Текст книги "Сципион Африканский. Победитель Ганнибала"

Автор книги: Бэзил Лиддел Гарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Тогда он направил к Сифаку, который надеялся на мир, новых послов с приказом не возвращаться, пока они не получат окончательный ответ на предложенные условия, заявив, что настал момент либо заключить соглашение, либо со всей энергией продолжить войну. Сифак и Гасдрубал, посоветовавшись, решили, очевидно, принять условия Сципиона. На это он ответил новыми оговорками с целью окончить перемирие, что он и сделал на следующий день, сообщив Сифаку, что, хотя сам он жаждет мира, остальные члены военного совета против него. Таким образом он получил свободу рук для исполнения своего плана, не выглядя лжецом. Несомненно, однако, что он подошел к границе между стратегической хитростью и умышленным обманом настолько близко, насколько это возможно, не переступая ее.

Сифак, сильно расстроенный провалом переговоров, сразу же посоветовался с Гасдрубалом, и было решено выманить Сципиона на битву, если удастся, на ровном поле. Но Сципион был готов к удару, все приготовления завершены. Даже на самых последних шагах он старался запутать и обмануть врага, чтобы получить от внезапности наибольшую выгоду. Приказы, оглашенные войскам, говорили о внезапном ударе на Утику; он спустил на воду свои корабли и погрузил на борт осадные машины, как бы собираясь атаковать Утику с моря, и отправил две тысячи пехотинцев, чтобы занять холм, господствующий над городом. Этот ход служил двойной цели: убедить врага, что удар будет направлен против Утики, и занять делом городской гарнизон, чтобы помешать ему сделать вылазку против лагеря Сципиона, когда он выйдет оттуда для атаки на лагеря главных противников. Таким образом он достиг экономии сил, сконцентрировав основную массу войск для решающего удара, и не потерял из виду принцип безопасности, следуя принципу внезапности. Он направил внимание врага в ложную сторону.

Около полудня он собрал на совещание своих самых доверенных и способных трибунов и раскрыл перед ними свой план. На совещание он вызвал офицеров, которые побывали во вражеском лагере. «Он тщательно расспросил их и сравнил их отчеты о подходах и входах в лагерь, предоставив решение Масиниссе и следуя его совету, ибо тот был лично знаком с местностью». Затем он приказал трибунам пораньше накормить солдат вечером и вывести легионы из лагеря, после обычного сигнала ко сну. Полибий добавляет здесь любопытную нотку, рассказав, что «у римлян в обычае, чтобы трубачи во время ужина трубили у палатки полководца, подавая сигнал расставить по местам ночные посты стражи».

Около первой стражи войска были построены для марша и, пройдя семь миль, около полуночи приблизились к вражеским лагерям, которых отделяло друг от друга около мили.

Здесь Сципион разделил свои силы, отдав всех нумидиицев и половину легионеров под команду Лелия и Масиниссы с приказом атаковать лагерь Сифака. Обоих командиров он отвел в сторону и еще раз напомнил им об осторожности, подчеркнув, что «чем больше темнота при ночной атаке мешает видеть, тем больше нужно заменять зрение мастерством и осторожностью». Далее он предупредил их, что не начнет атаки на лагерь Гасдрубала, пока Лелий не подожжет другой лагерь, и с этой целью увел своих людей медленным шагом.

Лелий и Масинисса, разделив силы, атаковали лагерь с двух сторон одновременно, сходящимся маневром. Кроме того, Масинисса расставил своих нумидиицев, поскольку они знали лагерь, так, чтобы отрезать возможные пути к бегству. Как и предполагалось, как только передовые легионеры разожгли огонь, он быстро распространился по первому ряду шалашей, и вскоре весь лагерь был охвачен пламенем, ибо шалаши стояли близко друг к другу, и не было достаточно широких промежутков между рядами.

