Текст книги "Рыцари Дикого поля"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

36

Луна еще только пыталась раскалить черную кольчугу туч, и сияние ее едва достигало башни, на которой стояла Диана. Однако темно-фиолетовый абрис графини все же довольно контрастно вырисовывался на фоне черного небосвода, создавая ей ореол таинственности.

Даже когда Гяур почти вплотную приблизился к ней, Диана продолжала стоять все в той же позе, словно не замечала – а может быть, и в самом деле не замечала – его появления. Неподвижность женщины заставила князя содрогнуться, как содрогнулся бы каждый, оказавшись рядом с человеком, отрешившимся от этого бренного мира, чтобы в следующую минуту покончить жизнь самоубийством.

– Графиня, – негромко, срывающимся голосом позвал он. – Что случилось? Хотите испытать то единственное, что испытать вам еще не пришлось – ощущение полета?

– Бог с вами, князь, я слишком люблю эту жизнь, чтобы столь легко расстаться с ней, – с тихой грустью в голосе ответила Диана. – Хотя, согласитесь, у ночи своя власть над нашими душами. Ночью намного легче решиться на то, на что, возможно, никогда не решишься днем. Но, к сожалению… я слишком люблю эту жизнь. Как оказалось.

– Простите, я не должен был задавать этот вопрос.

– Наоборот, вы должны были задать его значительно раньше, чем способен задать его очерствевший в сражениях и любовных баталиях князь, – легко, едва прикасаясь, повела она пальцами по его щеке.

– Я не хочу, чтобы вы думали о чем-то подобном, – осторожно заглянул он вниз, чувствуя, что высота действительно заманчива.

– А может, нам стоит броситься вместе? – задумчиво ответила она. – Вместе – это ведь совершенно другое ощущение, мой женераль.

Гяур едва заметно улыбнулся, однако выражения его лица Диана не разглядела.

– Это было бы слишком уж романтично для такого совершенно неромантичного, провинциального замка, как Шарлевиль.

– Во всяком случае, тогда мы навеки остались бы вместе. Вас никогда не прельщало такое единение?

– На том свете – нет.

– Просто вы еще не готовы к этому, князь, – тихо потрепала она его за обшлаг камзола. – К этому, мой убийственно хладнокровный генерал, мы оба все еще не готовы. А какую прекрасную легенду о гибели двух влюбленных составили бы обитатели этого замка, передавая ее из уст в уста, из поколения в поколение!..

И вдруг, вцепившись руками в камзол, припала лицом к груди Гяура и заплакала. Вначале князь не поверил этому. Он вообще не понял, что происходит. Неужели она плачет?! Графиня де Ляфер? Кто угодно другой. Любой из живущих на земле, все человечество, весь мир – он допускал это – в одни трагические минуты могут зарыдать, захлебнуться рыданием… Но только не графиня де Ляфер. Это исключено. Это совершенно исключено.

А она прижималась и прижималась к его груди и плакала. Негромко, неартистично… По-женски неутешно, по-детски поскуливая. И прошла целая вечность, прежде чем генерал понял, что все это происходит на самом деле, что она плачет. Что уткнувшаяся ему в грудь женщина – не кто иной, как графиня де Ляфер. И она… плачет!

Как трудно укладывалось все это в его сознании! Как он отвык от проявления каких-либо чувств – он, воин, вся молодость которого протекала в походах, яростных схватках, ненависти и жестокости.

– Что, графиня, что случилось?! – испуганно спрашивал он и почему-то боялся прикасаться к ней руками. Как следует ласкать женщину, это он уже знал. Во многом благодаря графине. Но вот как следует утешать – этому она еще не научила. У них были другие уроки, другая наука. – Что произошло? С чего вдруг эти слезы?

– Ничего, – шмыгнула носом графиня, по-детски растирая кулаком слезы. – Ничего не произошло. Не знаю, плачется – и все…

– Но… что-то же случилось?

