Текст книги "Карта Талсы"

Автор книги: Бенджамин Литал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Речь зашла о Галвестоне. Эдриен рассказала, что бывала там в детстве. Компанию «Букер петролеум» это местечко очень интересовало. Они попытались обсудить тамошние рестораны, но выяснилось, что мы ходили в совершенно разные места. Вообще, мне показалось, что мама вела себя довольно демонстративно, прикрывая глаза от солнца: она начала пространно рассказывать Эдриен о домах своих братьев и сестер, о том, в каких школах учились мои кузены.

Я сказал, что нам пора возвращаться, но мама спросила, не хочу ли я показать Эдриен дом. Хотя призналась, что там бардак. Я провел Эдриен через заднюю дверь в комнатушку с телевизором, через тонкую стену было слышно, как мама с папой обсуждают, что еще надо сделать в саду. Мама собиралась тушить на ужин мясо. Эдриен тем временем уже вошла в столовую, там на бюро стояли семейные фотографии. Когда она остановилась перед ними, нежелание, чтобы она лезла в мою жизнь, резануло меня, как зазубренным ножом.

– Пойдем, – сказал я.

– О боже мой, – заворковала она.

– Не надо.

Эдриен распрямилась, уязвленная. Она ждала, что я поведу ее по дому.

Он был небольшим, так что вскоре осталась только моя комната, показать Эдриен свою мальчишескую кровать – ведь в этом было все дело, да? Но она сразу же заинтересовалась моим зеленым блокнотом, который никогда не покидал пределы этой комнаты.

– Что это?

– Мой дневник.

Она смолкла. Искренняя пауза, я думаю. Потом Эдриен повернулась и несколько секунд восхищалась книжным шкафом.

– Я хочу посмотреть все твои книги, – заявила она.

На первом же перекрестке, когда из кондиционера еще шел горячий воздух, я повернулся к Эдриен. Уже можно было расслабиться – она ведь идеально себя показала перед моей матерью – а теперь, когда мы уехали, ей, конечно же, есть что сказать – но тем не менее ее учтивость не была наигранной. Эдриен отозвалась о моих родителях исключительно хорошо. Они ей действительно понравились. Особенно папа. Наехала она на меня.

– Ты так странно себя вел.

– В смысле?

– Как будто не хотел, чтобы мы туда ехали. Я-то думала, ты обрадуешься.

Видно было, что она расстроилась.

– А ты как будто меня стыдился.

Эдриен считала, что я бываю крайне труслив. В этом заключалось ключевое различие между нами. Остальное просто вытекало из него.

Было время, когда она будила меня среди ночи и заставляла выходить с ней на террасу небоскреба. Двадцатый этаж, терраса едва прикрыта от закручивающегося воронкой ветра. В водосточном желобе над головой била крыльями летучая мышь – с наступлением темноты это случалось часто.

– Смотри, – Эдриен вытянула вперед руку, зажав в ней карандаш. Желтый, длинный, поразительно остро отточенный: она держала его кончиком вниз, занеся руку над перилами. Ветер уже пытался его вырвать – она держала карандаш между большим и указательным пальцами, изящно отведя мизинец – а потом выпустила. – Э…

Стремление свеситься через перила и посмотреть с такой мощью столкнулось с ужасом перед возможностью рухнуть с небоскреба, что я утратил равновесие, и мне показалось, что я уже лечу вслед за этим карандашом. Я редко когда так резко выходил из себя. А Эдриен все показывала вниз, ее указательный палец теперь занял место карандаша.

– Это будет новый рисунок, – объявила она.

Это было просто концептуальное положение…

Но я помню, что испытал, положив пальцы на перила и слегка подавшись вперед. На уроках физики нам рассказывали, что, если бросить с большой высоты монетку в один цент, можно убить человека. Внизу, разумеется, никого не оказалось. В центре Талсы-то. На освещенной улице у нас под ногами не было ни души.

6

В августе я получил письмо, которое пролежало в столе два дня нераспечатанным. Ночью третьего дня я дождался, когда родители лягут спать, потом запер дверь своей комнаты и тихонько вскрыл конверт. В нем лежал красивый листок с печатью колледжа: «Заявление на получение академического отпуска».

