Текст книги "Мародер. Каратель"

Автор книги: Беркем аль Атоми

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Да как сказать. Иногда верю больше, чем… хер знает, с чем сравнить… ну, что вот завтра солнце встанет. Нет, даже не то что завтра, а вот, встало уже. А иногда сам себе удивляюсь – типа, совсем я, что ли, ку-ку?

– А чаще?

– Чаще, реже, какая разница. Вот про этот конкретно случай – даже не верю, а знаю. Сладится всё.

– Не, во сука чурки дают. Не успела советская власть пропасть, как всё по новой понеслось – бабки, дедки, шу-шу, присушу… Мракобесие, бля, развели. Парткома, бля, на вас нет! – соскочил с неудобной, мутящей душу темы Жирик.

– Ага. И соцсоревнования, – поддержал хохмяной тон Ахмет. – Вахты ещё. Предсъездовской. С этими, помнишь? Встречными, мать их, обязательствами!

 
«Мы, ракетчики КСибВО
Штатам сделаем тово!» [135]135
  Это на самом деле было напечатано в окружной газете «Советский воин» Краснознаменного Сибирского военного округа. Орфография сохранена. Там что-то было ещё об «ответе на Гренаду» путем повышения то ли бдительности в карауле, то ли ещё чего. Ей-богу, не шучу.


[Закрыть]
 

Слышь, Жирик! А куда ты пулемёт дел? Ну, тот, что сняли-то уже, в потерне? А?

Кирюха, пойманный на выдохе, с ответом не нашелся и только перебирал губами, краснея от досады. Пришлось колоться:

– Там и лежит. С караулки рубероида надрали, Онофрейчук, покойничек, замотал его, да и прикопали.

– Да расслабься, не претендую, твоё так твоё. Там, говоришь, ещё есть?

– Ну да.

– Значит, как спустимся, можно будет его сзади оставить, чтоб если кто по следу припрется…

– Чё, решился-таки со мной в арсенал лезть?

– Ну, а чё бы нет. Мне вторая машина на чердаке не помешает.

– Ну, тогда как базар отлажу, так и выйдем, – повеселел Жирик. – Снег там, не снег, успевать надо, а то и впрямь Паневин поколется, и козлы эти всё загребут.

– А чё конкретно загребут-то? Давай разрисуй, хорош уже целку изображать! Бля, как девочку тебя упрашиваю, достал!

– Паневин говорил, что там есть внизу рельсы, типа как для поезда. И если найти этот тоннель, то когда по рельсам этим влево пройдешь немного, метров пятьдесят, что ли, то будет сетка, а за ней три бэтра, полностью заправленных. То есть вооружение, боезапас, стволы, всё! Это как бы эвакуационный такой заход, про него там и свои-то не знали, только старшие смен, командир, да те, кому следить положено.

– Ага… Это чё получается, чё у нас на бэтре, если строго по инструкции… КПВТ, ПКТ, две «Стрелы», [136]136
  «Стрела» – переносной зенитно-ракетный комплекс «Стрела-2М».


[Закрыть]РПГ седьмой, целый, мать его, арсенал. КПВешных пятьсот иметь положено, семёрки сколь? Не помнишь?

– Да тысячу, вроде. Или полторы… Не, не помню. Но смысл слазить есть, согласен?

– Ещё бы. Да ещё если этот смысл на три помножить… Ой-eй. Это ты сравняешься по огневой с Нигматом точно, а может, и с Мирохой даже. Даже когда мне доляху отпилишь, так у тебя останется столько, что всю Тридцатку можно на тумбочке выстроить… Да, товарищ Жириновский, понимаю, почему ты партизаном притворялся…

– Вот. А ты – целочка, целочка. Так что Паневина надо выдергивать по-любому, сколько бы это ни встало. Если это кто-то возьмет – тьфу, даже думать о таком неохота, нельзя это отдавать.

– Уверен, что без него не сможем?

– Стопудово. Там знаешь, как всё по-хитровыебанному? Ёбнешься. Где лифт начинается, туда зайти говно вопрос, спускаться, вот, не сахар, но тоже, так, ничего особого. А вот дальше – вилы. Когда там всё работает, хоть дивизию загоняй – бесполезно. Сам убедишься, там одну первую гермодверь только посмотришь, и всё ясно станет. Вагон тола привози – не поцарапает даже. Там в углах эти машинки и стояли, типа как перед дверью коридор простреливать. А дальше – это Паневин говорит, ещё потерна, ну, это коридор типа, она коленами идет, и каждое колено кончается двумя пулемётами, понял? Когда идет сигнал «вторжение», то якобы это всё, что за гермодверью, отрубается от внешнего, полностью, даже кабели рубятся в проходках, понял?