– Наверное, – растерянно призналась Диана. – Только я не могу понять, что именно. Хотя, конечно, что-то же должно было произойти. Может быть, вдруг поняла, почувствовала, что старею.

– Вы – стареете?! Это вы о себе.

– О себе, мой женераль, о себе.

– И только поэтому вы встали из-за стола, ушли из банкетного зала и забрались на эту башню?!

– Наверное, – всхлипывала Диана. Господи, какой же маленькой, слабой и беззащитной показалась ему сейчас эта женщина. И это – волевая, презрительно-ироничная графиня де Ляфер, которой временами он побаивался еще больше, чем любил! – Не могу понять почему. Что-то произошло, вот и все. Кстати, у виконтессы де Сюрнель ослепительно красивая дочь. Вы не видели ее?

– Нет, ведь за столом ее, кажется, не было.

– Была, но появилась позже других. Виконтесса почему-то представляла ее высшему свету, когда вы, вместе с принцами, неожиданно куда-то исчезли. Но она ослепительно прекрасна. И я вдруг подумала, что однажды, на одном из таких балов, окончательно потеряю вас.

– Но я не видел юной виконтессы.

– В этот раз ей очень повезло.

– Даже если бы она оказалась прекраснее, чем… – запнулся он на полуслове.

– Чем кто? – сжалась у него на груди, насторожилась и притихла графиня.

– Чем вы… То и тогда…

– Ну, за это-то я спокойна, – уверенно и непостижимо холодно обронила графиня де Ляфер. – Ни во Франции, ни в своей Польше прекраснее вам не найти. А все равно страшновато.

И тут генерал вдруг расхохотался. Он хохотал и содрогался от хохота так, как только что графиня де Ляфер содрогалась от плача.

– Тогда чего же вам бояться, графиня? – спросил он сквозь смех, снимая губами слезу с ее покорно подставленного носика. – Вы совершенно правы: здесь нет и не может быть женщины прекраснее вас! Уже хотя бы потому, что прекраснее женщины просто быть не может.

– Что правда, то правда, – так же покорно согласилась Диана. И, немного помолчав, поразмыслив над чем-то своим, сокровенным, добавила: – А все равно страшновато. Почему-то…

37

– Графиня де Ляфер! Князь Гяур!

Беглецы слышали голос виконтессы де Сюрнель, но так и не отозвались. Они стояли, притаившись в конце мрачного коридора, между двумя колоннами, за которыми искали приюта. Они не желали, чтобы их кто-то устраивал на ночлег, зная, что все равно поместят в разные комнаты. К тому же в зале все еще пиршествовали и, похоже, никто пока что не собирался отправляться на отдых. Как и никто не помышлял об уединении. Кроме этих двоих.

– Куда они могли подеваться?

– Не знаю, – ответил хриплый, пропитый голос того самого стражника, который помог генералу Гяуру найти графиню. – Мы видели их. Из замка они не выходили – это точно. Эй, князь Гяур! Ваша светлость, князь!

– Молчат. Хотя не могут не слышать, – осуждающе вынесла свой вердикт виконтесса.

– Конечно, слышат, – голос пропойцы казался куда добрее. В нем сквозило сочувствие беглецам. Будь он на месте князя, наверняка поступил бы точно так же. – Может быть, и не стоит искать их. Если уж им так хочется, чтобы их не нашли до самого утра.

– Ты еще смеешь рассуждать о таких вещах?! – презрительно швырнула ему в лицо де Сюрнель.

«Она, очевидно, считает, что стражу ворот подобные любовные интриги чужды», – подумал Гяур, прижимая к себе графиню. Они забились в угол, замерли. Удивляясь при этом, почему ни виконтесса, ни стражник не заметили их. Ведь прошли мимо, правда, появившись из перехода, стражник направил свет фонаря в другую сторону…

Как только виконтесса ушла по освещенному переходу в зал, стражник подошел к беглецам и, стараясь не очень-то освещать их, чтобы не смущать, посоветовал:

– По ту сторону перехода, в башне, есть комнатка. До утра туда вряд ли кто-нибудь заглянет. Зато луна всю ночь будет светить вам прямо в окна. Комнату потому и называют «лунной».