Вообразив, что это случайный пожар, люди Сифака выскочили из шалашей без оружия и в беспорядке заметались по лагерю. Многие погибли сонными в хижинах, многие были затоптаны в давке у выходов из ограды, а те, кто избежал пламени, были перерезаны нумидийцами, расставленными у ворот.

Тем временем в карфагенском лагере солдаты были разбужены криками часовых о пожаре в другом лагере и, увидев огромное пламя, выбежали из собственного лагеря, чтобы помочь тушить пожар. Они также решили, что лагерь загорелся случайно, а Сципион спит в семи милях от них. Именно этого Сципион и ждал – и сразу же бросился на толпу, отдав приказ не выпускать никого живым, чтобы не получили предупреждения солдаты, остававшиеся в лагере. Вслед за этим он мгновенно начал атаку на ворота лагеря, оставшиеся неохраняемыми из-за общей суматохи.

Предусмотрев в своем плане атаку сперва на лагерь Сифака, он обратил к своей выгоде то, что немалая часть хижин в нем находилась за пределами линии укреплений и была легко доступна, давая возможность захватить ворота лучше укрепленного карфагенского лагеря.

Передовые отряды, ворвавшись внутрь, тут же запалили ближайшие хижины, и вскоре весь лагерь был в пламени; разыгрывались те же сцены паники и истребления, и те, кто выбегал через ворота, встретили свою судьбу под мечами расставленных снаружи римских отрядов. «Гасдрубал сразу же бросил любые попытки тушить огонь, ибо понял из того, что сделалось с ним, что бедствие, павшее на нумидийцев, также не было, как они предположили, делом случая, но результатом инициативы и дерзости врага». Он поэтому, проложив себе путь, бежал, сумев увести с собой только две тысячи пехотинцев и пятьсот конников, кое-как вооруженных, раненых и обожженных. С этими жалкими остатками он нашел убежище в близлежащем городке, на, когда подошли преследователи, он, видя настроение жителей, возобновил бегство в Карфаген. Сифак также бежал, уведя, вероятно, побольше людей. Он укрылся в Аббе, соседнем укрепленном городке.

Даже армии Сеннахериба не претерпели столь быстрого, столь неожиданного и столь полного разгрома, как армии Гасдрубала и Сифака. Согласно Ливию, 40 тыс. человек было перебито либо погибло в пламени; около 5 тыс., включая многих карфагенских вельмож, попали в плен. Зрелище этой катастрофы остается непревзойденным в истории. Полибий, получавший, вероятно, информацию от Лелия и других очевидцев, описывает ее так: «Все вокруг полно было горестными криками, паникой, страхом, странным грохотом и, прежде всего, яростным огнем и потоками пламени, уничтожавшими всякое сопротивление; любой из этих вещей было бы достаточно, чтобы вселить ужас в человеческое сердце, и насколько же ужаснее было сочетание их всех. Невозможно найти другой такой катастрофы, как бы ее ни преувеличивать, которая могла бы сравниться с этой, настолько превышал ее ужас все прежние события. Поэтому из всех блистательных подвигов, совершенных Сципионом, этот кажется мне самым блистательным и самым дерзким…»

В Карфагене новости вызвали страшную тревогу и тоску – целью Гасдрубала при отступлении туда как раз и было предотвращение паники и капитуляции. Город нуждался в его присутствий и в его решительности. Карфагеняне ожидали, что в весенней кампании их армии запрут Сципиона на мысу близ Утики, отрезав его с суши и с моря. Драматический оборот событий заставил их перейти от самоуверенности к глубокому унынию. На чрезвычайных дебатах в сенате было предложено три выхода: направить к Сципиону послов для переговоров о мире; отозвать из Италии Ганнибала; набрать свежих наемников и убедить Сифака возобновить совместную борьбу. Влияние Гасдрубала и объединенной партии Баркидов победило: был принят последний образ действий. Стоит мимоходом отметить, ввиду обвинения в ультрапатриотизме, часто выдвигаемом против Ливия, что он говорит о решении карфагенян с явным восхищением: «Оно дышало римским упорством и стойкостью в бедствиях».

