Текст книги "Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших чинов генералитета нацистской Германии"

Автор книги: Бэзил Лиддел Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Удар матадора

Еще до рассвета 10 мая на границе Люксембурга было сконцентрировано огромное количество танков. Они должны были осуществить прорыв через территорию этого государства и Бельгийского Люксембурга к французской границе в районе Седана, на расстоянии 70 миль. Три бронетанковых корпуса расположились тремя группами: в первых двух – танковые дивизии, в третьей – мотопехота. Механизированные части возглавлял генерал Гудериан, главный эксперт по танкам в Германии. Командование войсками осуществлял генерал фон Клейст.

«Наши части стояли плотными рядами, словно огромная фаланга», – так охарактеризовал увиденное Блюментрит. При этом бронированная стрела растянулась в длину на добрую сотню миль, ее хвост находился в 50 милях к востоку от Рейна. Генерал Клейст по этому поводу сказал следующее: «Если бы наши бронетанковые части выступили по одной дороге, то, когда голова колонны вошла в Трир, ее хвост все еще находился бы где-то в районе Кёнигсберга в Восточной Пруссии».

Справа от группы Клейста расположился отдельный танковый корпус под командованием Гота, который должен был прорваться через северную часть Арденн к Маасу между Живе и Динаном.

Эти бронированные фаланги являлись только небольшой частью гигантской массы бронетехники, выстроившейся на немецкой границе и готовой к удару по Арденнам. По словам Блюментрита, «группа армий «А» имела в своем составе 86 дивизий, компактно расположившихся на узком, но очень глубоком участке фронта». Далее он сказал: «Наступление через Арденны не было военной операцией в тактическом смысле слова, а обычным переходом. При составлении плана кампании мы считали, что серьезное сопротивление на участке до Мааса крайне маловероятно. Расчет оказался правильным. В Люксембурге мы вообще не встретили никакого сопротивления, а в Бельгийском Люксембурге оно было очень слабым. Его оказали Chasseurs Ardennais и отдельные части французской кавалерии. Никаких трудностей с его преодолением не возникло.

Основная проблема оказалась вовсе не тактической, а административной – сложное движение и организация подвоза припасов. Было важно использовать все доступные для движения дороги, в том числе проселочные. Требовалась максимальная точность в нанесении маршрута на карту, регулировании движения, планировании мероприятий для защиты от возможных нападений и с земли и с воздуха. Некоторым пехотным дивизиям приходилось шагать по полям и проселочным дорогам, поскольку по основным магистралям двигались танки. Потребовалась виртуозная работа штабных офицеров, чтобы не допустить заторов. Рельеф местности был далеко не простым – сплошные леса и горы, поэтому дороги хотя и имели неплохое покрытие, нередко круто взбирались в гору и изобиловали множеством крутых поворотов. Но самая серьезная проблема ожидала нас впереди, когда лавина людей и тяжелой техники хлынула на глубоко изрезанную долину Мааса. На редкость неприятное место!»

Шансы на успех в основном зависели от скорости, с которой части Клейста смогут пройти через Арденны и пересечь Маас в районе Седана. Только за этой водной преградой танки получат достаточно пространства для маневров. Следовало во что бы то ни стало перейти реку раньше, чем французы сообразят, что происходит, и смогут мобилизовать необходимые резервы. Но данные аэрофотосъемки проинформировали немцев о наличии крупного предмостового укрепления, расположенного на подходе к реке возле Седана. Его наличие усилило сомнения всех противников плана Гитлера – Манштейна. Они предчувствовали, что танки не смогут с ходу преодолеть неожиданно появившееся на пути фортификационное сооружение и поэтому наступление затянется на неопределенный срок.

За несколько дней до начала атаки австрийский офицер, имевший, казалось, врожденное чутье к расшифровке данных аэрофотосъемки, попросил разрешения исследовать их повторно. В результате он обнаружил то, на что не обратил внимания никто: французские фортификационные сооружения не закончены, они находятся в стадии строительства. Его рапорт был отправлен Клейсту, который, изучив их, отбросил сомнения. Он понял, что может ускорить наступление, пустив вперед одновременно танковые и пехотные дивизии, не ожидая, пока освободится дорога. И наступление к Маасу стало больше похоже на гонки, чем на военную операцию. Пехотинцы 12-й армии Листа, торопившиеся «как дьяволы», добрались до Мааса всего лишь на день позже, чем танковые дивизии, но последние к моменту подхода пехоты были уже за рекой.