– Вы – истинный рыцарь, мсье, – поблагодарил его Гяур.

– Увы, так считают не все, – незло проворчал стражник.

То ли он комнату перепутал, то ли светило в это время года находилось в каком-то неестественном положении, но только лунное сияние этой комнатки не достигало. Весь замок был охвачен им, словно белым пламенем, лишь в окошко этого убежища оно не проникало. Однако двое влюбленных не были в обиде ни на месяц, ни на стражника.

– Матерь божья, а ведь я опасалась, что этой комнатки и этой ночи у нас с тобой уже никогда не будет! – шептала Диана. Раздевая ее, Гяур видел, как даже в сумерках ночи тело женщины отливало серебристой белизной и само источало тихое теплое сияние, постепенно охватывавшее все вокруг, порождая и наполняя их убежище греховным райским уютом.

– Все это нужно бы делать не так, мой страстный, нетерпеливый князь. Все это делается совершенно не так… – шептала она, ослепляя его пленительной страстью груди и пленяя взбунтовавшимися лунами бедер. – Все это творится совершенно по иным канонам, но только вся наша любовь с самого начала выдалась какой-то безумно «не такой», походно-бивуачной. Как у кочевников, которые влюбляются, зачинают и рожают в седлах.

– А, по-моему, у нас с тобой обычная французская любовь, возгорающаяся там, где настигает нас. – Бедра ее нежно вздрагивали, опекая губы яростной губительной страстью. Гяуру казалось, что сегодня ему хочется обладать этой женщиной так, как не хотелось никогда раньше, и что ласкает ее тоже так, как не умел и не пытался ласкать до этой ночи. И все же, приближая свое тело к губам мужчины, графиня снисходительно, покровительственно рассмеялась:

– Французская любовь – это совершенно не то, что ты имеешь в виду, и совершенно не так, как ты себе представляешь. – Но затем, прислушавшись к пожару, разгорающемуся в охваченном страстью теле, вдруг добавила: – Разве что под этим подразумевается, что скоро во Франции не останется ни одного замка, ни одного дворца, в котором мы бы не пытались заниматься ею. Тогда ты совершенно прав, мой прекрасный, неустрашимый князь.

Она неистово отдавалась ему, а казалось, что отталкивала и отдалялась. И с каждым новым порывом Гяур набрасывался на нее с такой жаждой обреченности, словно между ними были прутья невидимых клеток, которыми злой рок отделил их друг от друга; словно это объятие, этот ее поцелуй, это опьяняющее, вожделенное постижение плоти – были последними.

Жизненным маятником зачатия раскачивалась под лунным небосводом древняя башня Шарлевиля. Царственным супружеским ложем казался им едва прикрытый старой медвежьей шкурой лежак стражника. Ночными каминами родного дома озарялись перед их затуманенными взорами обожженные порохом осад и штурмов окна-бойницы.

– А ведь если бы там, на стене, я решилась броситься вниз, ничего этого, милый, я бы уже не познала, – страстно простонала графиня. – Но самое страшное, – вдруг коварно рассмеялась Диана, – что, вместо меня, этот штурм, подобного которому башни Шарлевиля никогда раньше не знали и уже, даст бог, никогда не узнают, познавала бы другая женщина. Любовь – вот то единственное, что удерживает нас, француженок, в этом мире. Да и вас, мужчин, тоже.

– Нас удерживает цель. Четкая, на всю жизнь определенная цель – вот то единственное, что способно удерживать нас в этом мире, даже когда нас уже ничто в нем не удерживает.