– Понял. Значит, у них там должен быть генератор ещё. Слышь, а как мы туда попадём?

– Ну, до хранилищ иди, как по проспекту – америкосы всё взломали, открыто стоит. Там погрузчики даже ездили. А вот дальше – труба дело. Паневин говорил, что надо ручным приводом открывать, а где эти привода, он точно не знает. Некоторые знает, а некоторые – нет. Или пиздит, но как проверишь… Так-то проблем нет, конечно, проверить – как два пальца об асфальт, всё расскажет, что знает и не знает, но опосля такой проверки он может здорово обидеться. Это, сам понимаешь, только раз можно сделать, а после надо мочить, нельзя оставлять. Ну, это, конечно, если сильно прижмёт.

– Это… Слышь, товарищ главнобазарный, а ты когда набил [137]137
  «Набил» – назначил срок.


[Закрыть]народу открытие?

– Да хоть завтра, так-то всё уже нормально, полы заделаны, прилавки там, все дела, окна позавчера стеклить закончили. Надо же по этим трём решить, чё там – или гасим, или, как ты говорил, добром. Точно получится добро-то твое, или как?

– Точно только то, что мы все когда-нибудь сдохнем. Ну, не получится, по-своему разберешься. Как ты умеешь – а вот услуга, товарищи торговцы, кому тут сервис, дешево, налетай, чё, суки, не хотите?! Беглым – огонь! Да, Кирюх?

Жирик предпочел не реагировать, видимо, отбрехиваться надоело уже до чертиков – тема его бурной, но неудачной карьеры на торжке была одной из любимых в Ахметовом Доме.

Утром, вернее, к утру, на улицу перед Ахметкиным Угловым вышла странная процессия – впереди Серб с хозяйским РПК, за ним – хозяин, без оружия, в домашних обрезанных валенках, замыкал маленькую колонну новый домашний базарных, тоже с пулемётом. Если б их кто увидел, то долго тер бы глаза – было очень похоже, что Ахмета арестовали и куда-то неторопливо конвоируют. Арестованный, видно, здорово переживает – вон как нос повесил, по сторонам не глядит, насрать ему на всё. А конвойные-то клювами не щелкают, стригут вокруг на совесть, и стволы не вешают.

Ахмет нарочно остался безоружным. Ствол заставляет пасти по сторонам, а тут дело такое, что… Лучше всего ренген работает, когда не думаешь ни о чем, как бы растекаешься по земле; не как масло по сковороде, а скорее как комок тополиного пуха, когда он только-только соберется, ещё не слежаный, пылью не огрузившийся. Переваливается так под легким ветром, как медузка из полупрозрачного невесомого киселя, мягко подскакивает на неровном асфальте… Оп. Схватилось, ага. Процесс, товарищи, пошел, пошел процесс. …Ни хера се. О, сколько нам, бля, открытьев чудных… – Ахмет впервые сосредоточился при «включенном» ренгене на близко, шагах в трёх-четырёх идущем впереди человеке. Сербе. – Н-да. Весь потрох наружу. Вот тык дык, товаришши. Это чё значит, так можно в любом ковыряться? И во мне, выходит, тоже. Дела-а-а…Нет, никаких мыслей Ахмет, конечно, не подслушал, потому что нет у человека чётко выраженных мыслей, но вот влезть в шкуру человека оказалось вполне возможным. Почувствовать, как он сейчас к чему относится; в виде как бы сказать – в сыром, что ли, в редакции для внутреннего употребления. Серб шел, и его внутреннее состояние складывалось из лёгкого, почти угасшего любопытства к цели их необычного похода, его также немного напрягал идущий замыкающим Жириков человек, представленный как Лёха Гергенрейдер, но попросивший обращаться к нему «Немец». Ахмет попытался переключить внимание на Немца, но оказалось, что от него сигнал идет трудно, как через вату. Удивился – было такое чувство, что если захотелось почётче разглядеть что-либо, вот, Немца, к примеру, то для этого почему-то надо направить в его сторону чуть приоткрытый рот, словно ренген находится на языке, или информация просто втягивается с воздухом. …Всё страньше и страньше. Едет крыша, или не едет?… – меланхолично подумал о себе Ахмет, холодно и безразлично, словно речь о чужом человеке. – …Да насрать. Я уже и так лишка живу, по идее, давно уже должен вторую катьку поднять. Чисто математически. Какая разница, как я эту лишку проживу, один хрен не затянется это…

Развлекаясь таким макаром, Ахмет не заметил даже, как дошли до первой точки маршрута. Спохватился, когда перестал слышать звук шагов – конвоиры остановились на углах торжковой площадки, поделили сектора и принялись укладывать картинку, слегка водя стволами вслед за взглядом. Обернулся, махнул, типа всё правильно, стойте.

