Текст книги "Суперсовершенная невеста (ЛП)"

Автор книги: Боб Олсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Она улыбнулась и поклонилась в знак благодарности за этот великолепный комплимент, но ничего не ответила.

– Хотите ещё поиграть? – спросил доктор.

Бродерик, весь мокрый от пота и всё ещё тяжело дышавший, ответил:

– На сегодня с меня хватит.

– Да, на сегодня и правда хватит. Я не хочу, чтобы Ева перенапрягалась. А теперь вам обоим лучше поспешить в дом и принять душ.

После освежающего душа и смены одежды Бродерик присоединился к Годдарду в библиотеке.

– Ну, как вам её игра в теннис?

– Мне определённо понравилось играть с ней. Она честная спортсменка – не воспользовалась преимуществом после моего падения. Хотя я её обыграл, не могу не признать, что она исключительно сильный игрок. К тому же это первый раз, когда я сыграл сет из двадцати четырёх геймов.

Они поговорили ещё некоторое время, а затем Бродерик, явно смущаясь, произнёс:

– Меня кое‑что беспокоит, доктор, и я очень хочу узнать правду… Ева немая?

– Немая? – фыркнул Годдард. – Я бы сказал… Но, как обычно, вам придётся судить самому. Приходите завтра вечером в восемь.

Первый музыкальный вечер

Когда Бродерик прибыл на следующий вечер, его провели в музыкальную комнату.

– Я устроил частный музыкальный вечер, или, скорее, сольный концерт. Ева нас развлечёт, если вы, конечно, этого желаете.

– Буду очень рад, – сдержанно ответил Бродерик.

– Первым номером будет фортепианное соло. У вас есть какие-то особые предпочтения в музыке?

– Я очень люблю Грига.

– Отлично, тогда прозвучит сюита из «Пер Гюнта».

Всё было организовано с соблюдением всех концертных формальностей. Ева была в современном декольтированном платье. Она подошла к роялю и тут же взяла вступительные аккорды «Утра». Переливы жаворонка, журчание ручья – всё это изумительно воплотилось в великолепной гамме звуков. Затем последовали скорбные мотивы «Смерти Озе», причудливые восточные переливы «Танца Анитры» и, наконец, грандиозный финал – достигшие кульминации громовые аккорды «В пещере горного короля».

– Большое спасибо, – было единственным комментарием Бродерика.

– Следующим будет вокальное соло, – объявил доктор.

Молодой человек затаил дыхание в блаженном предвкушении: наконец‑то он услышит её голос. Он не был разочарован – её тембр отличался насыщенной мелодичностью, трогавшей его непрофессиональный музыкальный слух сильнее, чем голос любой оперной дивы.

Пьеса, исполненная ею, была ему незнакома, но изобиловала сложными пассажами и резкими переходами от низких к высоким нотам, что свидетельствовало о несомненном техническом мастерстве. Она очаровала его, но далеко не так сильно, как изысканная лирическая песня «I Love You Truly»[3]3
  «I Love You Truly» – популярный романс начала XX века. Композитор и автор слов: Кэрри Джейкобс-Бонд. Долгое время была одной из самых популярных свадебных песен в США.


[Закрыть], прозвучавшая на бис.

Оставшись наедине с совершенной женщиной, Бродерик ощутил необычайную робость – чувство, совершенно несвойственное его натуре, ведь обычно он легко держался в женском обществе. Ему хотелось сказать ей комплимент, но он колебался, опасаясь, что тот прозвучит как льстивое восхваление. Наконец он произнёс:

– У вас прекрасный голос, мисс Годдард.

Без тени самодовольства или наигранной скромности она просто ответила:

– Рада, что вам понравилось. Но я знаю, что вы тоже поёте. Не хотите ли спеть со мной?

Она открыла нотный лист – произведение было ему хорошо знакомо. Это был дуэт, в котором женский и мужской голоса чередовались, а в финале сливались в едином гармоничном порыве:

О, любовь, не уходи, о, любовь, не уходи,

Сердцу трепетно в груди – нежный миг не уходи.

Сон жизни долгой миновал, сон миновал.

Прощай, прощай.

Их голоса слились столь совершенным образом, что опытный критик решил бы, будто они репетировали вместе много месяцев. Они исполнили ещё несколько песен – одни сложные, другие простые; одни трогательные, другие шутливые.