Сифак и его нумидийцы сперва решили продолжать отступление и вернуться в свою страну, выйдя из войны. Но три фактора заставили их передумать: влияние Софонисбы, умолявшей Сифака не бросать ее отца и ее народ, быстрое прибытие послов из Карфагена и прибытие из Испании более четырех тысяч кёльтиберских наемников» которые народная молва, без сомнения вдохновляемая военной партией, превратила в десять тысяч. Сифак сообщил послам, что будет бороться вместе с Гасдрубалом; и показал им свежих нумидийских наемников, которые только что прибыли. Энергично проведя рекрутский набор, Гасдрубал и Сифак через тридцать дней смогли снова выйти в поле, объединив силы и укрепившись в лагере на Великой равнине. Их силы составляли 30–35 тыс. бойцов.

Сципион, рассеяв вражеские силы внезапной атакой, обратился теперь к осаде Утики, чтобы получить безопасную базу для дальнейших операций. Очевидно, что он намеренно воздержался от преследования Сифака, ибо заставлять последнего драться значило бы лить масло в огонь, который уже угасал сам по себе. Основания для таких надежд мы уже показали, как и факторы, помешавшие им оправдаться. Полибий приводит в этот момент пример заботы Сципиона о своих войсках: «Он также в это время распределял добычу, но прогнал торговцев, которые делали на этом слишком уж выгодные дела; ибо солдаты, упоенные недавними успехами, рисовали себе розовые картины будущего и, не ценя сегодняшнюю добычу, были готовы отдавать ее торговцам за бесценок».

Когда вести о соединении нумидийцев и карфагенян и об их приближении достигли ушей Сципиона, он действовал стремительно. Оставив маленький отряд, чтобы поддерживать видимость осады с моря и суши, он налегке двинулся маршем на врага, полагая, очевидно, что ключом к победе над новой угрозой является быстрота, и нужно ударить раньше, чем они превратят своих рекрутов в боеспособную силу. На пятый день он достиг Великой равнины и укрепился в лагере на холме, примерно в трех с половиной милях от вражеского лагеря. В течение двух следующих дней он выдвигал отряды, тревожа неприятельские аванпосты, чтобы выманить врагов на битву. Рыбка клюнула на третий день – объединенная армия вышла из лагеря и выстроилась в боевой порядок. Кельтиберов, свои отборные войска, Гасдрубал с Сифаком поставили в центр, нумидийцев – на левый фланг и карфагенян – на правый. «Сципион просто следовал обычной римской практике, поставив гастатов впереди, принципов за ними и триариев – позади всех. Кавалерию италиков он расположил на правом фланге, против нумидийцев Сифака, а нумидийцев Масиниссы – на левом, против карфагенской конницы. В первой же схватке италики и конники Масиниссы опрокинули фланги противника. Быстрота прибытия Сципиона и удара, не позволившего вождям врага выдрессировать еще «сырых» наемников, дала обильные результаты. Более того, моральный дух римлян ободрялся недавним успехом, а противник еще не оправился после недавней катастрофы.

Кельтиберы в центре держались стойко, зная, что бегство бесполезно из-за незнакомства с местностью, а сдаваться нельзя, ибо они предали римлян, прибыв из Испании на службу к их врагам. По-видимому, Сципион использовал свою вторую и третью линию в качестве мобильного резерва, чтобы атаковать кельтиберов с флангов, вместо того чтобы, по обычаю, просто подкреплять гастатов. Окруженные со всех сторон, кельтиберы были разрезаны на отдельные группы там, где стояли, хоть и после упорного сопротивления, позволившего Гасдрубалу, Сифаку и множеству беглецов проложить себе дорогу и бежать. Гасдрубал с уцелевшими воинами нашел себе убежище в Карфагене, а Сифак с остатками конницы ушел домой в свою столицу Цирту.

