Текст книги "Рабыня страсти"
Автор книги: Бертрис Смолл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Вот и хорошо. Ничего не имею против, – сказала Алима. – Инига не хочет пышных свадебных торжеств, так что все празднество пройдет в нашем саду.
– А через месяц после свадьбы я отправлюсь в Кордову, – продолжил Карим. – Потом поплыву в Эйре, но надолго там не задержусь. Только сообщу Доналу Раю, что выполнил его поручение, – и тотчас же назад. Пополню там запасы продовольствия, пресной воды, кое-что закуплю…
– И приедешь домой к собственной свадьбе, – договорила за сына Алима.
– Да… – согласился он.
Он женится на этой незнакомке по имени Хатиба. Она никогда не сможет завоевать его сердце, как бы ни старалась, но бедняжка об этом никогда не узнает. Он будет добр и нежен с Хатибой, своей берберийской невестой, и не позволит ей даже заподозрить, что любит другую всей душой. И будет любить вечно! И не полюбит никого, кроме своей златокудрой Зейнаб…
Карим нашел время показать Зейнаб и Оме город – ведь после того как «И-Тимад» причалила к берегу, они почти ничего не видели. Молодые женщины, облаченные в свои черные яшмаки, оставляющие открытыми одни глаза, выбрались из носилок и направились вслед за Каримом на базар. Зейнаб и Оме показалось, что здесь продается все на свете и многое другое, чему они не знали даже названия. Крытые навесами прилавки просто ломились. Повсюду были вывешены яркие, радующие глаз ткани – шелка, лен, парча… Они развевались на ветру, словно знамена некой сказочной страны. Были здесь и причудливые изделия из кожи, и творения гончаров и медников. Радовали глаз и чудесные резные шкатулки из слоновой кости и странного мягкого камня – они соседствовали с ларчиками черного лака, расписанными яркими красками, ничуть не уступающими по красоте и изяществу своим резным соседкам.
Один торговец продавал живых птичек – повсюду развешаны были клетки с крылатыми пленницами. Одни сладко пели, а другие просто чирикали, прыгая по жердочкам и косясь на прохожих блестящими черными бусинами глаз. Далее расположились бок о бок мясник и торговец домашней птицей. Здесь на крюках развешано было свежее мясо, а мальчики с пальмовыми листьями в руках отгоняли от него мух. Попискивали цыплята, квохтали куры, крякали утки, ворковали голуби в своих деревянных клетках… И буквально повсюду сновали продавцы украшений, предлагая любопытным покупательницам разнообразнейшие изделия – от самых дешевых медных серег до драгоценных украшений из чистого золота, сияющих в лучах жаркого солнца.
Завернув за угол, они наткнулись на работорговца. Сильные чернокожие рабы один за другим проходили по помосту – этот товар прекрасно раскупался. Но вот из-за занавески появилась красивая темноволосая девушка, совсем еще юная. Она пыталась прикрыть руками наготу, но работорговец что-то отрывисто приказал ей, и она неохотно выпрямилась и принялась демонстрировать свои прелести торгующимся. Цены взвинчивались на глазах. Девушка, освидетельствованная медиком как девственница, ушла к новому владельцу за триста тридцать золотых монет.
– То же сталось бы и с нами, если бы нас не купил Донал Рай? – робко спросила Зейнаб у Карима.
Он кивнул:
– Да, мое сокровище. Законы невольничьего рынка жестоки…
И в который раз Зейнаб осознала, сколь милостива Судьба к ней и Оме. Разумеется, обе они множество раз слышали об этом, но, лишь увидев эту перепуганную насмерть нагую бедняжку на помосте, можно было вполне понять свою удачу. «Если бы мужчины не почитали меня красавицей, – думала Зейнаб, – я сейчас стояла бы нагишом перед толпой, и Ома тоже…» Ее всю передернуло – но спутники ничего не заметили.
Придерживая Зейнаб за локоток, Карим поспешно повел ее в другую часть рынка – там их взорам предстали прилавки торговцев фруктами, цветами и овощами. Один торговец продавал гвоздики, жасмин, мирт, розы… Другой шумно предлагал покупателям корзины, наполненные огурцами, грушами, бобами, спаржей, баклажанами и луком. Особый прилавок отведен был для всевозможных пряностей: всяческих трав, мяты, майорана, душистой лаванды. Тут же стояли кувшинчики с желтым шафраном. Фруктовщик продавал апельсины, гранаты, бананы, виноград и миндаль…
Карим купил девушкам по чашечке воды с соком лимона, чтобы освежить горло: день выдался на редкость жарким, особенно для начала зимы.