…Главное место, говоришь. Ладно…Ахмет переложил поудобнее зиловский обод, отряхнул, присел. Стараясь не цепляться взглядом за детали, расслабленно обвел глазами панораму. Старое здание ресторана было построено в конце основательных пятидесятых и после памятной бомбежки устояло. Лишилось крыши, но только до второго этажа, толстые кирпичные стены вынесли близкие термобарические удары. В едва брезжущем рассветном сумраке уцелевшие первые этажи окрестных домов, амфитеатром окружавших ресторан, казались бесформенными кучами. В подвалах нащупывались редкие кучки людей. Ничего опасного. Спят, даже дети среди них. Псиной в округе не пахнет, здесь сравнительно густо сидят одиночки и малые группы, псов ловят да жрут – а псы тоже не дураки, и сюда только охотиться ходят. Вон, пятак на торжке, осклизлый от крови, – псину рубят. А вот в этом углу дровами банчат, щепой всё усыпано. Крупную подвыбрали, один мусор остался. Вытащил из кармана спичечный коробок с тремя маленькими ромбиками из кровельной жести, вытряхнул их на ладонь. На одном из них сохранились остатки сурика… Да уж. Артефакты, ептыть, смотри-ка. Ну и чё, где тут это самое место, хотел бы я знать…Оставил тот, что в краске, остальные вернул на место. Попытался предугадать, где оно окажется и что же на нем будет лежать, то, что надо унести, а взамен оставить этот невзрачный жестяной обрезок. …Ладно, всё. Хорош придуряться, ещё две точки… Расслабиться и опустеть никак не удавалось… А, вон чё. Я ж ссать хочу. Та-ак, минутку…Ахмет расстегнул штаны и принялся поливать кучу мусора, стараясь так попасть на пластиковую крышку от колы, чтоб она перевернулась. Перевернулась. Тут же что-то вцепилось в правый глаз – теребя, раздражая, требуя внимания. Догадавшись, что всё получилось, Ахмет не поднимая глаз, неторопливо застегнул штаны и повернулся навстречу сигналу, специально растягивая момент, чтоб поточнее запомнить все нюансы ощущений. Приподнял глаза – да, точно.

Картинка потеряла глубину, перспективу, но ожила, задвигалась, тут и там появились мелочи, вдруг исполнившиеся смысла. Мазанув взглядом засыпанный щепой пятак, Ахмет явственно ощутил мощное желание оценить, о чем же говорит этот узор, ставший даже не гипертекстом, а чем-то гораздо большим. Некоторые щепочки явственно указывали на события, давние и не очень, словно предлагая: «Ну чё, распаковать?», каждая щепочка была о чем-то, словно над ней невидимо сияла реклама с краткой аннотацией. Большинство приветливо улыбалось, приглашая снова вытащить упруго бьющуюся рыбу в восемьдесят шестом, выйти из самолёта в Адлере на второе лето после олимпиады, погладить старого друга – кота, умершего в две тыщи четвёртом, зато некоторые угрожающе нацеливали на Ахмета свои волокна, типа не трожь, иди куда шел – эти были о том, чего ещё нет, или о плохом; были и те, от которых ощутимо тащило чем-то мерзким и ледяным – их он старался обойти подальше, с содроганьем представляя, что же будет, если провалиться вслед за такими. …Ой, бля, чё это я?! Сука, зацепился всё же, баран бестолковый!… – ругнул себя Ахмет, заметив, наконец, что долгонько уже таращится на иероглифы из мерзлой грязи и опилок, и подошел к цели своего похода. «Главное» место ничем не отличалось от любого другого. …Фу, как скучно… – разочарованно подумал Ахмет, безразлично заворачивая в специально для этого прихваченную чистую тряпочку мятый цоколь от лампочки. Он тоже ничем не выделялся среди другого мусора, втоптанного и вмерзшего в грязь на пятаке у служившего прилавком сплющенного автомобильного кузова, но сразу было понятно – правильно взять именно его, никаких сомнений. Чуть даже не забыл воткнуть жестяной ромбик. Вернулся, воткнул, притоптал понадежней. Махнул своим: пошли, мол, дальше.