– Но разве у мужчин может быть иная конечная цель, кроме обладания одной из прекраснейших дам?

Гяур помолчал и снисходительно улыбнулся.

– Скажем так: не должно быть. В идеале. Однако жизнь складывается таким образом, что женщины оказываются не единственным нашим пороком. К сожалению.

– Какое губительное несовершенство мира! И какие погрязшие в грехах и соблазнах, несовершенные существа эти мужчины! – томно укоряла вторую половину человечества графиня де Ляфер.

«И это говорит женщина, вся жизнь которой только на то и направлена, чтобы как можно больше мужчин погрязло в грехах и соблазнах!» – иронично ужаснулся Гяур.

* * *

Это была последняя, наполненная любовью и романтическими приключениями, мирная ночь Шарлевиля. На рассвете гонец сообщил главнокомандующему принцу де Конде, что, разгромив полк французских драгун, к замку приближается большой отряд испанцев. И что войск, которые противостояли бы ему, на этом участке больше нет. Де Конде не оставалось ничего иного, как срочно уходить из замка вместе с польским королевичем, генералом Гяуром и всеми прочими гостями виконтессы. Не забыв и о ней самой. Но прежде чем покинуть Шарлевиль, в котором оставались только слуги, он послал двух гонцов к Сирко с приказом срочно двигаться со своим полком в сторону замка, чтобы отбить его у испанцев и удерживать до прихода подкрепления.

38

Иностранные легионеры князя Гяура поднялись на плоскую вершину каменистого кряжа и увидели прямо перед собой, по ту сторону долины, мрачные башни замка Шарлевиль, а также сгоревшие и полуразрушенные домишки, ютившиеся у стен этой цитадели, словно стая нищих паломников – у стен богатого храма; палатки раскинувшегося у окраины деревушки лагеря испанцев…

– Неужели они все еще не заметили нас? – удивился ротмистр Улич. – Они ведут себя так, словно в стенах замка не осталось ни одного воина, а прийти на помощь осажденным уже некому.

Гяур ответил не сразу. Ему вспомнился званый вечер в замковом дворце виконтессы де Сюрнель, ночь, проведенная в одной из башенных комнатушек вместе с графиней де Ляфер. Тайная вечеря в подземелье замка, в обществе еще двух наследников престола, обреченного наемного убийцы и его палача…

Все эти воспоминания пронеслись в его сознании, словно видения чего-то очень отдаленного во времени и нереального по своей сути. Да, вид этих коричневатых башен способен был навеять немало довольно странных воспоминаний. А как много появилось на земле Франции замков, городов, селений, и даже кораблей, с которыми его, князя Гяура, уже связывало нечто такое, что заставляло относиться к этой стране не как к пристанищу наемника, а как к земле, политой собственной кровью, к земле, в которой уже осталось немало твоих воинов.

– Сколько дней Сирко сдерживает осаду этих пиренейских шакалов? – спросил он, возвращаясь к той суровой реальности, которая вот-вот должна была ввергнуть его в пучину нового дня и нового сражения.

– Утверждают, что две недели.

– Точно, две, – вспомнил он о приказе, полученном из ставки, согласно которому его корпус срочно перебрасывали с побережья, неподалеку от Дюнкерка, сюда, под этот замок. Выбив из него испанцев, отряд казаков под командованием полковника Сирко непозволительно долго задержался в нем и сам оказался в ловушке.

Раненый француз, который попался им вчера в соседней деревне, где он прятался у сердобольной вдовы, рассказал, что вначале казаки устроили лагерь из повозок перед обводным рвом и, вместе с отрядом французских драгун, держались в нем почти трое суток. Но когда стало ясно, что утреннего штурма им уже не выдержать, оставшиеся в живых драгуны прорвались ночью через сонные заставы испанцев и ушли. А казаки лишь прикрыли их отход огнем и отступили в замок, присоединившись к оборонявшему его стены небольшому отряду Сирко.