Эдриен начала петь. Впервые это случилось, когда я читал, лежа на диване; она отложила краски, внезапно материализовалась передо мной и запела. Я удивился. Это было что-то народное. Эдриен заглянула мне в глаза, но ненадолго. И не хотела, чтобы я хлопал. Когда она перешла к следующей песне, я уставился в книгу, делая вид, будто читаю. И с тех пор она стала делать это ежедневно, минут по пятнадцать-двадцать.

Август выдался очень жарким. Мы бесцельно колесили на машине, тренировали чутье. Я набирал скорость очень мягко и редко, и казалось, что наш передний привод – это дышащий зверь, открывающий перед нами свои животные мысли. Я часто понятия не имел – сворачивать направо, сворачивать налево? Предполагалось, что я должен был расслабиться и ехать наугад. Одно из требований воскресных поездок заключалось в том, что все должны были молчать. Абсолютно кинетическое удовольствие. Придумали эту игру фермеры, когда у них только появились машины. Может, Эдриен прониклась идеей при просмотре арт-хауса, из красивых длинных сцен, из дисциплинированного ничегонеделания. Предполагается, что за рулем сидит неразговорчивый дядя, человек, для кого молчание – необходимый атрибут мужественности. Может, это был идеал Эдриен.

Однажды мы приехали куда-то, куда обычно не забирались. Нашли там старую забегаловку, заказали курицу и эль. Есть вернулись в машину. Эдриен выбрасывала кости прямо из окна. «Ты что, действительно такая?» – спросил я. Она кивнула. Она не хотела говорить – словно берегла голос. Так бывало все чаще. Я кости оставил на тарелке, а когда мы доели, отнес весь мусор и выбросил в забегаловке.

Жизнь была лишь тренировкой. В то утро я поднялся вверх на лифте и забрался в ее кровать. Мы ничего особенного и не чувствовали. Нам просто надо было сидеть в моей машине.

– Я эту местность знаю, – сказал я и подъехал к строительному магазину; утопленная стоянка перед ним показалась мне смутно знакомой. – Так смешно, мы столько ездим, когда-нибудь непременно наткнемся на моего отца.

Но наткнулись мы на кого-то другого. На стриженного под ежик парня в зеркальных очках. Как мне объяснили, он учился в Университете Талсы на факультете изобразительных искусств, Эдриен его знала. Она прикрыла глаза рукой от солнца и завела вежливую беседу. Он на лето уезжал, но теперь вернулся и готовился к началу учебного года.

– Мне надо переделать студию, – сказал парень, улыбаясь, как чеширский кот, и показал приобретенную краску – вроде как черная матовая.

– Фотографируешь?

– Портреты. Я планирую весь семестр делать по одному хорошему портрету в неделю.

– Тогда тебе как-нибудь надо снять Джима, – Эдриен меня представила.

Не знаю, осознавала ли она, что говорит. С июля, когда я перестал писать, я мечтал, что останусь тут: стану завсегдатаем на «Ночах ретро», например, но буду не танцевать, а как-то просто присутствовать, благосклонно за всем наблюдая. Буду колесить по городу, сам себе хозяин, и постепенно отращу бороду, как у отца. Найду какую-нибудь работу. Вопрос для жителя Талсы: представьте себе обычный безмятежный день, вы решили съездить куда-нибудь пообедать – какая у вас машина? Я воображал что-нибудь респектабельное. Или, может, пикап. Я буду долговязым и печальным. Подбегу и энергично пожму кому-то руку. На каком-нибудь приеме. На выставке Эдриен, намеченной на эту осень, с бородой с проседью. Уже будет виден возраст. Это месяца через два.

Однажды ночью я приехал домой, разделся догола и заполнил этот формуляр. И оставил в столе, как заряженный пистолет. Это будет самый дерзкий поступок за всю мою жизнь: пропустить год в колледже.