Желая держать руку на пульсе сражения, Рундштедт лично прибыл в леса, расположенные вокруг Седана, чтобы проконтролировать состояние танковых дивизий, прежде чем они начнут переправу через Маас. Затем он последовал за танкистами к реке, где наблюдал за наведением переправы.

Рассказывая мне об этой операции, Клейст сказал: «Мои ведущие части перешли Арденны и 12 мая пересекли французскую границу. Адъютант фюрера генерал Шмундт прибыл ко мне тем же утром и спросил, предпочту ли я продолжать наступление сразу же и форсировать Маас или же буду ждать подхода пехоты. Я решил не терять времени. Тогда Шмундт сказал, что на следующий день – 13 мая – фюрер выделяет в мое распоряжение максимальные силы люфтваффе, включая весь воздушный корпус пикирующих бомбардировщиков Рихтгофена. Детали были оговорены на совещании, прошедшем вечером 12-го. На нем присутствовал генерал Шперле, специально прилетевший увидеться со мной, – наш штаб располагался возле Бертрикса.

В течение дня мои передовые части прошли через лесной массив к северу от Мааса и достигли его южного края, возвышающегося над рекой. Ночью подтянулись резервы. Все было готово для наступления. Утром 13-го пехотные полки танковых дивизий начали движение к берегу реки. Люфтваффе – около тысячи самолетов – появилось в небе около полудня. Уже во второй половине дня реку удалось пересечь в двух местах – возле Седана (танковый корпус генерала Гудериана) и в районе Монтерме (корпус генерала Рейнгардта). В целом нам сопутствовал успех, правда, в Монтерме войскам пришлось труднее, чем в других местах, главным образом из-за сложного рельефа местности и крутого и извилистого спуска к реке.

Серьезного сопротивления мы не встретили нигде. Это было удачей, потому что на артиллерию положиться было нельзя – колонна с боеприпасами застряла в пробке на одной из дорог Арденн. К вечеру 13-го танковые дивизии создали надежные плацдармы за Маасом. Первый пехотный корпус прибыл 14-го».

Я спросил у Клейста, как он может охарактеризовать оборону французов. Он ответил: «Вдоль Мааса находилось некоторое количество фортификационных сооружений. Но долговременные огневые точки были слабо вооружены. Если бы французская армия имела противотанковые орудия, мы бы, разумеется, не смогли этого не заметить, поскольку большинство наших танков были старыми «Марками I», иными словами, чрезвычайно уязвимыми. Французские дивизии в нашем секторе были плохо вооружены и не готовы к действиям. Их войска, как мы вскоре заметили, отказывались от борьбы после первого же артиллерийского обстрела или бомбежки».

С французской стороны на участке протяженностью более чем 40 миль фронт держали четыре дивизии резерва, укомплектованные солдатами далеко не первой молодости. Помимо того что их было очень мало, они к тому же вообще не имели противотанковых орудий и очень мало орудий ПВО. Неудивительно, что эти вовсе не элитные части французской армии, подвергшись массированной атаке пикирующих бомбардировщиков, не прекращавшейся все время, пока немцы наводили переправу, а затем увидев армады танков, быстро сдались.

Первая пауза

Немцы едва могли поверить своему счастью. Еще более их удивило отсутствие контратак. При переходе через Арденны Рундштедт всерьез опасался мощного удара по левому флангу своих частей. «Я неплохо знал Гамелена и считал, что могу предсказать его действия. По моему мнению, он должен был перебросить резервы из района Вердена. Мы считали, что в его распоряжении имеется от 30 до 40 дивизий, которые можно было использовать для этой цели. Однако ничего подобного не произошло».