– Хотел бы я знать, какого дьявола испанцы вцепились в этот Шарлевиль, – проворчал Ассель, только недавно получивший чин капитана. Он стоял чуть позади Гяура, внимательно осматривая расположение противника в подзорную трубу.

– Очевидно, потому и вцепились, что в нем держит оборону полковник Сирко, за голову которого назначена огромная сумма золотых. И просто потому, что в последнее время испанские кабальеро гоняются за этим казачьим атаманом, как за дьяволом. Французы уже посылали ему на выручку два отряда, но оба были разбиты испанцами. Теперь идальго убеждены, что вблизи никаких крупных военных сил противника нет, и готовятся к тому, чтобы, хорошенько отдохнув этой ночью, утром взять Шарлевиль.

– …Гарнизон которого остался уже без провианта и пороха, – добавил Хозар.

Еще какое-то время генерал Гяур и три его офицера молчаливо прощупывали подзорными трубами буквально каждый метр испанского лагеря. Уже темнело, и они видели, как идальго формируют ночные дозоры, отправлявшиеся в сторону их возвышенности, а также по долине, в сторону Арраса. Как, стаскивая ветки, мебель и все, что только способно гореть, они разводят ротные ночные костры.

– Хозар, возьмешь сотню, пройдешь вон по той возвышенности и спустишься в ущелье. Там, на дне, у самой кромки реки, помнится, была тропа. Проведешь сотню по ней и поднимешься на замковый холм с той стороны. Прикрытие испанцев нужно оттуда сбить и прорваться в замок. На рассвете, усилив гарнизон полковника, вырвешься из Шарлевиля через основные ворота.

– Пустив два небольших отряда по тропе с тыльной стороны замка, – добавил Хозар, задумчиво пожевывая кусок окорока. Он вечно что-нибудь да жевал. Раньше это раздражало Гяура, но со временем он привык. Помнил, что Хозар по-прежнему воспринимает мир «безалаберно тягостным, кроваво-страшным и впроголодь молящимся». Каким всегда воспринимал его в дни своей чужбинной, не очень сытой юности.

– Ты, Улич, спустишься со своим отрядом в долину и ровно в полночь ударишь по испанской батарее.

– Какая там, к черту, батарея?! Три паршивые пушчонки, у которых осталось не более чем по два ядра на ствол, мощи святой Варвары, – презрительно сплюнул ротмистр. – Но у них неплохой лагерь. И десятка три кабальеро я там перебью.

– Пока вы оба будете отвлекать на себя какие-то силы основного отряда пиренейцев, я ударю в направлении главных ворот. И вот здесь, Хозар, все зависит от того, сумеете ли ты и Сирко выйти из замка и пойти на прорыв.

– Я пошлю в замок своих лазутчиков. Они проберутся по склонам еще до того, как я со своими воинами подойду к Шарлевилю со стороны реки, и предложат Сирко спустить подъемный мост, чтобы имитировать прорыв. Пусть идальго понервничают.

Гяур посмотрел на Хозара с нескрываемым уважением. Раньше вся его тактика сводилась к тому, чтобы подальше вклиниться в гущу врагов и дать волю мечам и саблям, а там схватка покажет.

Пока отряд Хозара каменистыми склонами речного каньона пробирался к Шарлевилю, генерал сумел отвлечь внимание испанцев двумя небольшими наскоками на левом фланге, что позволило Уличу неожиданно, а главное, сравнительно легко ворваться в лагерь артиллеристов. Идальго решили было с ходу вернуть себе орудия, но не тут-то было. Как раз в это время на склонах возвышенности вспыхнули в вечерних сумерках десятки костров. К тому же небольшой отряд в полсотни хорватских всадников применил древнюю, как само искусство войны, хитрость – начал кружиться по склонам холма, размахивая факелами и поднимая такой крик, вой и свист, словно это преодолевают возвышенность и спускаются в долину тысячи воинов-азиатов.