Ночь положила конец резне. На следующий день Сципион отправил Масиниссу и Лелия в погоню за Сифаком, в то время как сам он очищал округу, занимая укрепленные городки и готовясь к маршу на Карфаген. Здесь вновь поднялась тревога, но в час испытания народ оказался тверже, чем о нем часто думают. Не много голосов прозвучало в пользу мира, и карфагеняне начали энергичную подготовку к сопротивлению. Подвозилось продовольствие для долгой осады, ремонтировались и расширялись укрепления. В то же время сенат решил послать флот атаковать римские корабли под Утикой и попытаться снять осаду. Затем было решено отозвать Ганнибала из Италии.

Сципион, облегчив обоз отправкой добычи в лагерь под Утикой, уже занял Тунис, сопротивлявшийся слабо, несмотря на сильные укрепления. Тунис отстоял всего на пятнадцать миль от Карфагена и был оттуда ясно виден – что, как говорит Полибий, было, по мнению Сципиона, «наиболее эффективным средством вселить в карфагенян ужас и смятение». Еще раз он преследовал моральную цель.

Едва он завершил этот маневр, как часовые доложили ему, что мимо проходит карфагенский флот. Он сразу же понял план противника и заключавшуюся в нем опасность, зная, что его корабли, нагруженные осадными машинами и частично переоборудованные в транспорты, не годятся для морской битвы. Без колебаний решил он отразить угрозу и двинулся форсированным маршем назад к Утике. Готовить корабли для боя не было времени, поэтому он придумал план поставить военные суда на якоря поближе к берегу и защитить их четырьмя рядами транспортов, связанных вместе цепями в плавучую стену. Он также перебросил трапы с одного транспорта на другой, чтобы войска могли свободно передвигаться вдоль линии, а между транспортами оставил узкие проходы для мелких гребных судов. Затем он разместил на транспортах тысячу отборных бойцов, в изобилии вооруженных метательным оружием, – предвидя современную доктрину использования в обороне повышенной огневой мощи взамен недостаточных людских ресурсов.

Благодаря медлительности карфагенского флота и дальнейшей задержке, из-за попытки карфагенян навязать битву в открытом море, чрезвычайные оборонные меры удалось завершить вовремя. Карфагенянам пришлось нападать на необычный боевой строй, кораблями атаковать стену. Преимущество в численности частично обесценивалось тем, что транспорты возвышались над водой выше, чем карфагенские суда, – так, что карфагенянам пришлось бросать дротики вверх, а римлянам, напротив, сверху было легче целиться, а оружие, брошенное сверху, приобретало большую убойную силу. Но попытки высылать через промежутки между транспортами легкие гребные суда для атак на карфагенские корабли – средство, очевидно почерпнутое Сципионом из сухопутной тактики, – не увенчались успехом и фактически мешали обороне. Надвигавшиеся корабли карфагенян просто опрокидывали их, благодаря своему весу и инерции, а на поздних стадиях битвы мелкие суда так смешались с кораблями противника, что мешали огню с транспортов.

Отбитые во фронтальной атаке, карфагеняне попробовали другую тактику, забрасывая на транспорты длинные балки с железными крючьями, прикованные цепями к собственным кораблям. Им удалось выволочь из первого ряда несколько транспортов – римляне едва успели перепрыгнуть на вторую линию судов. Но взломать удалось только одну линию, и противодействие было столь суровым, что карфагеняне решили удовольствоваться ограниченным успехом и отплыли назад в Карфаген. Они тащили с собой на буксире всего шесть захваченных транспортов, хотя, без сомнения, в бухте дрейфовали и другие суда, потерянные римлянами.

