала она Коронному Карлику, который для того и развернул ее, чтобы собственноручно пометить путь, пройденный казаками Хмельницкого, и территорию, оказавшуюся под его контролем. Ныне на этой территории, выходившей далеко за пределы традиционных земель запорожского казачества, находилась не только сама Сечь, но и два больших укрепленных лагеря, служивших гетману базами для формирования повстанческих полков.

– Ваши слова были бы справедливы в том случае, если бы речь действительно шла о странствующем рыцаре, – холодно заметил Гяур. – У меня же совершенно иная миссия в этом мире и в этой стране. Но в любом случае мне кажется странной сама ваша попытка наставлять меня на путь рыцарства.

– Что вы, господин генерал, князь и будущий правитель Острова Руссов, – продемонстрировал Коронный Карлик знание той истинной цели, которая привела Гяура на холмы Подолии. – Мне ли?

– Но ведь вы явились, чтобы уговорить меня выступить против казаков. Очевидно, кто-то в Варшаве решил, что мой корпус должен стать основной воинской силой Речи Посполитой в борьбе с повстанцами.

– Именно так и решили.

– Значит, я получу приказ воеводы, а может быть, польного или коронного гетмана выступить в поход.

– Не сомневайтесь, получите. Буквально завтра. В ставке главнокомандующего рассуждают так: корпус уже сформирован, командование принял опытный французский генерал. А тем временем повстанцы действуют все более активно… Стоит ли медлить с переброской корпуса в Дикое поле?

Князь удивленно уставился на Коронного Карлика. Причем теперь уже в его взгляде не было воинственного неприятия этого странного, как сказал бы Ялтурович, «гостя из Варшавы»; на смену ему пришло обычное человеческое любопытство.

– В таком случае мне совершенно не понятно, с чем прибыли вы, господин Вуйцеховский.

– В отличие от вашей великой миссии спасителя земли славянской моя миссия скромна. Я всего лишь хотел дать вам небольшой совет: чей бы приказ вы ни получили, пусть даже за подписью и печатью самого короля, не торопитесь проявлять особую ретивость.

– То есть вы советуете не выполнять приказы польского командования?

– Я так не говорил. Думал тоже не совсем так.

– Тогда в чем смысл вашего визита ко мне, какова цель приезда сюда? Только в том, чтобы дать тот совет, который только что попытались дать мне?

– Извините, у меня такая служба – давать советы. Буквально всем – от короля до палача. И, что самое странное, оба – и король, и палач – как правило, прислушиваются.

– Не отвлекайтесь, господин Вуйцеховский, не отвлекайтесь. Так что там о… ретивости?

– В таком случае мы должны заверить друг друга, что с этой минуты все сказанное нами во время разговора остается сугубо между нами. Считайте, что мои заверения уже прозвучали.

– Мои тоже. Под слово чести.

Коронный Карлик закрыл глаза и, запрокинув голову, выдержал такую утомительную паузу, словно забыл о собеседнике или уснул.

– Восстание Хмельницкого, – заговорил, когда Гяур уже не рассчитывал услышать от него хотя бы слово, – это не совсем то восстание, которое видится некоторым его атаманам. Конечно, народ, получив оружие, звереет во стократ сильнее. Остановить, удержать его в рамках рыцарского приличия или хоть каких-то цивилизованных правил ведения войны будет сложно. Но дело не в этом. Химера всего этого казачьего бунта заключается в том, что он спровоцирован самим королем Владиславом IV. Поднимая это восстание, Хмельницкий выполняет тайный приказ короля.

Теперь настала очередь генерала надолго умолкнуть, но не потому, что он решил держать такую же артистическую паузу, какой только что удивлял его Вуйцеховский.

– И вы хотите, чтобы я поверил в эту блажь? – спросил он.

– Уверен: вы достаточно благоразумный человек, чтобы поверить в нее.

– Получается, что вы – ненавистник короля? – совершенно искренне предположил Гяур. – Никогда бы не подумал.

– Ненавидеть короля – пошло, князь. Любимых королей все равно ведь не бывает. И вообще не для того они созданы Господом, чтобы мы любили их, а для того, чтобы при одном упоминании об «их величествах» вселяли в свои души страх и смирение, смирение и страх… Перед Богом, короной и судьбой. Вам не кажется, что я вновь берусь поучать вас?

– Пока нет. Однако понимаю, что сказано вами далеко не все. Что вас сдерживает?

Коронный Карлик продолжал вести себя совершенно раскованно, и это немного коробило князя. В конце концов кто он такой, этот тайный советник?!

– Не так-то просто высказать, что я хотел бы высказать вам. Видите ли, нынешнее восстание понадобилось королю… Словом, оно было задумано, чтобы с одной стороны позволить Хмельницкому собрать казачье-крестьянскую армию, а с другой – заставить польский сейм разрешить королю собрать собственно польскую армию якобы для подавления восстания в Украине. Когда эти две воинские силы после нескольких степных турниров объединятся, татары и турки с удивлением увидят у своих границ мощную армию, готовую не только вытоптать копытами весь Крым, но и прогнать турок с Северного Причерноморья под стены столь любимого ими Стамбула. Вам не кажется, что я опять поучаю?

– Но если все, что вы говорите, правда…

– Не заставляйте меня клясться на Библии. Такого надругательства над собой она, как правило, не выдерживает.

– В таком случае меня удивляет, почему вы посвящаете меня, иностранца, в тайну польского королевства.

– Вовсе не потому, что мне не о чем больше говорить с вами за кубком вина, – мрачновато ухмыльнулся Коронный Карлик. – Скажу больше: вы совершенно не устраиваете меня как собеседник. Но есть высшие интересы королевства, генерал Гяур. Высшие и святые… – решительно проткнул он указательным пальцем пространство между своей головой и небом.