А Эдриен тем временем пела. Тут от меня толку не было; в музыке я ничего не понимал. Я мог отметить, что слышу голос из окна, когда возвращаюсь с улицы, его эхо в лестничном проеме. И его тембр говорил мне куда больше, чем слова. Эдриен училась по записям Алана Ломэкса[15]15
  Алан Ломэкс (1915–2002) – американский коллекционер фолк-музыки.


[Закрыть] и другим старым вещам, блюзам и ярким песням-наставлениям. Я физически ощущал в пронзающем голосе Эдриен ее смелость. Она максимально открывалась, показывая все свое нутро. По-моему, человек с моим темпераментом так попросту бы не смог. Но Эдриен была другая. Иногда она начинала визжать, как актриса, пытающаяся научиться плакать по собственному желанию. Всего по нескольку секунд.

Однажды я подошел к ней сзади. Одну руку я положил на плечо, вторую просунул под мышку и обнял. Я чувствовал, как Эдриен живет у себя под ребрами, как тянется вверх ее высокий скелет. Не разрывая объятий, она повернулась ко мне лицом и затянула песню, которую я предположительно знал. «Скажи, видишь ли ты»[16]16
  Слова песни «Знамя, усыпанное звездами» – гимна США, текст которого взят из поэмы Фрэнсиса Скотта Ки «Оборона форта Макгенри», написанной в 1814 году.


[Закрыть].

Предполагалось, что я буду подпевать.

А я не хотел этого делать. Эдриен всегда понимала меня слишком буквально. Она не осознавала, сколько сил я тратил на то, чтобы воображать наши отношения.

Я не подпевал радио. Не пел в ду˜ше. Лишь в школьном хоре я вынужден был бубнить со всеми остальными.

Эдриен смотрела мне в глаза. Она дошла до строчки «бомбы рвутся в воздухе», последнее слово которой даже не поется, оно просто дрожит. Наконец, на «всю ночь доказывали нам» мой голос обрел центр тяжести и будто покатился под горку. Лучше всего я чувствовал свои легкие, и когда песня быстрым маршем подходила к концу, я осознал, что набираю громкость лишь потому, что голосом совсем не владею. Я абсолютно не понимал, как управлять собственными губами, языком, способными лишь на хватательные движения.

Мы ничего после этого не говорили, но чувствовал я себя лучше. К тому времени мы уже несколько дней не спали вместе. Эдриен подошла к небольшой раковине, в которой она мыла кисти, и налила стакан воды из-под крана. Выпила половину, потом едва отдышалась.

– Хочу тебе кое-что сказать, – начал я.

А потом было уже слишком поздно, говорить пришлось.

– У меня есть возможность пропустить год учебы.

– И что ты будешь делать?

– Ну. Что я делаю сейчас?

Эдриен пошла включить вентилятор.

– Будешь писать? – спросила она, перекрикивая его шум.

– Нет, ну, в смысле… я мог бы писать. Я… – Я расстроился и выключил вентилятор. И махнул рукой. – Ведь очевидно, почему я хочу остаться.

Мы сели на диван.

– Джим. Ты в курсе, что я собрала группу?

– Нет. Я ничего про группу не знал.

– Я именно ради этого начала петь, Джим. В субботу у меня выступление.

– Ну, это здорово. Просто потрясающе.

Она смотрела мне в глаза.

– Но ты все равно расстроен.

– Я не хотел.

– Джим, я взялась за что-то такое, чего разделить с тобой не могу.

– Верно.

– Тебе надо подумать, что будешь делать ты.

В выходные я увидел Эдриен на сцене. Я стоял сзади и наблюдал за ее выступлением глазами знатока; я рассматривал ее джинсы, замечал, что иногда на ее лице мелькает легкое раздражение. Она взаправду визжала на сцене. Напряженно, как будто исторгала что-то из головы. Я знал, какая Эдриен целеустремленная. На фисгармонии играл парнишка, чье имя я только что узнал, и еще один на ударных. Музыку так не зашкаливало, да и не сказать, что Эдриен была чем-то расстроена или что голосила от избытка страсти. Слова шли у нее не от сердца, а скорее от каких-то других частей тела, из диафрагмы, из синусов – из безупречной грудной клетки. Это было то же самое тело-инструмент, которое задом двигалось в постели, тыкало в меня пальцем ноги, когда хотело есть. Иногда оно бывало моим.