Не оправдавшись здесь, надежды карфагенян были разбиты в другом месте, ибо силы преследования, посланные вдогонку Сифаку, достигли своей цели и отрезали, наконец, опору карфагенской мощи в Африке. Успех означал нечто еще большее, ибо Сципион получил доступ к тому нумидийскому источнику человеческих ресурсов, к которому так долго стремился и в котором нуждался, чтобы набрать достаточно сил для решающего удара.

Преследуя Сифака, Лелий и Масинисса плосле пятнадцатидневного марша прибыли в Массилию (наследственное царство Масиниссы, из которого его изгнали) и выгнали гарнизоны, оставленные Сифаком. Последний отступил еще дальше на восток в собственное царство, Массесилию – современный Алжир – и там, подстрекаемый женой, набрал свежие силы из обильного населения своих владений. Он попытался организовать их по римскому образцу – воображая, как многие копиисты в военной истории, что подражание внешнему устройству откроет ему секрет римских успехов. Войско его было достаточно велико, фактически достигнув первоначального уровня, но оставалось еще совсем сырым и недисциплинированным. С ним он двинулся против Лелия и Масиниссы. В первой кавалерийской схватке численное превосходство сказалось, но преимущество было потеряно когда римская пехота встала в промежутках между конными отрядами. Вскоре неопытные войска дрогнули и побежали. Победа объясняется, в сущности, превосходством в обучении и дисциплине, а не тонким маневром, характерным для всех сражений Сципиона. Ввиду этого стоит отметить, что некоторые историки не упускают случая намекнуть, что Сципион более обязан своими успехами своим способным офицерам, чем самому себе. Сифак, видя, что его силы раздавлены, пытался устыдить своих людей, выезжая вперед и подвергая себя опасности. В этих отважных попытках его сбили с коня, захватили в плен и притащили к Лелию. Как замечает Ливий, это было «зрелище, рассчитанное на то, чтобы доставить особенное удовольствие Масиниссе». Последний показал после битвы подлинный воинский дух и суждение, объявив Лелию, что как бы ни хотелось ему посетить свое вновь обретенное царство, однако «во времена успехов также не годится терять время, как в дни бедствий». Поэтому он испросил разрешения выступить с конницей на Цирту, столицу Сифака, с тем, чтобы Лелий последовал за ним с пехотой. Получив согласие Лелия, Масинисса устремился вперед, прихватив Сифака с собой. Прибыв к стенам Цирты., он вызвал отцов города, но они отказывались явиться, пока он не показал им связанного Сифака. На этом слабодушные открыли ворота. Масинисса, расставив стражу, галопом помчался ко дворцу – и был встречен Софонисбой.

Эта женщина, знаменитая своей красотой и губительным влиянием почти как Елена Троянская или Клеопатра, настолько ловко воззвала к его гордости, жалости и страсти, что не только выманила у него клятву не выдавать ее римлянам, но, «поскольку нумидийцы – народ весьма влюбчивый, он сделался рабом своей пленницы». Когда она удалилась и ему пришлось решать проблему, как совместить свой долг с клятвой, страсть подсказала ему лазейку – жениться на ней самому в тот же самый день. Подошедший Лелий так рассердился, что сперва чуть не приказал выволочь ее из брачной постели и отправить с другими пленниками в лагерь под Утикой, но в конце концов смягчился, оставив решение Сципиону. Оба вождя начали очистку нумидийских городков, в которых еще оставались гарнизоны Сифака.

Когда пленники во главе со связанным Сифаком прибыли в лагерь Сципиона, солдаты высыпали из палаток полюбоваться зрелищем. Что за перемена судьбы! Всего несколько лет назад несчастный пленник был могущественным правителем, дружбы которого одновременно искали Сципион и Гасдрубал, рискнувшие отдаться в его руки – так высоко они ценили приз.