Так же скучно у пятого магазина к цоколю добавился календарик за десятый год, с едва различимыми буковками. На ближнем торжке, за ДК, из грязи пришлось выворачивать немаленький камень. Идя хоронить эту странную коллекцию в Кирюхином спортзале, Ахмет спиной чувствовал, как на языке у Серба и Немца бешено крутится вопрос, как подавляемое недоумение гложет изнутри стенки их черепов. …Ничё-ничё, товарищи бойцы. Старших положено уважать, то есть бояться. Непонятное пугает лучше всего. Хрен вы хоть слово от меня насчет этой пантомимы услышите, вот так-то. Надо ещё Жирику наказать, чтоб не болтал…

Промаявшись до вечера, с темнотой Ахмет вновь обошел торжки. На торже у пятого магазина было пусто; впрочем, это стало ясно ещё за квартал – но Ахмет честно просидел на краешке клумбы добрые полчаса. Ничего. Никого. …Да и хер с ним, нашим легче…

Из-за перегородившей бывший проспект Победы кучи обломков дома, где в цоколе был когда-то магазин «Подарочный», показались мощные кирпичные валы старого ресторана. По хребту пролетел холодный выдох – там! Что-то важное? Нет, непохоже; почему вдруг шерсть поднялась – непонятно. Оказалось – пацан, синий и в соплях, базарить внятно не может. Или не хочет; глаза смышленые, но – мама дорогая, какие злобные. Лет шесть-семь, похожий на грызуна какого-то. …О, это стопудово Кирюхин головняк. Мне такого домой тащить нельзя – баба тут же растает, не успеешь обернуться, как это чучело станет «сыночкой» и будет в полный рост ебать мне голову. Не, товарищ детеныш, будете сыном полка имени Жириновского…

– Э, Немец. Хорька этого фиксируй, отведешь хозяину, он в курсе. Пошли, щас ближний остался – и всё, хорош на сегодня.

Ахмет забрал у Немца ствол – вести это юное отродье и пасти по сторонам было нереально. Вот и последний торжок. На подходе Серб сбавил шаг – площадка торжка захламлена, укрытий полно, лучше перебдеть. Ахмет жестом остановил Немца с извивающимся пацаном на сворке – типа, постой там, пока пятак проверим. Маякнул [138]138
  «Маякнуть» – обозначить команду движением («делай как я»), либо жестом. У плотно работающих вместе людей со временем даже пропадает жесткая привязка жеста к значению – всё понимается из контекста.


[Закрыть]Сербу – расслабься, людей вроде как нет; но всё же ткнул в сторону дальнего угла: давай, типа, обойдем – на всякий случай. Обошли, встретились напротив того самого тупичка между забором и контейнером, где Жирик отмахивался от торговцев. Встали, повесив закрытые [139]139
  Закрытые – так иногда говорят, подразумевая «поставленные на предохранитель».


[Закрыть]стволы на ремень. Ахмет вытащил курево, поднес Сербу прикурить. Только сделали по затяжке – и мгновенно крутанулись на месте, щелкая предохранителями, расходясь к краям прохода. Посреди тупичка замерла пойманная на подходе здоровая псина, мохнатая, как вывернутый полушубок. …Ах ты, сучара, ишь как тормознула! Знаешь ствол, да?… – синхронно подумали оба человека. Псина рыкнула – она поняла, что попала. Что она пыталась сделать – то ли подкрасться на бросок, то ли прошмыгнуть из тупичка… Ахмет понял, что псина врубается в бесполезность своей последней атаки, но всё равно её сделает. Ломанется на два пулемёта. Его вдруг ожгло – …Бля! А может, не только человек!…

– Не стреляй, Серб!

– Ты чё! Она уже жопой крутит!

– Три шага назад!

Люди, сближаясь, плавно шагнули назад. Под спутанной грязной шерстью полыхнул радостным изумлением собачий взгляд – смерть, похоже, откладывалась. Надо отдать ему должное – у него хватило ума не принять отступление людей за слабость, и он тоже отступил на несколько шагов, не сводя глаз с противника и помаленьку щемясь в сторону, к выходу из тупичка.

– Слышь, Серёг. Я сейчас отдам тебе машинку, а ты бери её и иди к Немцу. Встаньте у ДК и ждите меня. Понял?

– Ты чё, решил…

– Понял? – перебил Ахмет. – Машинку держи.

Серб, недоуменно матерясь, потащил стволы с торжка. Немец сидел на бордюре, привязав пацана к стойке горелого волговского кузова, и внимательно пас окрестности.

– Бля, он совсем ёбнулся…

– Чё там за дела?

– Прикинь, Лёх, наткнулись на псину, здоровую, как теленок, еле среагировали. Та раз, тоже тормознула, знает ствол, встала, такая, рычит. Этот мне: «не стреляй», типа. Потом говорит, на, мол, машинку, иди жди. Сам остался, сел на землю и в гляделки играл с этой тварью, когда я уходил.