Возможно, единственным, что у нас с ней было общим, являлся наш эгоизм. Как я понял, на все выступления – и на другие разнообразные мероприятия – ходили одни и те же люди; кто-то считал, что всего этого неважно чего должно быть больше, и точка. Горячая поддержка местных арт-газет, – да они еще ни разу ни об одной здешней группе ничего плохого не написали, и даже когда со мной заговаривали в туалетах ночных клубов, я знал, что люди хотят кайфовать, хотят, чтобы я кайфовал. Больше всего, конечно, они хотели, чтобы кайфовала Эдриен. Кто помнил ее в прошлых группах, трещали об этом, радовались ее возвращению. Никого ревновать она не заставляла, для этого она была слишком уж как не с нашей планеты. Поклонники попретенциознее обсуждали ее таинственность. Ребята помладше держались на расстоянии, но смотрели на нее, как на существо легендарное и мимолетное, сошедшее к нам ненадолго.

По сути, Эдриен, наверное, не имела склонности к лидерству. Но у нее был дар и чутье художника на то, что принадлежит ей. И она никогда не считала зазорным просить: например, вести переговоры с владельцами клубов о том, чтобы ей разрешили поставить на сцену стол и поджечь. (Это волнующее зрелище заняло минут двадцать, в течение которых ее музыканты прекратили играть, мы все просто смотрели; только Эдриен стояла рядом, и это выглядело так величественно и поразительно. В большом городе трюк не сработал бы, но Талса была достаточно мала, чтобы, словно печка, обращать собственный свет вовнутрь, придавая себе сил и сберегая тепло.)

Я пытался любить ее, изучая, как она живет. Мне больше всего нравилось, когда лето затуманивало взгляд – и каждый раз, когда из чьего-нибудь двора открывался вид на красивую линию горизонта, я поднимал свою бутылку в символическом тосте. Иногда мне удавалось сорвать добротный поцелуй – с Эдриен это было таким же достижением, как и хорошая шутка, а в тот единственный раз, когда она позволила мне подойти вместе с ней к микрофону, я случайно столкнул со сцены усилитель, так что ее заставили прекратить выступление, пока не убедились, что он не сломан.

Первая неделя сентября выдалась жаркой. В студии Эдриен кондиционеров не было, даже окна открывались далеко не все, так что мы проводили там лишь около часа в день, просто чтобы создать видимость, что работаем. По вечерам ее группа собиралась на репетицию. Жара все не спадала, лето не кончалось, урывало себе еще по кусочку. Жизнь плавилась. Я снова начал время от времени ходить в библиотеку, даже если просто понежиться в прохладном переработанном воздухе.

Эдриен носила крошечный амулет, подаренный Чейзом, подкову на цепочке, которая стучала по подбородку, когда она стояла на четвереньках. Эдриен впервые позволила мне взять ее в студии. Предполагалось, что мы и гладить друг друга не должны в рабочее время – даже когда очень возбуждались. Но в один из тех дней… мы сдались. Она разложила на полу огромный кусок картона, и потом мы заснули прямо на полу. Я помню, как проснулся, светило солнце, воняло слоеным картоном, а я лежал один и торговался с Богом, желая услышать ее голос сзади или шум в ванной.

Эдриен решила записать альбом у Альберта. Они запланировали сессию в Бартлсвилле на осень. Рисование было лишь передышкой. Теперь она перестала рисовать – все картины переехали в галерею Альберта, в ноябре они должны были выставляться, а Эдриен об этом почти не говорила.

Событий стало меньше. Жизнь замедлялась. Может, она и не будет работать с Альбертом, сказала Эдриен. Может, соберет волонтеров, которые помогут собрать кабинку для записи в ее студии – когда станет попрохладнее. На Чейза можно рассчитывать.