Гитлер разделял эти опасения. Вследствие этого он наложил некоторые ограничения на процесс наступления. В общей сложности он дважды вмешивался в развитие событий, причем во второй раз это имело более серьезные последствия. Зиверт рассказал мне следующее: «Когда мы переправились через Маас, главнокомандующий хотел совершить быстрый бросок к Абвилю и Булони. Но фюрер проявлял нервозность, считая, что французские армии непременно нанесут удар в западном направлении, поэтому он приказал подождать подхода пехотных дивизий, чтобы обеспечить прикрытие с фланга вдоль Эны». Рёрихт, в то время бывший офицером связи между командованием сухопутных сил и штабом 12-й армии, высказался более подробно: «12-я армия, следовавшая за танковой группой Клейста на запад к побережью Английского канала, получила приказ повернуть на юг к Эне. А 2-я армия Вейхса была переброшена из тыла, чтобы обеспечить поддержку танков пехотой. По моему мнению, такое решение было серьезной ошибкой. Благодаря ему мы потеряли два дня. Было бы намного лучше, если бы 2-я армия пошла на юг к Эне, а 12-я – оказывала поддержку танкам».

У Клейста по этому вопросу имелось свое мнение. «Мои части в действительности были задержаны только на один день. Приказ пришел, когда мы находились в районе Уазы между Гюизом и Ла– Фером. Мне было сказано, что это прямой приказ фюрера. Но я вовсе не считаю, что он был следствием решения заменить поддерживающую нас 12-ю армию 2-й. Уверен, что такой приказ был вызван только беспокойством фюрера по поводу опасности контрудара по нашему левому флангу. Он не хотел, чтобы мы завязли слишком глубоко, прежде чем прояснится ситуация».

Выход к морю

Напряженность и беспокойство вполне объяснимо, тем более со стороны Гитлера, остававшегося в тылу. Быстрота, с которой французы прекратили сопротивление на Маасе, отсутствие каких бы то ни было серьезных контрмер с их стороны – все это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Однако события на полях сражений вскоре развеяли опасения. Шок от танкового блицкрига в полном смысле парализовал французскую армию, которая ни морально, ни материально не была готова к подобному. Пребывая в состоянии ступора, французы не сумели воспользоваться некоторым ослаблением давления, последовавшим после первого вмешательства Гитлера.

После пересечения Мааса и поворота на запад танки Клейста почти не встречали сопротивления. Они спокойно катили по открытому коридору за спиной правого крыла союзников в Бельгии. Переход проходил тихо и вполне мирно, не было никаких грандиозных битв, столь живо описанных в печати того времени. Несколько фланговых контрударов были слабыми и не причинили вреда. Первый имел место в районе Стонна (к югу от Седана), где третья танковая дивизия французов слегка встряхнула расслабившихся немецких танкистов, но была быстро отброшена. Второй – около Лаона – был нанесен недавно сформированной 4-й танковой дивизией генерала де Голля. В отношении последнего Клейст заметил: «Он вовсе не поставил нас в отчаянное положение, как об этом позже писали. Гудериан справился с ним сам, даже не сообщив мне. Я услышал обо всем только на следующий день». У французов было еще две танковых дивизии, но у первой кончилось горючее и, оказавшись в беспомощном состоянии, она была окружена. Вторую же верховное командование разделило на части и отправило охранять стратегически важные мосты.

Немецкие танковые силы, если не принимать во внимание несколько коротких задержек, двигались на запад столь стремительно, что союзники зачастую оказывались просто-напросто сбитыми с толку. Клейст приводил такой пример: «Мы уже находились на полпути к морю, когда один из моих штабных офицеров принес мне запись сообщения французского радио, в котором говорилось, что командующий 6-й армией, сражающейся на Маасе, смещен со своего поста, а на его место назначен генерал Жиро, который непременно овладеет ситуацией. Я еще не успел закончить чтение, когда в дверь постучали и на пороге показался красивый француз, назвавшийся генералом Жиро. Он сказал, что выехал в своем бронированном автомобиле в то место, где, по его расчетам, должны были находиться позиции французской армии, а попал прямо к нам. Никто не ожидал, что мы сумеем продвинуться так быстро и так далеко. А с англичанами мы впервые встретились, когда мои танки наткнулись на их пехотный батальон, вооруженный для полевых учений холостыми патронами. Таков был эффект нашего неожиданного появления». Немцы прошли мимо британского экспедиционного корпуса, в то время как его основные силы все еще находились в Бельгии.