Пока испанцы с содроганием в душах наблюдали весь этот спектакль, Улич успел выпустить по лагерю испанцев все оставшиеся снаряды, а пластуны Хозара – пробраться в замок, со стен которого были спущены веревки.

– Пора, – скомандовал Гяур капитану Асселю. – Пускайте повозки.

Не прошло и пяти минут, как по пологим склонам возвышенности, ломая кустарник и грохоча на каменистых ухабинах, понеслись вниз до сорока заранее реквизированных по окрестным деревням повозок, на каждой из которых сидело по три-четыре вооруженных ружьями и пистолетами пехотинца. Грохот колес сливался с криком и гиканьем этого «цыганского табора» и тоже освещался огнями факелов.

Не привыкшие к таким «азиатским» способам войны, испанцы поначалу растерялись, но потом все же собрали в ударный кулак свою конницу и попытались остановить эту лавину. Однако швейцарцы, хорваты и поляки Асселя в течение нескольких минут расстреливали их на ходу, а потом развернули повозки бортами к атакующим и встретили таким огнем, что налет идальго сразу же захлебнулся. И этого было достаточно, чтобы в пространство между повозками хлынула конница Гяура. Вместе с ней выступил из артиллерийского лагеря отряд Улича, а из замка, усиленные сотней Хозара, вырвались казаки Сирко.

– Атаман! – позвал Гяур, пробиваясь через конный заслон испанцев. – Вы живы, полковник Сирко?!

– Истинно так, жив! – донеслось откуда-то от обводного рва.

Рядом с Гяуром оказалась какая-то повозка. Генерал прыгнул на нее, считая, что находится на одной из тех «цыганских бричек», на которых недавно спускались воины Асселя. И лишь осмотревшись, понял, что оказался в окружении испанских обозников. Убив поднявшегося ему навстречу извозчика, он несколько минут жонглировал своим копье-мечом, пока к нему не прорвались казаки из гарнизона Шарлевиля.

– Это не ты там воюешь, князь? – услышал он голос всадника, саблю которого только что с трудом отбил острием своего русичского оружия.

– Сотник Гуран?!

– Был сотником. На осадных харчах половина осталась, черти б этими испанцами пекло подметали! Тебя же по копье-мечу твоему узнал!

Спрыгнув с повозки, Гяур выстрелом из пистолета свалил с коня первого попавшегося под руку испанца и еще через мгновение вновь оказался в седле.

– На замок!

– На Шарлевиль! – поддержал его сотник и в это же мгновение заметил, что сзади к Гяуру, с оглоблей в руках, подкрадывается испанский обозник. Гуран рванулся к нему, выдержал страшный удар оглобли в плечо, но все же успел срубить обозника и только тогда выпустил из рук саблю.

– Ты ранен? – успел развернуть коня Гяур.

– Да разве ж это рана? – прохрипел Гуран. И замер.

Прямо на них при свете костра неслись еще два испанских всадника. Увидев ствол пистолета, сотник уже не мог защитить ни себя, ни полковника. Единственное, что он успел, это потянуться к оказавшемуся рядом, стремя к стремени, генералу и, обхватив его руками, прикрыть своим телом.

Еще не понимая, что происходит, Гяур решил, что казак попросту потерял сознание, и только когда услышал прогремевшие один за другим выстрелы и почувствовал, как содрогается от пуль могучее тело сотника, понял: Гуран прикрыл его, приняв на себя сразу две его смерти.

* * *

– Господин генерал, остатки испанского отряда ушли в сторону моря!

– Когда-нибудь они уйдут в сторону Испании, чтобы никогда больше не возвращаться сюда. Это будет справедливо.

Капитан Ассель нагнулся и бросил несколько горстей земли на могильный холмик сотника Гурана. Он не знал, кто здесь похоронен и почему генерал сидит у этой могилы на полуистлевшем пне, под моросящим дождем. Но понимал: в земле остается кто-то очень близкий князю Гяуру.