Я все больше времени проводил на ветру. Мне нравилось, что на террасе небоскреба практически невозможно думать. Временами меня посещала мысль проткнуть презерватив булавкой – еще в упаковке, чтобы Эдриен ничего не заподозрила. Но это была лишь фантазия. Соседний небоскреб, вверх, вниз – взор скользил, как птица в полете, готовящаяся спикировать и зайти на посадку.

Если я просыпался первым, и было такое утро, когда другой бы подал завтрак в постель, я относил ее вещи в стирку (яиц у нее дома не бывало). Я ехал вниз на лифте, которым пользовались бизнесмены, прижимая к груди ее кофточки и трусы. Я чувствовал себя настоящим семьянином: Эдриен накануне выступала, легла спать охрипшая и прекрасная, она упала на подушку, встала на четвереньки и свесила голову, она была похожа на пони, которому захотелось провести ночь в человеческой кровати.

Иногда казалось, что в пентхаусе ужасный бардак. Это были дни апофеоза Эдриен. А я делал все по своему стандартному списку, выравнивал подушечки, поправлял абажуры. Я следил за тем, чтобы у турецких ковров не загибались края. Я взял на себя обязанность заправлять кровать. Эдриен ходила в студию без меня – петь, а я проводил весь день в пентхаусе. Либо же выходил на улицу и крался вдоль стен домов. Она стала чаще ездить на мотоцикле, иногда я даже слышал из окна его рев, разрезающий мертвую тишину вечера выходного дня.

У нее не было чувства юмора, что мне в ней нравилось. В последние недели Эдриен все больше и больше времени проводила с Чейзом, и я не то чтобы ревновал, но думал, что ей стоило бы побольше бывать со мной. А еще я считал, что ей надо больше рисовать.

У вас могло бы сложиться ощущение, что я насильно склонял Эдриен к близости, что я внушал себе что-нибудь, чтобы вновь поверить в нашу любовь. Но моя грубая сила выражала лишь степень моего отупения. И в том, как она меня принимала, покачиваясь из стороны в сторону, порой было такое же восхитительное отупение.

Однажды я пошел домой и попытался весь вечер проговорить с отцом. Я тем летом был как раз в том возрасте, когда начинаешь понимать, что все, что раньше казалось тебе каким-то поверхностным, на деле очень важно – то, что краска защищает дерево, что для этого же важно вытирать пыль, что убрать за собой – неотъемлемый атрибут самоуважения. А иногда я приходил в пентхаус и замечал, что меблировка там грязновата. У Букеров было кресло в стиле эпохи Теодора Рузвельта, полностью из склеенных и прорезиненных оленьих рогов; я иногда садился в него, опускаясь осторожно, прислушиваясь к скрипу. Это было наследное кресло Рода, я так полагаю.

Однажды, когда в квартире совсем уж воцарился беспорядок, я пошел и купил по кредитке Эдриен шесть бутылок ее любимого виски. Одну из них я сунул в шкаф с двумя дверцами, в сапог. Одну поставил возле ванной, среди флаконов с шампунем. Одну – в мусорное ведро в кабинете. Одну – на виду на камине. Одну – на террасе, там был встроенный бар, которым мы никогда не пользовались. И последнюю – в дверцу холодильника.

Оставаясь в пентхаусе, я перестал спать по ночам. Эдриен поворачивалась во сне. Я тихонечко ходил, как обычно, все поправляя. Дизайнер постарался на славу, с большим камином на такой высоте было все равно что в охотничьем домике в небе. Я мог положить туда подушку и сесть, откинувшись, краем глаза наблюдая, как за окном террасы на востоке светлеет небо.

Однажды ночью мне показалось, что звякнул лифт. Ничего страшного не случилось, но я застыл на месте. Я думал, что сейчас войдет сам Род Букер или его уже почивший дед Одис, и любой из них вышвырнет меня или заставит, наконец, объяснить, кто я такой.

Эдриен собиралась поехать со мной в аэропорт. Но я не знаю, называл ли я ей дату вылета. А когда время пришло, я даже не позвонил. Я не звонил ей уже несколько дней. У меня устало сердце. Я подумал, что можно попробовать просто исчезнуть, чтобы ей не пришлось сочинять прощальную речь.