– Н-да. Он у вас чё, с припиздом?

– Не, не то что с припиздом, а как тебе сказать… Чует он иногда заранее всякую херню. Интуиция, во! – вспомнил умное слово Серёга. – Иной раз вещь полезная, ничё не скажешь.

– И чё, сбывается?

– Да хрен разберешься. Вот прикинь, иногда раз, скажет: пацаны, нависает над нами такой-то и такой-то косяк. Надо сделать то-то и то-то. Ну, сделаем – ясен пень, косяк после того, как чё-то сделано – ну, чтоб он не был, не случается. Это вот как считать – сбылось, или нет?

– Да хер знает. Вроде и так, и эдак.

– Вот и я говорю… – Серый достал загодя набитую носогрейку. [140]140
  Носогрейка – изогнутая зубная курительная трубка, обычно деревянная.


[Закрыть] – Дай-ка прикурить. А этого ты куда дел?

– Да вон, за железо прицепил. Сучонок, всю душу вымотал, пока вел. Прикинь – только расслабишься, он заметит – и раз! как дернет! Маленький, а дергает – ого, ты понял, нет!

– На кой хер он сдался… Ты понимаешь чё-нибудь?

– Не. Чё-то дурь какая-то. С утра мусор, вечером – этот вождь краснокожих… Такое ощущение, что ваш дури перекурил. Он же курит у вас?

– Да курит, кто не курит-то сейчас. Но шибко уж убитым я его не видел.

– Хотя наш-то тоже, в курсе этой мути. А наш не курит.

– Да чё, Лёх, башку трудить, надо оно? Они типа начальство, пусть у них голова и болит. Пошли б эти все петербурские тайны к едрени фени. О, смотри! Идёт.

– Это чё он машет?

– Да хер знает… Типа, чтоб мы вперед шли, что ли?

– Похоже на то. Чё, пошли?

– Ага. Иди, отвязывай этого своего.

– Бля, навязался он на мою голову… У вас есть чё ему пожрать? Надо накормить, а то у нас шаром покати, со вчера ещё.

– Да найдем… Ёпть! Лёх, ты глянь! Не, точно начальство с катушек съехало!

– Слышь, похоже, и вправду… А чё псина-то не кидается? Смотри, идёт, и ничё.

– Это наверно он дал ему что-нибудь. С голодухи хоть куда побежишь, хоть за кем.

– Ладно, двинули. Интересно, нахер он ему сдался?

– А чё, на цепь посадить, ночью по проволоке запускать – всё какая-никакая, а подмога. Заспишь, полезет тварь какая-нибудь, а он, глядишь, разбудит…

– Ну, может…

Ахмет сидел в углу бывшего училищного спортзала, стараясь оставаться незаметным. Торговцы галдели, раскладывая товар, делили прилавки, суетились. По залу, не зная, куда себя деть, нарезал круги Кирюха, непривычно корректный и предупредительный. Помогальники мрачно пожирали глазами вход, на котором встречал торговцев Аркашка Авдеев, молодой рыжий мент, отчего-то принятый Кирюхой за день до открытия. Пришли не все, но большинство. Стало ясно – базар приживется, и у нового Дома появится источник постоянного дохода. …А народ-то Кирюхин как рад, ишь ты. Да, чё, на самом деле есть чему радоваться. Это по нынешним временам редкость – под ногами почву чуять. Блин, надо тормознуть его, а то к обеду колею в полу пробьет…Мимо снова несло уставившегося в пространство новоиспеченного хозяина базара, перебиравшего губами с самым отсутствующим видом.

– Кирюх. Кирю-ух! Эй!

– Чё? – очнулся хозяин.

– Присядь-ка, а то уже башка кружится от твоих пробежек. Как сраная лошадь в ёбаном цирке…

Кирюха немного потормозил, выдохнул и тяжко опустился рядом с соседом.

– Бля, я чё-то даже разволновался, прикинь.

– Да ладно тебе. Всё нормально, критическая масса есть. Видишь же?

– Да вижу вроде.

– Ну и не мандражируй. А то как юный летёха перед распределением.

Кирюха снова выдохнул и на сей раз расслабился, вытянул ноги, закурил.

– Ну, всё. Хватит, на самом деле. Да, всё пучком. Торговцы почти все, а покупатели подтянутся, никуда не денутся.

– Да и так уже сколько прошло.

– Шестьдесят пять было минут десять назад. Аркашик считает. Некоторые уже расторговались, свалили. Остальные, вон, ещё пасутся.

– Вот видишь. Рожок и две пятёры, как с куста.

– Тьфу на тебя, постучи. Не считай до вечера.