Наконец она повернулась к нему с улыбкой и сказала:

– Простите мою кажущуюся негостеприимность, но я хочу напомнить вам, что мой отец очень строг и настаивает, чтобы я ложилась спать ровно в десять. Надеюсь, вы не обидитесь, ведь мы уже достаточно близкие друзья, чтобы быть откровенными друг с другом. И прежде чем вы уйдёте, пообещайте: в следующий раз вы принесёте свою скрипку.

– Но я играю лишь на любительском уровне.

– Мы оба любители – и потому ещё больше наслаждаемся искусством, ведь занимаемся им только ради удовольствия. По вашему пению я вижу: у вас душа музыканта. Вы принесёте скрипку и свои любимые произведения, правда?

– Если желаете. Можно мне навестить вас завтра вечером?

– Буду очень рада видеть вас завтра.

На следующий вечер Бродерик застал Еву в музыкальной комнате одной. Она поднялась с банкетки у рояля, чтобы поприветствовать его.

– Отец занят каким-то экспериментом и просит извинить его.

Ответом Бродерика был вежливый поклон, но он не стал утруждать себя какими-либо неискренними выражениями сожаления.

– Вижу, вы не забыли, – заметила она, кивнув на футляр с инструментом в его руках.

– Нет, я не забыл, хотя и очень робею играть в вашем присутствии. Пожалуйста, не будьте слишком строги в своих оценках, хорошо?

– Не думаю, что мне будет за что вас критиковать. Попробуем что-нибудь прямо сейчас? Я просто обожаю аккомпанировать, – и она взяла ноту «ля» на рояле.

Охваченный желанием произвести хорошее впечатление и вдохновлённый её безупречным аккомпанементом, Бродерик играл с блеском и пылом, удивившими даже его самого. Ева выражала своё восхищение самым убедительным образом – она то и дело просила его сыграть ещё.

В конце изысканного вальса Штрауса она воскликнула:

– О, как было бы чудесно под это танцевать! Жаль, что нельзя одновременно играть и танцевать.

– Вы любите танцевать?

– Очень люблю. Это моё самое любимое развлечение.

– Можно завести граммофон, – предложил он.

– И у нас есть запись этого самого вальса. Я поставлю её, а вы сверните ковёр.

Мгновение спустя граммофон заиграл размеренную мелодию, и Ева впорхнула в объятия Бродерика. Он не раз ощущал рядом женское тело, но Ева, без сомнения, была иной. Аромат её волос, легко вздымающаяся женская грудь, прикосновение пальцев к его руке – всё это наполняло его восторгом, чистым и пронзительным.

Если само её присутствие очаровывало его, то несравненное мастерство в танце попросту завораживало. Хотя он танцевал с непринуждённой свободой, не следуя ни установленным правилам, ни привычным па, она двигалась так, словно её мышцы управлялись теми же нервами, что и его.

Большие часы в холле пробили десять гулких ударов.

– Волшебный час, – улыбнулась Ева. – У меня есть сказочный крёстный, куда более строгий, чем у Золушки: он требует, чтобы я укладывалась на два часа раньше. Если я не послушаюсь, могу лишиться даров, которые он мне преподнёс.

Бродерик понял намек и откланялся.

Предложение

Ежедневные встречи вскоре стали делом привычки, а не договорённости. Хотя игра Евы в шахматы, её спортивные достижения, музыка и танцы поочерёдно очаровывали Бродерика, он вскоре обнаружил: больше всего ему нравится просто беседовать с ней. Казалось, не было ни одной темы в литературе, искусстве, науке или философии, интересной для него, с которой Ева не была бы хотя бы отчасти знакома. Он узнал, что она провела год за границей и свободно владеет французским, немецким, итальянским и испанским языками.

Однажды вечером разговор зашел о Джоне Стюарте Милле[4]4
  Джон Стю́арт Милль – британский философ, социолог, экономист и политический деятель.
  Внёс значительный вклад в обществознание, политологию и политическую экономию. Внёс основополагающий вклад в философию либерализма. Отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю. Являлся сторонником этического учения утилитаризма. Назван «самым влиятельным англоязычным философом XIX века».
  В течение ряда лет являлся членом Британского парламента. Был членом Либеральной партии, а также был вторым членом парламента, который в 1832 году призывал дать избирательные права женщинам.


[Закрыть].

– Каково ваше представление об идеальном счастье? – спросила она.

Он пылко ответил:

– Мое представление об идеальном счастье – это держать вас в объятиях и прильнуть губами к вашим губам.

Поражённая и уязвлённая его кажущейся бестактностью, она нахмурилась:

– О, вы не могли так подумать. Это так недостойно вас.