Далее Клейст сказал: «Подводя итоги, могу со всей ответственностью утверждать: после прорыва мы двигались вперед, не встречая серьезного сопротивления. Танковый корпус Рейнгардта имел стычку в районе Ле-Като, но это был единственный эпизод, достойный упоминания. Танковый корпус Гудериана, шедший южнее, 20-го достиг Абвиля, расколов тем самым армии союзников. Мотомеханизированные дивизии Витергейма шли по пятам за танками Гудериана и без труда подавили оборону сектора вдоль Соммы от Перони до Абвиля, а Гудериан уже на следующий день повернул свои танки на север». Он уже отрезал британцев от их баз и теперь намеревался отрезать им путь к спасению – к морю.

В тот день немецкое командование испытало весьма чувствительный шок, который никак не затронул Клейста, пребывавшего в неведении, поскольку 20-го уже направлялся к Абвилю. Пока он продвигался в глубь Франции, фланговые отряды по очереди менялись. Пехотный корпус двигался сзади, а фланговые отряды на день-два занимали передовые позиции. Но со временем скорость движения танкового корпуса настолько возросла, что между танками и пехотой образовался опасный интервал, в который вклинился небольшой отряд англичан.

Рундштедт рассказывал: «Критический момент наступил, когда мои войска уже вышли к Английскому каналу. Он был спровоцирован контрударом англичан 21 мая, произведенным в южном направлении от Арраса к Камбре. В течение некоторого времени существовали опасения, что танки окажутся отрезанными от пехоты. Ни одна из контратак французов не несла столь серьезной угрозы, как эта». (Мне было очень интересно узнать, сколько беспокойства доставил этот инцидент немцам, едва не сорвав все наступление. Дело в том, что атакующие силы были очень малы – небольшая часть 50-й Нортумбрианской дивизии генерала Мартела, а также 4-й и 7-й батальоны королевского танкового полка. Понятно, что, если бы вместо двух батальонов в бой вступили две британские танковые дивизии, немецкий план вполне мог быть сорван.)

Это была последняя попытка прорвать сеть, которую немцы растянули в тылу находящихся в Бельгии армий союзников. Очень скоро сеть стала еще плотнее. В результате Гитлер оказался, в сущности, прав, развязав военную кампанию вопреки мнению всех своих генералов. Тем не менее их сомнения также являлись совершенно справедливыми, поскольку основывались на экспертной оценке вероятности успеха. Однако ни один нормальный человек, рассматривающий возможные варианты развития событий, не стал бы рассчитывать на то, что французский главнокомандующий генерал Гамелен совершит грубейшую ошибку, оставив ось своего наступления практически без прикрытия, направив все армии, располагавшиеся на левом крыле, в центральные области Бельгии, чтобы встретить угрозу там. Если бы не эта невероятная оплошность, задуманное Гитлером наступление наверняка имело бы лишь ограниченный успех. Если бы немцы были остановлены пусть на территории Франции, но вблизи ее границы, весь ход войны, да и мир сегодня стали бы другими.

Блюментрит признался (другие генералы придерживались того же мнения): «Тот факт, что Гитлеру удалось доказать генералам свою правоту, абсолютно вскружил ему голову. С ним стало невозможно спорить и пытаться что-то доказать». Поэтому в итоге день 13 мая оказался для генералов и для всей Германии даже более несчастливым, чем для Франции.

Счастье начало изменять немцам всего лишь неделей позже. И началось все со странной сдержанности, проявленной на этот раз Гитлером, а не его осторожными генералами.

Приказы «Стой!», отданные фюрером

Двигаясь на север, танковый корпус генерала Гудериана направлялся к Кале, а войска Рейнгардта следовали к западу от Арраса по направлению к Сент-Омеру и Дюнкерку. 22-го войска Гудериана окружили Булонь, а на следующий день – Кале. В тот же день части Рейнгардта вышли на линию Эр – канал Сент-Омер, то есть оказались менее чем в 20 милях от Дюнкерка, единственного порта, куда могли устремиться англичане в попытке вырваться из Франции. Но только немцы находились к нему намного ближе, чем британцы.