– Ладно тебе, я не глазливый.

– Ага, ты-то как раз и не глазливый.

– Пока хлебничаем, не бойся, – на грани фола пошутил Ахмет, напряженно ожидая реакции соседа.

– Э, хлебник. Смотри, таких, как ты, в старые времена на кострах жгли. По мне, так очень правильная была традиция, – отшутился Кирюха.

Соседи примолкли – видимо, обдумывая свои и ответные реплики.

– О! Э, смотри, какую сучку привели! – прервал, наконец, тягостную паузу Ахмет. – Если меньше сотни, взял бы!

– Где?

– А вон, смотри, гэбэйник уже подкатил, во-он, видишь? Щас как перекупит мяско молодое…

– А… Точно. Бля, а ничё. Слышь, сосед, если чё – займёшь? – Кирюха шлепнул по барабану Ахметова РПК.

– Да я, может, и сам возьму, – подзадорил соседа Ахмет. – Да займу, конечно. Только смотри, у меня не целый, я больше полста не заряжаю.

– Нештяк, должно хватить. Смотри-ка, возьмёт он. Тебе жена возьмёт…

– А чё, имею полное право. Шариат позволяет. – Но Кирюха уже не слушал, вскочил и замахал руками, подзывая бабу, продающую симпатичную девку.

Баба, пряча глаза, поспешила на зов солидного покупателя, волоча за собой постоянно застревающий в толпе товар.

Девка и впрямь была ничего, чистая, не кожа с костями, и на морду не страшная. Опять же, чувствовалось, что за её плечами нет зимовок в подвале с десятком мужиков; в манере даже присутствовала определенная стыдливость.

– Чё просишь, мать? За кровиночку, от сердца оторванную?

– Не моя она, свово б не привела, – сердито, видимо, от сильного смущения, затараторила баба. – Но ты не думай, слышь! Мне главное, чтоб нормальному человеку попала, не в колхоз какой, с голодранцами. И то, продаем-то, что наш лежит, лечить надо. А о цене сговоримся, лишь бы ты не…

– Э, мать. Ты не менжуйся, тут голожопых нет, этот, вон, вообще, хозяин базара. – перебил Ахмет. – Сколько просишь, скажи просто. А хотелки свои можешь не рассказывать, нам это без интересу.

Баба испуганно осеклась, но, видимо, богато выглядядевший Кирюха, пожиравший глазами молодую фигурку, придал бабе энтузиазма.

– Да я чё, я ничё… Сотню пять-сорок пять давайте, и всё… Она у нас чистенькая, ни на коже ничего, и болезней никаких, не подумайте…

– Делать-то хоть умеет чего? – оборвал бормочущую бабу Ахмет.

– Да как ей уметь, она у нас девочка ещё… Сами научите там, что вам надо…

– Дура! – заржал Ахмет. – Не, во бабы – все мысли вокруг елды накручены, а, Кирюх?! Уссаться! Я не про еблю, я тя спрашиваю, полезное что умеет она? Готовить там, ещё чего по хозяйству? Тут щель безрукая никому не нужна. За сто пятёры-то.

– Ну… – замялась баба. – До готовки молодых нынче кто ж допускает, пока сготовят, сожрут половину… А так всё может, как не мочь-то.

– Ну, тогда полсотни, не больше. Готовь ещё тут для нее. Не-е…

– Да ты чё, ирод, за полсотни?! Ты ещё рожок мне дай, за целку-то! – вызверилась баба, обдав собеседника смрадом гнилых зубов. – Ишь, умный, черножопая морда!

– Рожок?! – продолжил торговаться Ахмет. – Ты за языком следи, овца! «Черножопая морда», ишь, сука, отвязала ботало! Укоротить, что ли? Нехуй делать! Рожка тебе многовато будет, тебе одного в твою пустую голову за глаза хватит! Да на тебя даже патрона жалко, дура старая… Ну, полрожка ещё добавим. А?

Но тут баба сделала мастерский ход. Этим ходом бабы всегда побеждают, тут уж ничего не попишешь…

– Вы это, гляньте хоть. – и дернула девку в сторону дверей бывших раздевалок, чернеющих в углу спортзала. – А то орёшь, орёшь, а про что орёшь – сам не знаешь. Может, и двух сотен не пожалеешь. Ну! Чё стала, корова?

Ахмет набрал было воздуху, чтоб дать ушлой бабе достойный отпор, но, поглядев на раздувшиеся ноздри и краснеющую шею давно постящегося Жирика, выдохнул и присоединился к процессии. Едва перешагнув порог выгоревшей раздевалки, баба принялась сноровисто раздевать девчонку, аккуратно складывая через локоть её лохмотья. Девка натурально жалась, пытаясь прикрыть нежно-розовые соски на довольно смачных, не по возрасту, сиськах.