Его охватило искреннее раскаяние.

– Нет, я не совсем это имел в виду. Но если вы попросите меня нарисовать картину рая, на ней будет небольшой бунгало в шесть комнат, где царит единственная совершенная женщина на свете. Там будет лужайка и сад, а ещё двое‑трое ребятишек, выбегающих встречать меня, когда я, уставший, возвращаюсь домой после трудового дня.

– Так уже лучше.

– О, это очень обыденно и приземлённо, я знаю, но я ужасно эгоистичен, и думаю, что величайшее счастье приходит к человеку через его дом и семью. А теперь скажите, каково ваше представление о счастье.

– О, у меня были такие возвышенные мечты – боюсь, совершенно неосуществимые и непрактичные. Если бы я смогла совершить что‑то действительно великое – что‑то, что стало бы благом для всего человечества, как, например, изобретение радио, – тогда я была бы по‑настоящему счастлива. Но, конечно, этому не суждено сбыться. Поэтому я делаю то, что в моих силах: получаю удовольствие, работая руками для тех, кого люблю. Хотите посмотреть мою мастерскую?

Предвосхищая его согласие, она провела его в небольшую комнату в задней части дома.

– Вот моя комната. Я считаю её более отражающей мою суть, чем спальня. Отец не позволяет мне иметь всё оборудование, какое я хотела бы, боясь, что я поврежу какую-нибудь из своих драгоценных частей тела, но я всё же умудряюсь кое-что делать из латуни и кожи.

Бродерик с интересом оглядел комнату. Он был поражен аккуратным порядком, тем не менее, не создававшим впечатления, что здесь редко работают.

Когда Ева увидела, что он остановился, рассматривая какой‑то предмет на верстаке, у неё невольно вырвался возглас. Второй взгляд объяснил причину: это был кожаный футляр для визиток с изящным тиснением. Бродерик изумился, увидев на нём собственные инициалы.

– О, я не хотела, чтобы вы это увидели. Я сделала его для вас. Завтра ведь ваш день рождения.

– Да, действительно. Я и сам забыл. Но как вы узнали?

– Из анкеты, которую вы заполнили для отца.

– Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Даже не знаю, как мне выразить свою признательность. Можно я оставлю его себе?

– Да, с моими самыми добрыми пожеланиями.

– Спасибо. А теперь я хочу поговорить с вами о деле, чрезвычайно важном для нас обоих, – о том, что, несомненно, было у нас на уме всё это время, хотя мы старательно избегали об этом упоминать. Вы понимаете, о чём я?

– Вы имеете в виду предложение моего отца?

– Да, и я хочу дополнить его собственным предложением. В первую очередь, позвольте сказать, что я люблю вас очень-очень сильно, настолько, что не могу думать ни о чём другом. Затем я хочу спросить: согласны ли вы, по своей собственной воле, не думая об обязательствах перед вашим приёмным отцом, с тем предложением, что он мне сделал? Иными словами, хотите ли вы, чтоб я согласился на операцию, которую он намерен провести?

– Только если вы сами искренне того желаете.

– Но я действительно желаю. Я готов на всё ради вас, Ева.

– Тогда мне будет очень приятно, если вы сделаете то, о чём просит отец. Иначе я не смогу выйти за вас замуж.

– И с этого момента мы с вами помолвлены?

– Пока нет. Я дала обещание отцу. Только после того, как…

– Я сегодня же вечером увижусь с ним и скажу, что чем скорее он начнёт, тем больше это меня обрадует.

Операция

Доктор Годдард предугадал решение Бродерика почти с точностью до минуты. У него было уже все готово к первой операции, вплоть до человека, согласившегося предоставить новый орган: идеальную правую ногу.

Вид операционной был для Бродерика внове, ведь он не болел ни дня с самого детства. С нескрываемым интересом он наблюдал за тщательной подготовкой; и когда в его ноздри ударил тошнотворный запах эфира, он принял его как предвестника новых возможностей. Тяжелая, непреодолимая сонливость медленно овладела им; затем у него возникло ощущение падения или, скорее, полёта; и, наконец, наступила лишённая мыслей пустота.

Когда он снова пришел в сознание, то обнаружил, что лежит на кровати в комнате со множеством окон, казалось, до краев наполненной солнечным светом. Доктор Годдард склонился над ним:

– Как вы себя чувствуете?

– О, все в порядке. Просто немного кружится голова и подташнивает.

– Это скоро пройдет. Нога болит?