– В таком случае я так и не уловил их направленности. Эти ваши «высшие интересы» обязаны заставить меня выступить против Хмельницкого или же, наоборот, громить польские гарнизоны? Начиная с того, который засел в Каменецкой крепости? Вы уж говорите откровенно, господин королевский комиссар и тайный советник. Как скажете, так и…

– Когда вы получите приказ коронного гетмана выступать против Хмельницкого, вам трудно будет не подчиниться ему. Но в то же время вы можете еще несколько дней выждать, ссылаясь на то, что желаете видеть приказ самого короля. И не спешить к месту сражения, а составить гарнизон какого-либо городка, милях в пятидесяти от Каменца, и начать затяжные переговоры с Хмельницким.

– То есть я должен демонстрировать верность королю при полном игнорировании амбиций и неразумных приказов коронного гетмана?

– Мне ни за что не удалось бы сформулировать эту мысль столь по-военному четко и по-граждански философично, господин генерал, как это сделали вы. Я всегда трезво оцениваю собственные возможности, а потому почти избавлен от амбиций.

– Хорошо. Таким образом я потяну еще две-три недели. Что дальше? Ждать, когда коронный гетман выступит против меня со своими полками как против бунтовщика?

– Затем вы понадобитесь королю. Не исключено, что ваш корпус, как уже давно сформированный, имеющий опытных воинов, станет основой новой королевской армии, которой придется воевать не с казаками или с придунайскими русичами, а с турками и татарами. Такой противник вас, подданного турецкого султана, устроит?

– Султан – неминуемый враг любого славянина.

– Вот видите: а мы с вами как-никак славяне! – неподдельно возрадовался Коронный Карлик. – Вот о чем мы иногда забываем, князь. Существует то, что нас объединяет: все мы – русичи, украинцы, казаки, карпатские русины, не говоря уже о нас, грешных поляках, – славяне! Вот девиз той армии, которую, вполне возможно, вы и возглавите. Вместе с Хмельницким, с которым там, во Франции, вы, кажется, неплохо ладили. – А немного помолчав, добавил: – Но можно и без него.

– То есть такой вариант – «без него» – для короля и его сторонников предпочтительнее?

– Сами понимаете: некоторым польским аристократам трудно будет находиться в подчинении бывшего командующего повстанческой армией, пролившего немало польской крови. Точно так же, как Владиславу IV трудно будет положиться на польских аристократов – Потоцкого, Калиновского, Вишневецкого, Любомирского, усиленно выступающих сейчас против своего короля. А что касается вас, героя Тридцатилетней войны, французского генерала, потомка князей Рюриковичей, вполне реального претендента не только на княжеский престол Острова Русов, но и на престол Речи Посполитой… Я что, опять увлекся, князь?

Гяур цедил сквозь зубы красное молдавское вино и сосредоточенно кивал, пытаясь осмысливать не только то, о чем говорит этот Коронный Карлик, но и почему он это говорит и чьими устами.

– Но даже после этого вы, по-моему, сказали не все.

– Я должен указать вам путь к польской короне? Доложить, что королевская чета восхищена вами? Особенно королева…

– Я прибыл в Польшу на одном судне с принцем Ян-Казимиром и прекрасно знаю, кем сейчас королева восхищается, а против кого намерена выступать, причем самым решительным образом.

– Кем она пока что вынуждена восхищаться, князь, кем вынуждена… – уточнил Коронный Карлик. – И давайте не будем судить ее так строго, как привыкли судить всех кроме себя.

– Словом, о пути к польской короне нам лучше поговорить в следующий раз.

Королевский комиссар умолк и задумчиво изучал генерала. Ему нравился этот человек. Нравилось, как он держится, как пытается избегать придворных интриг. Точнее, пытается избегать самого присутствия своего при дворе…

– В этой войне вам может выпасть особая роль, господин генерал. Ваше княжество осталось где-то там, в низовье Дуная, разве не так?

– Вы достаточно осведомлены по поводу моего происхождения и моей миссии.

– Но, согласитесь, пока что вы ровным счетом ничего не предприняли, чтобы хоть как-то приблизиться к вашей тайной цели – возродить славянское княжество в устье Дуная, на территории, именуемой некоторыми восточными путешественниками и картографами Островом Русов. Решитесь не согласиться с моими выводами.

– Не решусь.

– И я знаю, почему не решитесь. Потому что вы пока что не определились, как вам продвигаться к своей цели, находясь далеко от своей земли, в другом государстве, в котором нет дела до давным-давно исчезнувшего княжества русичей. А мы готовы указать вам этот путь. Причем вполне зримый.

– Хотелось бы, чтобы так оно и случилось.

– Считайте, что уже случилось. Выстраивая свои далеко идущие планы, король Владислав подумал, что, если уж дело дойдет до настоящей войны с Турцией, ваш корпус мог бы огнем и мечом пройтись по турецким гарнизонам в Молдавии и, соединившись с войсками молдавского и валашского господарей, очистить от осман берега Прута и правый берег устья Дуная. Обратившись при этом за военной помощью к польскому королю. Разве вы, князь, не имеете права просить помощи у поляков, братьев-славян?

– Теперь кое-что проясняется, – оживился Гяур. – Во всяком случае, просматривается хоть какое-то продвижение к заветной цели старейшин нашего племени.

– Вот видите! – радостно и облегченно улыбнулся Коронный Карлик. – Я не привык темнить. В конце концов мы не дипломаты и нам нечего хитрить друг перед другом.