– А?! Гляньте только! – торжествующе вскрикивала баба, сдергивая очередную тряпку. – А? Какова, а? Полсотни! Сто с полтиной, вот так точней будет!

– Не, старая, ты точно охуела уже. Чё не три-то? Может, тебе цинк целый принести? Целка… Щас посмотрим, что за целка, раз уж смотреть товар, так смотреть… А ну, ложись на шкафчик! – рявкнул Ахмет на дрожащую девку. – Дура! Вон, постели чё-нибудь!

Девка кое-как забралась на боковую стенку перевернутого железного шкафчика и вытянулась, пытаясь прикрыть коленом промежность, а руками грудь.

– Ха, ты чё, покойница? Легла, понимаешь, ручки сложила! А ну, расщеперь ляжки-то, скромняга…

Ахмет, как заправский гинеколог, левой подразвернул симпатичные губки молодой пизды, а из правого кулака выпустил чёрный заскорузлый палец и легонько засунул его внутрь ойкнувшей девки.

– Ты не ойкай, ишь ты, ойкает она… Это ещё так, баловство. Как Кирюха, вон, заправит, полон рот желудка навыдавливает, глотать заебешься. Да, Кирюх? – подмигнул соседу Ахмет, разворачиваясь к продавщице. Пока оборачивался, лицо его резко изменилось, превратившись из добродушно-насмешливого в дышащую угрозой маску.

– Целка, да? Ты чё, с-с-сука? Ты кого наебать-то решила? – тихо, даже ласково прошипел Ахмет, буравя бабу странно почерневшими глазами. – Попасть хочешь, да? За наебалово?

У бабы побелела морда и забегали глаза – попытка прямого обмана покупателя могла дорого ей обойтись. Недолго думая, она с визгом вцепилась товару в волосы, вереща что-то на тему «блядь, да когда нагуляла, да сколько жрачки одной извели на тебя», и ещё много чего такого, что в таких случаях положено орать. Жирик с Ахметом дружно заржали, пока товару не начала угрожать потеря внешнего вида.

– Э, мать, да всё, всё, отмазалась! Верим, верим, только отстань от девки, слышь! – задыхаясь от смеха, попытался урезонить бабу Жирик.

– То есть, всё, мальчики, забираете? Ну и хорошо, как договаривались, да? Сотенку – и разбежались? – мигом сориентировалась баба, поняв, что за попытку наебалова никто её подтягивать не собирается.

Мужики опять сложились пополам, кашляя и сморкаясь:

– Не, во сука, а! Ты понял, нет?!

– Бля, едва с пики соскочила – и смотри-ка, опять буровит – «как договаривались»! Да, может, она у тебя уже с начинкой чьей-то ходит! «Целка»!

– Да, на тёрки брать такую надо, всех разведёт!

– Мальчики, чево ржете-та? Давайте рассчитываться, а то ржать-то долго можно… – неосторожно вклинилась баба, решив ковать, пока горячо.

– Сотенку, говоришь… – снова наставил на бабу свою отработанную маску Ахмет. – Слышь, Кирюх. Ты здесь толкуешь, [141]141
  Толковать – определять соответствие разрешения какой-либо конфликтной ситуации, не имеющей жестко прописанного в традиции выхода, духу принятых в данном обществе неписанных норм.


[Закрыть]как на твоем базаре наебалово отбивают? [142]142
  «Отбивать» (тюремн. жарг.) – взыскивать компенсацию за «отпоротый косяк», т.е. допущенное нарушение общепринятого порядка.


[Закрыть]

– Да базару первый день, нет ещё заположняка. Ахмет, а как на торжках было?

– Ну, когда как. Обычно тот, кого кинуть пытался кто, сам назначает. Обчество только смотрит, чтоб без махновщины, [143]143
  «Махновщина» (тюремн. жарг.) – беспредел; попытка назначить наказание ни за что, либо несоразмерное проступку.


[Закрыть]или сами договорятся, или весового, бывает, подтянут – он и предложит. Если фуфлыжник [144]144
  «Фуфлыжник» (тюремн. жарг.) – человек, уличенный в попытке обмана; второе значение – несостоятельный должник.


[Закрыть]не залупается, то легко может съехать – по половинке разойдутся, [145]145
  «По половинке разойдутся» – в качестве компенсации продавец отдаст товар за половину справедливой цены.