Это было первое напоминание о реальности прошедшей операции. Сначала он не был уверен, что у него есть правая нога, и ему пришлось нащупать её рукой, чтобы убедиться. Он удивился, ощутив прикосновение к голой коже, вместо ожидаемых бинтов. Очень осторожно пошевелил большим пальцем ноги. Тот двигался вполне естественно.

– Можно мне пошевелить ногой? – спросил он.

– Конечно. Вы можете делать с ней всё, что захотите.

Бродерик приподнял колено, повращал лодыжкой и начал дёргать ногой, как человек, у которого затекла стопа. Затем он откинул покрывало и сел на кровати.

– Попробуйте пройтись, – предложил доктор; и Бродерик подчинился, ступая как человек, страдающий от тяжёлого приступа подагры.

Пять минут осторожной ходьбы привели его к креслу. Он сел и принялся разглядывать свою правую ногу. С озадаченным выражением лица он обратился к доктору:

– Знаете, эта нога выглядит точно так же, как та, которой я пользовался последние двадцать с лишним лет.

Годдард улыбнулся.

– Это та же самая нога.

– Вы хотите сказать, что не проводили операцию?! – в вопросе явственно прозвучало искреннее разочарование.

– Нет, я её не проводил. Одевайтесь – и я всё объясню.

– Прежде всего, – продолжил доктор, – я хочу извиниться перед вами и признаться: я обманывал вас с самого начала. Ева – не приёмная дочь, а моя родная. Более того, она не совершенна – хотя близка к этому настолько, насколько тщательное воспитание и обучение способны приблизить женщину к идеалу. Что касается моего плана создания совершенного существа – это всего лишь фантазия, придуманная специально для этого случая. Теоретически идея вполне состоятельна, но я пока не чувствую себя достаточно подготовленным, чтобы её реализовать на практике.

– Вы, естественно, задаетесь вопросом, что все это значит? Для меня счастье Евы – самая важная вещь в мире; и я убеждён: она сможет обрести счастье только в браке с мужчиной, воплощающим всё, чем должен быть настоящий мужчина. Было лишь одно, в чём я хотел удостовериться – и история о совершенной женщине стала последним решающим испытанием. Вы его успешно прошли и убедили и Еву, и меня: вы обладаете высшей формой мужества – тем мужеством, что побуждает человека рисковать жизнью и здоровьем во имя науки и человеческого прогресса.

– Теперь, полагаю, вы хотели бы увидеться с Евой. Вы найдёте её в той самой комнате, где впервые встретились с ней. И, прежде чем вы уйдете, возможно, вам будет интересно узнать, что обнаженная фигура, виденная вами в тот первый день, была не чем иным, как картиной, написанной маслом в натуральную величину, столь искусно выполненной и освещённой, что выглядела совсем как живая женщина. Без сомнения, вы слышали о «Стелле» и подобных иллюзиях.

Пробормотав какую-то банальность, Бродерик вышел из комнаты и, переполненный пьянящими, сбивающими с толку мыслями, зашагал по коридору.

Он нашёл Еву прильнувшей к портьерам, из-за которых она впервые вошла в его жизнь.

Она с тревогой взглянула на него:

– Отец вам всё рассказал?

– Да. Всё.

– И теперь, когда вы знаете… что вы думаете обо мне?

Вместо ответа он заключил её в объятия и припал к её губам в жарком, страстном поцелуе.

– Вот что я о вас думаю, – выдохнул он. – Я люблю вас в миллион раз больше, теперь, когда я знаю, что вы настоящая женщина, и что каждая частичка вас – это вы сами.

– Но я далека от совершенства.

– Для меня вы всегда будете более, чем совершенны – моя сверхсовершенная невеста.

– Вы уверены, что не находите во мне никаких изъянов?

– Было лишь две вещи, что мне не понравились. Первая – то, что вас якобы создали искусственным путём; но теперь это, конечно, не имеет значения. А вторая…

– Да?

– Вы не против, если я скажу? Вторая – это подавляющее влияние, которое, казалось, оказывает на вас отец.

– Отец подавляет меня? – рассмеялась она. – О, как это забавно! Да я верчу отцом как хочу – он делает всё, что я ему говорю. Послушайте. Я встретила вас однажды на балу – много‑много лет назад. Вы меня не вспомните, потому что я была совсем девчонкой и, конечно же, не удостоилась вашего внимания. Но я никогда не забывала… и… в общем, дело в том, что это не отец выбрал вас – это я вас выбрала!