Родители окружили меня заботой. Им так много нужно было сделать – купить мне новый ноутбук, запас таблеток от аллергии, носки. Они напоминали мне, насколько я в них нуждаюсь. Они должны были подписывать договоры по моему кредиту на обучение. Когда мы с папой ходили за ноутбуком, меня поразило, насколько жизнь может быть веселой. У нас с ним имелась определенная сумма, так что мы сравнивали различные комплектации и опции. Я рассказал ему, на какие планирую ходить курсы. Он слушал с интересом.

Но в тот день прямо перед ужином раздался телефонный звонок.

– Ты не собирался мне позвонить? – спросила она.

– Эдриен отвезет меня завтра в аэропорт, – сообщил я родителям.

Они поняли – хотя мои мама с папой к нашей связи относились скептически, они воображали, что у нас такая же большая, круглая и розовая любовь, как и у всех тинейджеров. Так что они всецело предоставили сцену прощания в аэропорту ей.

Я отвел на нее полчаса. Я заеду за Эдриен в два; когда мы доберемся до аэропорта, у нас еще будет время. Обратно она поедет на такси, а родители в тот же день заберут машину со стоянки. Меня, конечно, до ужаса пугало, что им придется претерпеть такие неудобства.

Когда дошло до дела, Эдриен припозднилась. В тени небоскреба было прохладно, пока я ждал в машине, кожа пошла мурашками.

Оделась она небрежно. Футболка, заправленная в джинсы без ремня, надулась, так что в мою машину как будто бы влетело облачко.

– Мы опаздываем, – это все, что я сказал.

Дорога слизала и проглотила машину, потом выбросила на шоссе, которое, подобно акведуку, выводило нас из древнего города Талсы, я собрался с мыслями: возможно, это последний раз. Центр, зеленый район, где я ходил в начальную школу, – все это уже осталось позади, городской пейзаж расплывался. Дома, рекламные щиты, фастфуд, мебельный рынок – за это лето в памяти не отложилось ничего нового по сравнению с тем, что там уже было. Талса навсегда останется равнодушной. Сегодняшний день от прошлого отличало лишь пассажирское сиденье: Эдриен Букер, знаменитая девушка. После того как уедут родители, у меня не будет повода сюда возвращаться, если только меня не позовет Эдриен, а она этого не сделает.

Она хотела помочь мне достать чемоданы из багажника, но я вытащил все сам и пошел. Она старалась не отставать; пыталась заглянуть мне в глаза. Но я хотел, чтобы именно таким она меня запомнила. Я решил сдать все в багаж. И шел рядом с Эдриен с пустыми руками – лучше, думал я, не брать с собой в будущее никаких книг.

– Джим, – сказала она. Мы остановились возле стойки с газетами, неподалеку от моего выхода. – Я могу посидеть с тобой. Или уже пойду. Я не знаю, как ты предпочитаешь прощаться.

Я вынужден был обернуться, посмотреть, что за люди вокруг нас. Не друзья. Не сказать, что мне не понравился, например, мужчина в клетчатой рубашке цвета охры, который проходил мимо, но он заключил какую-то сделку со своей простотой, которую мне даже никогда не предложат, – как и он не поймет, почему я столько средств вложил в собственное тщеславие и в каких я теперь огромных долгах. Как Эдриен смеет спрашивать меня, чего я хочу? Я хотел, чтобы она ехала сюда по собственному желанию. А она вела себя так, будто она тут лишь из вежливости, чтобы мне услужить.

– Я возвращаюсь в колледж, – это все, что я сказал.

Эдриен была озадачена. Она не понимала, каким дураком я себя все время чувствовал?

– Удачно записаться, – прохрипел я.

И сел ждать выхода на посадку один. Это был мой последний взгляд на Талсу, а я ее даже не видел: в окне лишь летное поле да небо, как будто бы весь город соскочил со стола. Я молил бога дать мне твердую память, чтобы все это сохранить. Как я сказал сам себе, прощание с городом было важнее прощания с Эдриен. Еще я, естественно, сказал себе, что закончу колледж, а это всего через год после окончания школы – цель пугающая.