[Закрыть]и хорош. А так по-разному бывает. Когда и на ножи фуфлогонов ставят, – назидательно глядя на бабу, доложил Ахмет. – Вот в данном случае я бы половиной дал отъехать. Борза мать, конечно, как трамвай; но хоть насмешила.

– Короче, так. В честь, это, первого дня работы моего базара я тебе… – запнулся Кирюха, подыскивая выражение,

– Назначу половину штрафа – закончил Ахмет.

– Не. Пусть возьмёт, как договорились. Чё ты там говорила, мужик болеет? Пусть возьмет свою сотку. Рассчитайся, Ахмет.

Баба причитала, накликая Кирюхе долгих лет, здоровья и всякого прочего, одновременно увязывая в платок выщелканную полусотню семёрок, не забывая качать пули в гильзах и проверять лак на капсюлях.

– Так, за десять семёры четырнадцать пятёрки нынче дают, значит… Ага, значит, тебе рожок ровно ещё остался. Пошли, получишь.

Баба обернулась на успевшую одеться девку, затормозила ненадолго, нервно жуя губы. Подбежала, снова замерла, словно не зная, что сказать. Потом, решившись, неловко притянула её к себе, клюнула в щеку:

– Ну, вот как оно… Счастливо тебе, Машка, не поминай лихом, что мамке твоей обещала, сделала. Помни добро-то, поняла? Это последнее дело, кто добро не помнит. Ну, всё… – дернулась было за ждущим в дверях Ахметом, снова вернулась: – А ну, курточку, курточку-то скинь, тебе уж… – и, словно обращаясь ко всем присутствующим, громко бормотнула: – Курточка вам чё, а младшенькому ещё сгодится, сгодится…

– Так ведь Гришка ж… летом ещё… – тихо, словно про себя, недоуменно спросила девчонка.

– А это ничё, ничё… кому какое дело… – бормотала баба, сворачивая девчонкину кожаную куртку; надо отметить – довольно сносную.

– Ну ты, крестная мать уральской работорговли, идешь, нет? – окрикнул бабу Ахмет. – Пошли давай, пока добрый папа не передумал!

Рассчитав бабу, Ахмет протолокся на базаре до последнего торговца, засунул нос в выручку – «шестьдесят пять!» – радостно доложил Немец, торжественно неся коробку наверх, затем выкурил трубочку с заступившим в караул ментом Аркашкой, да и побрел восвояси, продолжать попытки хоть немного приручить найденного на торжке кавказа.

Через день кавказ вышел-таки из подвала и принялся лакать воду из миски, косясь на мирно курившего рядом Ахмета. Вечером пожрал ошпаренных крыс, ещё через день давал себя трогать и впервые прилег, привалясь боком к Ахметову валенку. Сразу понял, куда нельзя соваться, когда хозяин показал ему минные рубежи. А потом навалило снега, как в детстве – едва не под колено. Встав рано утром, Ахмет взял лопату и пошел чистить дорожки во дворе, проковыряв первым делом дырку в необустроенный подвал, избранный псом под резиденцию. Пес вылез, обоссал сугроб и, вместо того, чтоб отправиться по своим собачьим делам, составил ему компанию. Раскидывая снег, хозяин постоянно о чем-то говорил с псом, сам себе отвечал и иногда смеялся:

– Да, псиное отродье, сукин сын? Чё молчишь? А? Как, твою мать, с могилой на кладбище базарю. О, кстати, тут думал, как тебя погонять, слышь, нет? Ты же, волчара, прописался тут, жрешь как Кирюха, а объявиться – это мы забимши. Вот налеплю тебе погонялу Могила, и чё будешь делать? Слышь, э! А как в цвет тебе Могила, чуешь? И крыс дохлых в тебя кидают, звуков не издаешь, и страшный опять же. В натуре, Могила ты и есть.

Пес внимательно слушал, легко убирая морду от редких неплотных снежков.

– Ну ладно. Ты вроде пацан по жизни, так что двусмысленностей избежим. Будешь Кябир. [146]146
  Кябир (тат.) – могила.


[Закрыть]Это, в принципе, та же хрень, только вид сбоку. Мужеского роду, а то Могила, Маша, Даша… По-нашему это, понял? Ты кавказ, а сталбыть, нам хоть и носатая, но типа родня.

Через неделю пес пообвыкся – уже оборачивался на погоняло, не дергался на домашних и, вообще, вел себя культурно. Обоссав двор по границе минирования, стал считать его своим, порыкивая в редких случаях приближения чужаков. Хозяин отвел ему самую большую конуру, когда-либо достававшуюся псу – весь второй этаж своего Дома, справедливо рассудив, что лишние двадцать метров почуять врага не помешают, а попасть на растяжке шансов всё ж меньше.