– Пейте через вуаль! – предупредил он спутниц. – Никогда и ни при каких обстоятельствах не должны вы показывать лица на улице, чтобы не уронить вашего достоинства.
Они продолжили прерванный путь, но тут взгляд Зейнаб упал на маленький лоточек серебряных дел мастера.
– Остановимся на минутку, мой господин?
– Пожалуй, – согласился Карим. – Пусть каждая из вас выберет себе подарок.
Служанка остановила свой выбор на изящной серебряной цепочке, украшенной синим персидским ляписом, – и Карим тотчас же купил украшение в подарок Оме. Зейнаб же очаровала серебряная чашечка. Она была похожа на маленький кубок, только без ножки, округлой формы, как раз в размер девичьей ладошки. Чашечка была украшена изысканным узором: лилия, вокруг которой вьется колибри. Лепестки цветка были вызолочены, а эмалевая птичка с переливами ярко-зеленого и лилового словно подмигивала рубиновым глазком…
– Как бы мне хотелось иметь вот это, мой господин! – тихонько сказала Зейнаб. И чашечка тут же была куплена.
– Будешь вспоминать меня всякий раз, как отхлебнешь из нее, – сказал Карим, ведя ее к носилкам.
– Я не смогла бы тебя забыть, если бы и хотела…
– Серебро добывается в горных шахтах неподалеку от Малики. – Карим попытался переменить тему. – Отчасти этим залежам серебра город обязан своим процветанием.
…Зейнаб не могла смотреть на Карима. Отвернувшись, она откинулась на подушки и сделала вид, что дремлет. Всего через несколько недель выходит замуж Инига, а через месяц Карим отвезет ее в Кордову. Она никогда больше не увидит его… Словно острый нож вонзался ей прямо в сердце всякий раз, когда она думала об этом. Впрочем, женская доля горька. Сестру ее выдали замуж по расчету. Зейнаб задумалась… Родила ли Груочь долгожданного сына? Если это мальчик, то месть, коварно задуманная Сорчей Макдуфф, совершилась. Истинный Макдуфф унаследует Бен-Макдуи и все имения Макфергюсов. Но Зейнаб ничего об этом никогда не узнает…
Настал день свадьбы Иниги. Зейнаб с пристрастием пытала Карима, что ей надеть на торжество.
– Я хочу оказать честь твоей сестре, но вовсе не желаю затмить ее в такой торжественный день.
– Если ты даже обернешься дерюгой, то все равно затмишь любую красавицу мира, так что не старайся, – галантно отвечал Карим. – Единственное, что могу посоветовать тебе, так это не надевать розовых одежд. Сестра будет в розовом свадебном платье.
– Надень что-нибудь простенькое, но элегантное. – Ома вынула из сундука кафтан аквамаринового шелка. Округлый вырез был украшен серебряной вышивкой. Так же отделаны были и рукава. – А вот шелковые шальвары в тон, моя госпожа. Наденьте золоченые шлепанцы. Простенькие, без камушков…
Карим согласно кивал:
– А из украшений только серьги. Вот эти маленькие золотые полумесяцы. Ну может, еще один-единственный браслет, но не больше…
Ома одела госпожу и принялась за ее прическу. Она заплела густые золотые пряди в толстую косу, вплела в волосы аквамариновую шелковую ленту, расшитую жемчугом. Обвив косой головку Зейнаб, словно венчиком, она укрепила сверху прозрачную бирюзовую вуаль, прошитую золотыми и серебряными нитями. Одеяние самой служанки напоминало наряд госпожи, но было куда скромнее, да и цвет был иным – нежно-зеленым. На стройной шейке Омы красовалась серебряная цепочка с ляписом – дар Карима. К величайшей досаде принаряженных дев, всю эту красоту пришлось спрятать под черные яшмаки, надетые специально для путешествия.
Прибыли носилки, чтобы отвезти девушек в город. По обычаю, Карим ехал рядом с носилками верхом. Когда они достигли дома Хабиба-ибн-Малика, носилки остановились у ворот, ведущих в сад. Спешившись, Карим отпер ворота собственным ключом.
– Я должен войти в другие двери, – сказал он. – Идите в сад, там женщины уже вовсю веселятся.