– Мы догнали тех драгун, что прорвались через возвышенность, и почти всех изрубили! – осадил вспененного коня Хозар.

– Много потерял своих во время этого рейда?

– Всего троих, князь! – Только сейчас ротмистр заметил могилу, снял шлем и подставил его под струи дождя, словно хотел напиться.

– Всего троих… – задумчиво кивнул Гяур. – Это не «всего». Их погибло трое.

– Только не задумывайся над этим, князь, – посоветовал Хозар. – Погибли – значит погибли. Мы – воины. Кто в этой могиле? Почему отдельно? Все остальные там, их хоронят воины Улича.

– Здесь сотник Гуран, принявший две моих пули.

– Принявший две твои? Почему твои, князь? – взволнованно наступал на него Хозар. Он всерьез начал опасаться, как бы молодой князь, проявлявший до сих пор просто-таки немыслимые чудеса храбрости, вдруг не сломился, не начал дрожать за свою жизнь, а значит, сводить ее к столичным салонам и балам. – В бою каждый принимает свою пулю. Только свою!

– Иногда случаются исключения.

Примчались два казака, держа за крестовину большой крест, который чуть ли не тащился по земле. Молча вогнали его в рыхлую землю и утрамбовали мелкими камнями. Один из них тут же принялся вырезать ножом: «Сотник Гуран. Казак с Украины».

– Убитые похоронены, князь! – медленно поднялся на холм Улич. – Надо бы подойти попрощаться.

– Надо бы.

– Там ждет полковник Сирко.

– Надо бы…

Гяур так и не двинулся с места. Остальные тоже стояли у могилы, уже под проливным дождем. Никто из них не мог уйти, оставив генерала одного.

Это скорбное молчание у креста продолжалось до тех пор, пока не появился сам Сирко.

– Сабля Гурана, – объяснил он, вонзая клинок рядом с крестом. – В степи она заменяет казаку крест. Говорят, что Господь уже привык к этому. – Из приседельной сумы он извлек глиняный кувшинчик с водкой и вогнал его в землю между крестом и саблей. Потом достал пистолет и выстрелил вверх. Те, у кого были пистолеты, последовали его примеру.

– Посиди здесь, – сказал он Гяуру. – Посиди, посиди… Мы будем ждать тебя в замке. Я понимаю. Уже не одного похоронил вот так, по своим степям да по чужим землям.

Сирко хотел сказать еще что-то, но его прервал крик адъютанта, который вовсю гнал коня по ведущей к холму размокшей тропе:

– Господин полковник, восстание!

Сирко и Гяур переглянулись.

– Какое еще, к дьяволам, восстание?! – сурово поинтересовался Сирко. – Кто и против кого восстал?!

– Только что появился гонец принца Яна-Казимира. Принц велел передать господину Гяуру, что в Польше началось восстание и что господин генерал вместе с ним отбывает в Польшу. Завтра же!

– Какое еще восстание?! – все еще не понимал Сирко. – Ты можешь по-человечески? Где этот чертов гонец?

– Он загнал коня. Да и себя тоже. Оба упали за воротами замка, – наконец поднялся на холм адъютант. Конь его оступался и скользил по мокрой земле, словно тоже готов был упасть рядом со своим загнанным хозяином. – Сечь восстала. Вся Украина! Полковник Хмельницкий поднимает казаков!

Сирко задумчиво подошел к могиле, еще глубже вогнал в усыпальницу Гурана его саблю, перекрестил ее:

– Значит, все-таки поднимает… – отрешенно проговорил он. – Получается, что не вовремя ты лег в землю, сотник Гуран, ох, как не вовремя! Хотя каждому отмерено только то, что ему… отмерено. Сколько ж крови теперь прольется христианской на всем этом громадном поле брани, от Варяжского моря и до берегов Черного!..