«Как раз в это время, – рассказывал Рундштедт, – последовал неожиданный телефонный звонок от полковника фон Гриффенберга из командования сухопутных сил. Он сказал, что войска Клейста должны остановиться у канала. Это был прямой приказ фюрера, в корне противоречивший позиции генерала Гальдера. Я немедленно отправил возмущенный запрос, но получил короткий ответ, гласивший: «Танковые дивизии должны оставаться на расстоянии дальности действия средней артиллерии от Дюнкерка (примерно 8–9 миль). Разрешены только разведывательные и защитные мероприятия».

Клейст признался, что, получив приказ, счел его полной бессмыслицей. «Я решил проигнорировать его и продолжать выполнять поставленную передо мной задачу. Мои бронеавтомобили уже вошли в Хэзербрук, отрезав британцам пути к отступлению. Позже я слышал, что британский главнокомандующий лорд Горт в то время находился в Хэзербруке. Но потом пришел другой, еще более категоричный приказ – мне следовало отойти за канал. Мои танки простояли трое суток».

Тома – главный танкист Генерального штаба – рассказал мне, что находился среди головных танков, остановившихся неподалеку от Бергеса. Оттуда до Дюнкерка было рукой подать. Он отправил радиограмму в штаб командования сухопутных сил, в которой просил разрешения ввести танки в город, но получил отказ. Вспоминая о более чем странных приказах Гитлера, Тома горько заметил: «Что пользы вести беседы с дураком! Гитлер отнял у нас даже надежду на победу».

А тем временем британские экспедиционные силы начали стекаться в Дюнкерк. Первым делом англичане позаботились о крепкой обороне, чтобы прикрыть свое бегство. Немецкие танкисты были вынуждены наблюдать, как противники ускользают прямо из-под носа.

«Спустя три дня, – сказал Клейст, – запрет отменили и наступление продолжилось, но противник получил достаточно времени, чтобы организовать оборону. Но только мы двинулись вперед, как поступил новый приказ фюрера, предписывающий мне выводить свои войска на юг для атаки на остатки французской армии, организовавшей линию обороны в районе Соммы. Занять Дюнкерк предстояло пехотным частям, подошедшим из Бельгии. Но, увы, уже после отплытия англичан».

Аргументы Гитлера

Спустя несколько дней Клейст встретился с Гитлером на аэродроме Камбре и осмелился заметить, что была упущена отличная возможность занять Дюнкерк еще до появления англичан. Гитлер спокойно ответил: «Возможно, но я не хотел рисковать танками, отправляя их в болота Фландрии, а англичане в течение этой войны сюда больше не вернутся».

Для других у Гитлера были несколько иные объяснения. Он говорил, что из-за механических поломок слишком много танков вышло из строя, и он хотел восстановить боевую мощь и произвести разведку, прежде чем бросать их в бой. Еще он объяснял, что хотел быть уверен, что в его распоряжении достаточно танков для последующего наступления против остатков французской армии.

Насколько я понял, большинство генералов, включая Клейста, принимали эти объяснения без лишних вопросов, хотя, как все военные, и сожалели о решении, лишившем их возможности полной победы. Они понимали, что беспокойство Гитлера относительно болотистой местности преувеличено, и были уверены, что могли легко избежать возможной опасности с этой стороны. Они также знали, что на замену выбывшим из строя ежедневно прибывает много новых танков. Тем не менее, решение Гитлера сочли обычной ошибкой, вызванной неверной оценкой ситуации или же излишней осторожностью.

Однако некоторые члены штаба Рундштедта считали эти объяснения тонкими и дальновидными, верили, что, остановив наступление, фюрер руководствовался высшими мотивами, быть может понятными не всем. Они связывали это со странным визитом фюрера 24 мая в штаб в Шарлевиле. Это было на следующий день после остановки наступления.