Такие мысли, вероятно, вместе с воспоминаниями о прежней дружбе, пронеслись в голове Сципиона и вызвали в его сердце сочувствие. Он начал расспрашивать Сифака о мотивах, заставивших его нарушить клятвенный союз с римлянами и без повода объявить им войну. Сифак, приободрившись от сочувственного тона Сципиона, ответил, что он был безумцем, но война была только вершиной его безумия, не его началом – началом был брак с Софонисбой. Эта «чума» очаровала и ослепила его. Но, рухнувший и падший, он объявил, что черпает некоторое утешение в том, что ее фатальные чары перенесены теперь на его величайшего врага.

Слова эти крайне встревожили Сципиона, ибо он хорошо осознавал и влияние Софонисбы, и угрозу, которую поспешная свадьба принесла римским планам. Она погубила одного страстного нумидийца, она вполне могла сгубить и второго. Когда вскоре после этого прибыли Лелий и Масинисса, Сципион никак не показал своих чувств, расхвалив обоих до небес за их успехи. Но потом он отвел Масиниссу в сторону.

Его разговор с провинившимся – шедевр такта и психологического мастерства. «Я полагаю, Масинисса, в первый раз, в Испании, ты пришел ко мне, чтобы завязать со мной дружбу потому, что увидел во мне некие хорошие качества, а после, в Африке, ты связал себя и все свои надежды с моей защитой. Но из всех добродетелей, делающих меня достойным твоего уважения, нет ни одной, которой я гордился бы так, как умеренностью и способностью управлять своими страстями». Затем, указав на опасности, вызываемые отсутствием самоконтроля, он продолжил: «Я отмечал с радостью и вспоминаю с удовольствием примеры верности и мужества, которые ты показал в мое отсутствие. Что до других дел, я предпочитаю, чтобы ты поразмышлял над ними в одиночестве, чем заставлять тебя краснеть, говоря о них». Воззвав в заключение к чувству долга, он отпустил Масиниссу.

Если упреки только ожесточили бы нумидийца, то дружеский призыв сломал его волю, и, разразившись слезами, он отступил в свою палатку. Здесь, после долгой внутренней борьбы, он послал за доверенным слугой и приказал ему смешать в чаше яд и отнести его Софонисбе, приказав передать, что «Масинисса с радостью бы выполнил первую свою обязанность как муж, но, поскольку имеющие власть лишили его возможности осуществить свои права, он выполняет второе обещание – что она не попадет живой в руки римлян». Когда слуга пришел к Софонисбе, она сказала: «Я принимаю этот свадебный подарок, да не будет он нежеланным, раз мой муж не может сослужить мне лучшей службы. Скажи ему, однако, что я умерла бы с большим удовлетворением, не выйди я замуж накануне смерти». Затем спокойно и бестрепетно она выпила чашу.

Как только Сципион услышал новости, он, опасаясь, что обуреваемый страстью молодой человек может в отчаянии сделать непоправимый шаг, «немедленно послал за ним и начал одновременно и утешать его, и мягко упрекать за попытку исправить одно опрометчивое деяние другим, сделав все более трагичным, чем было необходимо».

На следующий день Сципион попытался изгнать горе из души Масиниссы путем хорошо рассчитанного призыва к его амбициям и к его гордости. Созвав общее собрание, он сперва приветствовал Масиниссу титулом царя, говоря в самых лестных словах о его достижениях, и затем передал ему золотой кубок, скипетр из слоновой кости, курульное кресло и другие почетные символы. «Он возвысил цену почестей, заметив, что среди римлян нет ничего более величественного, чем триумф, и что люди, которые получают в награду триумф, не получают столь великолепных украшений, как те, которых римский народ считает Масиниссу, единственного из всех иностранцев, достойным». Эти действия и поощрение мечты Масиниссы сделаться владыкой всей Нумидии оказали желаемый эффект, и публичные почести позволили Масиниссе быстро забыть о своих частных горестях.

Лелий, которого Сципион расхвалил и наградил не меньшим образом, был отправлен с Сифаком и другими пленниками в Рим.