– А мужчины? – спросила изумленная Зейнаб.
– Они развлекаются отдельно, – объяснил Карим. – Таков наш обычай. А теперь идите и отпразднуйте свадьбу на славу! Мать шепнет вам, когда пора будет возвращаться. Вы выйдете через эти же ворота, я уже буду вас поджидать. Доброго вам праздника!
Девушки вошли в изумительной красоты сад. Повсюду росли стройные высокие деревья, в бассейнах цвели водяные лилии, а фонтаны выбрасывали в воздух кристальные струи. Привлекаемые звуками музыки, девушки пошли по дорожке и тут увидели гостей. Они тотчас же направились к госпоже Алиме и почтительнейше приветствовали ее.
Мать Карима в этот день была особенно красива и вся сияла от счастья.
– Видите невесту? – Гордая мать указала девушкам на Инигу.
В самом центре садика Инига сидела на золотом троне в нежно-розовом наряде, сплошь расшитом хрусталиками и бриллиантами. Волосы девушки были распущены и щедро посыпаны золотой пудрой, но тонкая розовая вуаль скромно прикрывала все это великолепие. К девушкам приблизились рабыни и помогли Зейнаб и Оме освободиться от дорожного платья. Те тотчас же оправили и разгладили наряды. Алима одобрительно оглядела девушек.
– Как вы обе прелестны! – сердечно произнесла она. – Ну, идите поприветствуйте мою дочь…
Зейнаб и Ома поспешили к Иниге, сидящей на своем троне в окружении сундуков с приданым и подарками. Она лукаво хихикнула:
– И что вы обо всем этом думаете? Похожа я на раскрашенного идола?
– Ты просто изумительна сегодня! – сказала Зейнаб. – Но неужели ты целый день вот так восседаешь? Или тебе все же дозволено двигаться?
– Я должна сидеть здесь в одиночестве и наслаждаться собственным величием, – хихикнула Инига. – До самого вечера, пока не придет Ахмед с друзьями. Тогда меня отвезут в дом его отца, где мы и станем с ним жить. Там празднество продолжится, на мужской и на женской половине отдельно. Ну а потом наконец мы с молодым супругом удалимся в спальню… Затем никто не увидит моего светлого лика до того дня, когда я с радостью объявлю, что жду ребенка. Ну а после, естественно, я буду с каждым месяцем расцветать, покуда не подарю мужу желанного наследника.
– А если родится дочка? – поинтересовалась Зейнаб.
– Все надеются, что первым будет сын, но девочке тоже будут рады. До того как явился пророк и просветил невежественные души наши, многие убивали младенцев женского пола. Коран учит: «Не умерщвляйте детей из боязни нищеты. Аллах пошлет вам пищу. Убийство же новорожденных – страшный грех». – Инига улыбнулась. – Ведь женщина – дарительница жизни. Не может же она становиться убийцей!
В саду было весело. Играли музыканты – тоже сплошь женщины, а некоторые из подруг невесты плясали, услаждая взор новобрачной. Грациозные рабыни скользили по дорожкам, разнося на подносах напитки, пирожки, засахаренные фрукты и прочие сласти. Наконец Алима подала девушкам условленный знак. Девушки тотчас же подошли проститься с сидящей на троне невестой.
– Приезжай навестить меня до нашего отъезда в Кордову, – сказала ей Зейнаб.
– Когда ты едешь? – спросила Инига.
– После Рамадана – так сказал Карим…
– Непременно приеду, – пообещала подруге Инига. – Наверняка он не уедет прежде, чем закончится Ид аль-Фитр.
Девушки крепко обнялись. И Зейнаб, сопровождаемая верной Омой, поспешила к маленьким воротцам в стене. Карим уже ждал их около носилок. Заботливо усадив девушек, он объявил:
– Я должен остаться здесь до конца свадебных торжеств. Я приду к тебе поздно, сокровище мое… Жди меня!
Он задернул шелковые занавески, и носилки тронулись.
– Как забавно, – разглагольствовала Ома, – мужчины и женщины веселятся врозь! Я так надеялась повидать Аллаэддина-бен-Омара, но если он даже и был здесь, то я узнаю об этом, только если он соизволит мне сказать… Он был так занят последние месяцы – я его почти и не видела. Думаю, что ему нет до меня ровным счетом никакого дела – хотя он из кожи вон лез, пытаясь соблазнить меня на корабле, по дороге из Эйре…
– И преуспел? – лукаво спросила служанку Зейнаб.