Гитлер прибыл в сопровождении только одного офицера штаба и имел продолжительную беседу с Рундштедтом и двумя его штабными офицерами – Зоденштерном и Блюментритом. Вот что он мне позднее рассказал: «Гитлер находился в приподнятом настроении, заявил, что весь ход кампании – это просто чудо и что, по его мнению, война будет закончена в течение шести недель». После этого он желал заключить разумный мир с Францией, после чего откроется прекрасная возможность для урегулирования отношений с Великобританией.

«Затем он вверг нас в состояние шока, с восторгом заговорив о великой Британской империи, о целесообразности ее существования и о цивилизации, которую именно она дала миру. Пожав плечами, он заметил, что методы, которыми создавалась империя, нередко были грубоватыми, но ведь известно, что, «когда лес рубят, обязательно летят щепки». Он даже сравнил Британскую империю с католической церковью, заявив, что они обе – необходимые элементы стабильности в современном мире. Он сказал, что хочет от Британии только одного – ее признания положения Германии на континенте. Возвращение потерянных немецких колоний, конечно, желательно, но вовсе не обязательно. Он даже был готов предложить Британии военную помощь, если у нее появятся какие-нибудь трудности. Он заметил, что колонии были прежде всего вопросом престижа, но не были удержаны во время войны, и, кроме того, кое-что Германия может создать в тропиках.

В завершение он отметил, что его цель – заключение мира с Великобританией на тех условиях, которые она сочтет для себя приемлемыми.

Фельдмаршал фон Рундштедт, который всегда был сторонником мира с Францией и Великобританией, выразил свое полное удовлетворение и уже позже, после отъезда Гитлера, с облегчением заметил: «Что ж, если он не желает ничего другого, у нас, наконец, будет мир».

Когда Гитлер задержал войска, Блюментрит вспомнил об этом разговоре. Он чувствовал, что непонятная остановка вызвана более серьезными причинами, чем военные, что она явилась частью политического плана, направленного на более легкое достижение мира. Если бы британская армия оказалась захваченной в Дюнкерке, англичане наверняка бы решили, что их честь запятнана, и пожелали бы мстить. Позволив им уйти, Гитлер надеялся умиротворить британское правительство.

Тот факт, что Гитлером руководили более глубокие мотивы, подтверждается его странным, безразличным отношением к планам вторжения в Великобританию. «Он не проявлял никакого интереса к этим планам, – рассказывал Блюментрит, – и нисколько не старался ускорить их разработку. Это было совершенно не похоже на его обычное поведение». Перед вторжением в Польшу, во Францию и позднее в Россию он постоянно интересовался ходом подготовки планов и всячески старался получить их как можно быстрее.

Информация о беседе в Шарлевиле и последующих искусственных задержках наступления идет от генералов, изначально относившихся с недоверием к политике Гитлера и в ходе войны еще более укрепившихся в этой позиции, поэтому она представляется достойной упоминания. Недовольные генералы критиковали Гитлера практически по любому поводу. Было бы естественным ожидать, что при сложившихся обстоятельствах они живописали Гитлера стремящимся любой ценой захватить в плен британскую армию, а себя – препятствующими этому. Однако все они свидетельствуют обратное. Генералы честно признавали, что, являясь профессиональными военными, они желали достичь полной победы и были искренне огорчены, когда их остановили почти на финишной прямой. Важно то, что изложение генералами мыслей Гитлера об Англии и ее месте в современном мире и описание ожидания перед Дюнкерком совпадает с тем, что сам Гитлер написал в своей знаменитой книге «Mein Kampf». Удивительно, как точно следовал он своей собственной библии и в других отношениях.

Было ли его отношение к Англии подсказано только давно вынашиваемой им политической идеей о заключении союза с ней? Или он руководствовался другими, более глубокими соображениями? Судя по всему, можно предположить, что Гитлер, так же как и кайзер, имел двойственное чувство по отношению к Англии, постоянно балансирующее на грани любви и ненависти.

Нам уже не дано узнать правду, но результат, как говорится, налицо. Сомнения Гитлера привели к чудесному спасению Великобритании в один из самых критических моментов ее истории.