– Нет, – твердо отвечала Ома. – Но не потому, что плохо потрудился. У нас с ним нет и не может быть будущего, госпожа. Ведь, несмотря на то что я изрядная болтушка, мне не по душе легкий флирт и мимолетная интрижка. Калиф заметит и полюбит тебя, госпожа. Ты родишь дитя, и оно будет свободным. Это будет настоящий принц… А мое дитя было бы рабом, подобно мне. Может быть, если бы я сама была рождена в рабстве, это не имело бы для меня значения, но ведь я свободнорожденная!
– Если калиф будет доволен мной, – заговорила Зейнаб, – в моей власти будет даровать тебе свободу, моя Ома. Я могу устроить так, чтобы ты вернулась в Аллоа. Это обрадовало бы тебя?
– Госпожа, я предпочла бы остаться с тобой! – сказала Ома. – Что ждет меня в Аллоа? У меня нет семьи, нет дома, единственным приютом моим был монастырь. Туда вернуться я не могу. – Она слабо улыбнулась. – Вообрази, какое лицо будет у матери Юб, когда я постучусь в ворота обители!
– Я могла бы послать тебя к моей сестре в Бен-Макдуи…
– Что-о-о?! – Ома даже подпрыгнула. – Так ты хочешь во что бы то ни стало избавиться от меня, госпожа? Ведь ты даже не знаешь, выжила ли сестра во время родов, да к тому же как бы я объяснила им, что с нами сталось? Думаешь, твоя сестра и Фергюсоны поверили бы мне? Да они собаками бы меня затравили! Не отвергай меня, госпожа моя добрая! – В глазах Омы уже стояли слезы.
– Я вовсе не хочу избавляться от тебя. – Зейнаб ласково гладила руку служанки. – Но ты показалась мне только что такой несчастной…
– О-о-о, во всем виноват этот Аллаэддин-бен-Омар!
– Может быть, тебе лучше уступить ему? – предположила Зейнаб. – То, что ты моя прислужница, вовсе не лишает тебя права на собственное счастье…
– Я не хочу ребенка. – Ома твердо сжала губки.
– Тебе вовсе не обязательно иметь детей. Ты никогда не удивлялась, как это я за все эти месяцы ни разу не понесла? Разве не давал тебе Карим бутылочки с эликсиром еще в Дублине с подробнейшими инструкциями? Ты ведь даешь мне его каждое утро, разводя в воде! Разве он не дал тебе рецепта этого эликсира? Не ты ли сама готовишь его для меня?
– Да, – медленно проговорила Ома, – я не знала, для чего он надобен, но не сомневалась, что господин не желает причинить тебе вреда…
– Эликсир я пью, чтобы не зачать. Есть, правда, еще один метод, но я не уверена в его эффективности. Инига шепнула мне, что обитательницы гарема вводят себе внутрь какие-то маленькие спиральки, глубоко, до самой шейки матки. Вроде бы это не дает семени мужчины проникнуть в их лоно и там прорасти… Знаешь, выпей моего эликсира, Ома, а потом, если хочешь, прими ласки Аллаэддина-бен-Омара. Думаю, ты станешь куда счастливее…
– Благодарю тебя, госпожа! – Глаза Омы благодарно сверкнули. – Признаюсь, этот чернобородый хулиган возбудил во мне желание, но ни один мой ребенок не должен стать рабом! – Девушка вдруг задумалась: – А сколько времени я должна принимать снадобье, прежде чем снизойти к мольбам Аллаэддина?
– Прими одну дозу нынче же вечером, – посоветовала Зейнаб. – После того как ты примешь эликсир еще раз завтра, ты будешь в полнейшей безопасности. Но нельзя пропускать ни единого дня! Сама я по прибытии в Кордову не выпью более ни капли, ведь, если я рожу калифу дитя, моя ценность в его глазах лишь возрастет, да и мое положение в гареме упрочится…
– Знаешь, мне грустно уезжать отсюда, – сказала Ома. – Здешняя земля столь прекрасна, а господин Карим так добр… А когда мы едем, госпожа? Ты уже знаешь?
– Через два дня по окончании Рамадана, – ответила Зейнаб. – Все это время мы должны будем воздерживаться от пищи от восхода солнца до заката. В конце же месяца последуют трехдневные торжества. А сразу же после праздников мы немедленно отплываем…
На следующее утро Зейнаб приступила к занятиям с необычайным усердием. Зная, что остается мало времени, учителя взяли ее в оборот, добиваясь от нее совершенства во всем. Ведь ее успех в Кордове – это и их успех…
К вечеру явилась Ома, неся странный белый наряд с капюшоном.
– Господин Карим велит тебе надеть это и следовать за мной, госпожа. – Затем служанка понизила голос, чтобы не услышал имам: – С ним явился Аллаэддин… Могу я остаться с ним?
– Конечно! – великодушно сказала Зейнаб. – Если я не в состоянии один вечер сама о себе позаботиться – значит, я чересчур изнежилась и разбаловалась. Я не жду тебя до утра, моя Ома. – Госпожа подмигнула. – Надеюсь, ты не ослушаешься меня?
Ома радостно улыбалась, ведя госпожу во двор, где ее уже поджидал Карим верхом на великолепном белоснежном жеребце, купленном для калифа. Он знаком велел ей приблизиться.
– Господин мой… – Озадаченная Зейнаб подняла на него глаза.
Сильные руки подхватили Зейнаб – и вот она уже сидит в седле впереди Карима. Конь тронулся.
– Тебе удобно? – заботливо спросил Карим. – Нам предстоит путь длиной в несколько миль.
– Куда мы направляемся, господин мой? – Ей было так удобно и покойно в его объятиях… Он был с ног до головы одет в белое, на его темных волосах красовался белый тюрбан. Девушка прижалась к его груди, вдыхая пряный мужской аромат, исходящий от его одежд и тела, замирая от счастья.
Он улыбнулся, подумав, насколько она свободна в проявлениях чувств. Она была абсолютно чужда хитрости, притворства… Какой свежестью пахнёт на калифа, когда это чудо войдет в его жизнь! Улыбка исчезла с лица Карима. Через несколько недель она станет собственностью калифа, но сейчас она принадлежит ему…
– Мы едем в мой домик, – сказал он. – Это в горах, у озера…
Зейнаб ничего не ответила. Склонив светловолосую голову на сильное плечо любимого, она любовалась окрестностями. Ведь она совершенно ничего не видела – ну, кроме дороги, ведущей от города к дому Карима. Горы, обрамляющие равнину, сверкали в отдалении снеговыми шапками. На полях зеленели щедрые молодые всходы. Они проезжали мимо виноградников, на лозах уже зеленела молодая листва. Миндальные сады были все в цвету, а серебристой листвой оливковых рощ играл свежий ветерок…
– И это все твое? – спросила Зейнаб.
– Да, – с улыбкой отвечал он.
– Как ты богат… – робко проговорила она, заставив Карима рассмеяться. – В Аллоа такие земли почитали бы раем земным! Наша земля камениста, трудно добиться урожая – а тут земля сама родит…
– Малика – необыкновенная земля, – согласился Карим. – Почва здесь плодородна, а климат благоприятствует земледелию.
– А в Аллоа, – продолжала она, – всегда холодно и пасмурно. Иногда за все лето выдается всего пара погожих недель – вот и все. Тогда мужчины охотятся на куропаток. А дожди… Там почти все время дожди. Я успела полюбить здешнее солнце…
Теперь они ехали по холмам, сплошь покрытым алыми анемонами. Наконец Карим свернул на пологую дорогу, спускающуюся к рощице, – взору Зейнаб открылось маленькое озерцо, словно слезинка на щеке склона. Какая неожиданность! Прямо на берегу озера высилась изящная мраморная постройка, окруженная цветущим садом, – деревья и кусты были усыпаны желтыми, белыми и голубыми цветами. Карим остановил коня у дверей, спешился и протянул Зейнаб свои сильные руки.
– Я зову это место Убежищем. Сюда я всегда приезжаю, когда хочу побыть один. Я отыскал это озеро еще мальчишкой, когда однажды во время охоты заехал в эти горы. А когда я возвратился из Самарканда, отец подарил мне эти земли. Я выстроил сперва свой дом с видом на море, а затем – Убежище. Именно здесь, чтобы никто не вторгся и не нарушил моего уединения.
Он взял Зейнаб за руку – так, рука об руку, и вошли они, миновав портик, в дом.
Она оглядела единственную просторную комнату: в дальнем конце виднелась дивная галерея, вся увитая розами. В углу комнаты журчал фонтан черного мрамора, из золотого носика изящного кувшина струилась прохладная чистая вода. В самом же центре покоя на возвышении находилось ложе: перьевой матрац, крытый черным шелком, по которому живописно были разбросаны подушечки того же цвета с золотым шитьем. Подле ложа на столике стоял поднос с жареным цыпленком, блюдом плова и вазой с гранатами и бананами. Тут же стоял и хрустальный графин с вином. Пол покоя устилали толстые ковры, алые с голубым. И ничего более…
Карим разлил вино в два серебряных кубка и протянул один Зейнаб.
– Имам говорит, что вино запрещает Коран… – робко сказала Зейнаб.
– Аллах создал землю, виноградные лозы, а значит, и вино. Созданное Аллахом не может причинить вреда. Вредны лишь предрассудки и мракобесие, мой цветочек. При дворе калифа Кордовы вовсю употребляют вино. Смело пей!
Он поднял свой кубок и залпом осушил его. Затем налил его снова до краев и выпил, на этот раз уже медленно.
Удивленная Зейнаб наблюдала за ним. Карим-Аль-Малика сам на себя не похож…
– Зачем мы приехали сюда, мой господин? – Девушка так и не притронулась к вину.
– Скажи, что любишь меня, Зейнаб, – неожиданно произнес Карим. – Я хочу услышать эти слова от тебя, хочу видеть твои губы, произносящие признание… – В глазах его была отчаянная мольба.
– Мой господин, ты обезумел! – воскликнула она. Сердце ее бешено колотилось. Она стремительно отвернулась, чтобы ее не выдали глаза.
Но не тут-то было! Он повернул ее лицом к себе, не сводя с нее горящего взора. Тогда она опустила золотые ресницы…
– Судьба жестока к нам: мы полюбили друг друга – и должны расстаться, – сказал он. – Я люблю тебя, Зейнаб, и ты меня любишь. Почему ты таишься?
– Разве не ты сам учил меня, что не подобает Рабыне Страсти привязываться душой к своему учителю? Боюсь, вино ударило тебе в голову. Присядем спокойно, поедим чего-нибудь! – умоляла Зейнаб. Зачем, зачем он так терзает ее? А вдруг это жестокое испытание? Она должна во что бы то ни стало сохранять спокойствие…
Карим же вместо ответа привлек ее к груди и хрипло вымолвил:
– Я люблю тебя, Зейнаб. Я не имею на это права, я круглый дурак, но когда, во имя Аллаха, сердце человеческое было мудрым и расчетливым, любимая моя? – Рука его нежно гладила золотистые волосы. – И Аллах наконец жестоко наказал меня. Ведь так самонадеянно было думать, что один человек может научить другого искусству любви…
– Ты учил меня не любить, а дарить наслаждение, мой господин, – тихо отвечала девушка.
– Скажи, что любишь меня!.. – Голос его прервался.
– У этой любви не было бы будущего, – холодно сказала она. – Разве ты с самого начала не разложил все по полочкам? Не объяснил мне, что я собственность кордовского калифа? Я не могу быть его Рабыней Страсти – и при этом любить тебя, Карим.
– И все же ты любишь… – настаивал он, гладя девушку по щеке.
– Не делай этого! Не терзай нас обоих! – молила она. От его прикосновений она теряла силы. – Если бы я любила тебя, как могла бы через месяц расстаться с тобой? Если бы я любила тебя, как смогла бы я прожить остаток дней моих вдали от тебя? Если бы я любила тебя, как могла бы принадлежать другому, Карим, господин мой? – Нет, он вовсе не пьян – она это видит…
– Твое тело будет принадлежать другому, но сердце – только мне, мне одному, навсегда! – откликнулся он. – Я не шучу с тобой, не испытываю тебя, Зейнаб, любимая! Мое сердце за меня произносит слова, на которые я не имею права! Если бы я мог молчать! Любовь к тебе поработила меня. Я люблю тебя – и буду любить вечно…
И тут девушка злобно оттолкнула его:
– Что мне в твоей любви, Карим-Аль-Малика? Я не твоя! Я никогда не стану твоей! Как смеешь ты так безжалостно терзать мое сердце? О-о-о, как же ты жесток! Жесток! Я никогда не прощу тебе этого!
– Так ты любишь меня! – торжествующе вскричал он.
Она с тоской глядела на него. Прекрасное лицо было залито слезами.
– Да, будь ты проклят, я люблю тебя! Ты доволен? Твое тщеславие удовлетворено, мой господин? А я ведь поклялась себе, что никогда уста мои не произнесут этих слов, – но ты силой принудил меня к признанию! Как теперь смогу я стать наложницей калифа? Теперь, когда мы оба знаем все! Что же ты наделал, Карим-Аль-Малика?! Мы обесчестили тех, кто положился на нас!
Карим вновь заключил девушку в объятия:
– Нет, этого не будет! Мы сделаем все то, что велит нам наша честь. Ты уедешь к калифу, а я женюсь на этой берберийской девочке по имени Хатиба. Но прежде… прежде мы с тобой проведем целый месяц здесь, в Убежище, – мы вдвоем, только ты и я. И что бы ни уготовила нам жестокая Судьба, нам теперь будет что вспоминать, чем утешиться. Моя златокудрая Зейнаб! Ну как мог я отпустить тебя, так и не узнав правды?
– Может быть, без этого было бы легче… – тихо сказала она. – Не знаю, смогу ли я проявить подобное благородство и силу духа, Карим… Ведь я простая девушка из дикой страны. Мы, кельты из Аллоа, ничего не знаем, кроме страсти и мести… Я думала, что на свете ничего больше не существует, а ты открыл мне Красоту, Свет… Ты дал мне увидеть семью, в которой царит любовь, Карим-Аль-Малика! Если бы Бог предложил мне исполнить единственное мое желание – я стала бы твоей до конца дней моих… Рожала бы тебе сыновей, дочерей… Стала бы счастливой и довольной жизнью, подобно твоей матери. Но ты сказал, что любишь меня, и вынудил признаться тебе в любви. Теперь я никогда не буду довольна жизнью, мой господин! И если мне предстоит страдать от сознания, что ты любишь меня, страдай и ты, Карим! Страдай, зная, что отныне никогда, ни единой секунды не буду я счастлива вдали от тебя! А могла бы быть, если бы не твое упорство!
– Ты не будешь счастлива, увозя с собой мое сердце?
Девушка покачала головой:
– Мне не быть теперь счастливой без тебя…
– О, Зейнаб, что же я натворил! – вскричал он.
– Как бы я ни злилась, Карим, – знай, я не жалею, – отвечала она. – Я люблю тебя… а у нас так мало времени… Не надо отравлять его взаимными упреками! Ты разбил мое сердце, но все равно я обожаю тебя! – Тонкие руки сомкнулись вокруг его шеи, и Зейнаб страстно поцеловала любимого: – И буду любить до скончания века!
Подхватив Зейнаб на руки, Карим уложил ее на постель и ласково снял с нее одежды. Затем, раздевшись, лег рядом с ней. Руки их соприкоснулись, пальцы переплелись. Так лежали они долгое время молча, пока он, приподнявшись, не поцеловал ее в губы… Ее аквамариновые глаза были полны жгучей тоски, она медленно закрыла их, желая всем существом своим отдаться блаженству. Руки его касались ее так, как никогда прежде, с невероятной и невыносимой нежностью…
Губы его ловили каждую ее слезинку, ладони обхватили дрожащее лицо, губы касались губ, щек, трепещущих век…
Ладонь ее заскользила по любимому лицу, запоминая навек каждую черточку, складочку… Что же сделала она такого, что заслужила эту радость и эту боль? Ведь любовь – это величайшая мука… Она с радостью уедет в Кордову. С радостью освободится от этой боли. Ведь она наверняка утихнет со временем, она всецело сосредоточится на том, чему он так долго ее учил. Она станет славнейшей Рабыней Страсти! А что ей еще остается?…
– Я люблю тебя, мой цветочек, – прошептал он ей на ушко. Теплое дыхание ласково согревало ее шею. Он слегка прикусил мочку уха.
Потянувшись к нему, она утратила твердость – на мгновение ей показалось, будто сердце в груди разорвалось… Это несправедливо!
– И я люблю тебя, Карим-Аль-Малика… Люби меня, мой дорогой! Я хочу быть твоей… сейчас…
Он всем существом своим откликнулся на страстный ее призыв, а потом они лежали, сплетенные, в изнеможении… Молодой месяц посеребрил озерную гладь за стенами обители этой горькой любви, а невидимая ночная птица все пела свою пронзительно-сладкую песню…
