355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Бен Кейн » Ганнибал. Враг Рима » Текст книги (страница 4)
Ганнибал. Враг Рима
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 14:56

Текст книги "Ганнибал. Враг Рима"


Автор книги: Бен Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Забыв о головной боли, боец издал воинственный крик и ринулся в образовавшуюся брешь. Это было невероятно опасно – он не раз видел, как люди погибали, бросаясь подобным образом на врага, – но не стоило упускать такую возможность. К своему облегчению, юноша больше не увидел перед собой сиракузцев, а лишь тыльную сторону двух стен из щитов, выстроенных, чтобы сдержать нападение римлян с обеих сторон дороги. Между ними стоял командир, выкрикивая команды одной и другой группе. Он не видел, что проделал Квинт.

Тот повернулся и ударил вражеского солдата в спину, пробив клинком его холщовый панцирь и таким образом удвоив ширину бреши во вражеском строю. Туда устремился Урций, а Квинт повернулся в другую сторону и зарубил сиракузца, стоявшего с другой стороны от первого убитого. Теперь он мог немного осмотреться.

– Они удерживают остальных наших парней, но еле-еле.

– Любой удар с тыла сломит их, – тяжело дыша, откликнулся Урций.

– Потом вторая группа тоже рассыплется.

– Да.

Через мгновение подоспели еще пять или шесть их товарищей, убив или обратив в бегство оставшихся сиракузцев. У двоих кровоточили легкие раны, но лица мрачно скалились.

Квинт рассмеялся. Забавно: спасение от объятий смерти творит с людьми странные вещи.

– Готовы? Еще усилие, и мы прибьем к стене шкуры этих ублюдков.

Гастаты откликнулись кровожадным воплем. Они быстро построились снова – четверо в первом ряду и оставшиеся трое во втором.

– РИМ! – взревел Квинт, и они двинулись вперед.

Даже в пылу боя юноша расслышал свист Коракса и плюнул вслед бегущим сиракузцам, которых преследовал, – толпу человек из тридцати. Они со всех ног бежали на юг. Бросив щиты и оружие, а многие – даже шлемы, вражеские солдаты бежали без оглядки, забыв раненых товарищей. Ими руководило только одно – желание спастись.

Боевая выучка взяла свое, и Квинт постепенно остановился. Рассудительность возвращалась к нему с каждым тяжелым вдохом. Вскоре он уже был рад, что его отозвали назад. Рубить сиракузцев легко, когда они сломлены и на первых сотнях шагов их безудержного бегства. Но на определенном этапе всегда случалось, что преследование противников, больше не обремененных оружием и доспехами, становилось настоящим испытанием на выносливость. Квинт был рад дополнительной защите от своей кольчуги, но она весила в десять раз больше, чем бронзовый нагрудник и спинные пластины, которые он носил как недавно произведенный в гастаты.

Воин окликнул своих товарищей, не все из которых слышали свист Коракса. Урций последовал его примеру. Звать пришлось лишь горстку солдат. Все уже достаточно повоевали, чтобы понимать, когда дело завершено. Они знавали бойцов, преследовавших противника с таким пылом, что отрывались от остальных и сами становились добычей. И это, вдалбливал Коракс, еще один способ глупо погибнуть.

Они пошли по дороге обратно, двадцать с лишним гастатов, забирая у убитых мехи с водой и по пути добивая тяжелораненых сиракузцев. Трудно сказать, сколько вражеских пехотинцев валялось вокруг, но точно не меньше сотни. Конница понесла еще большие потери. Квинт видел двух-трех всадников, галопом спасавшихся от побоища, но и только. Несмотря на чихавшего гастата, засада удалась на славу. Тех из врагов, кто мог ходить, погнали толпой к месту засады.

Коракс допрашивал пленного и прервался при их появлении. Уголок его рта чуть приподнялся – это был намек на улыбку.

– Услышали мой свист?

– Так точно, – ответил Квинт.

– Какой-нибудь болван еще преследует сиракузцев?

– Никак нет.

– Хорошо. Среди захваченных есть командиры?

– Ни одного, центурион.

– Тогда убейте всех. Мы пленили заместителя их главного. Так или иначе, он у меня запоет, как канарейка.

– Есть.

Квинт не был удивлен. Коракс нуждался в сведениях, и если пленные не могли ничего сообщить, то какая от них польза? Запас провизии при них был малый, а у римлян не хватало ни пищи, ни солдат, чтобы кормить и охранять даже несколько пленников. Хладнокровное убийство людей не доставляло Квинту удовольствия, но приказ есть приказ. Он посмотрел на товарищей, приготовивших мечи.

– Вы слышали центуриона, братцы.

– А ты останься, Креспо.

Квинт удивленно уставился на Коракса.

– Центурион?

– Немного говоришь по-гречески?

Сам факт, что командир спросил об этом, свидетельствовал о многом. Юноша давно гадал, не подозревает ли Коракс, что его происхождение совсем не таково, как он говорил при зачислении в войско. Квинт сам не знал, почему ему так казалось, – просто иногда центурион смотрел на него как-то странно. Чуть поколебавшись, но понимая, что чем дольше медлит с ответом, тем скорее тот покажется ложью, Квинт ответил:

– Чуть-чуть, командир, – и, чувствуя неловкость, начал сочинять: – Я научился греческому, когда…

– Не нужно ничего объяснять. Я его совсем забыл. Иди сюда и переводи.

– Есть.

С двойным облегчением – оттого, что избежал расспросов и что не придется участвовать в казни пленных, – Квинт отвернулся от всхлипывающих сиракузцев, которые сбились в кучу, когда Урций и остальные приблизились к ним.

Ладно скроенный бородатый командир, на несколько лет старше Квинта, был легко ранен в правую руку, но в остальном невредим. Он заносчиво посмотрел на юношу и по-гречески спросил:

– Все мои люди будут зарезаны?

Коракс понял.

– Да. Каждый убитый – это одним мечом меньше на подступах к Сиракузам.

Квинт посмотрел на грека.

– Ты понял?

Тот скривил губы.

– Не совсем.

Квинт перевел.

– То же ожидает и меня?

Переводчик не ответил, и пленник сказал:

– Твой начальник дерьмово говорит по-гречески.

Квинт взглянул на Коракса, который расхохотался.

– Самоуверенный придурок, этого у него не отнимешь. И он прав. Я уже узнал, что его имя Клит и что он заместитель командира фаланги, половина которой была в дозоре. Командиром являлся один из конников. Он лежит на дороге, потеряв половину головы. Больше я ничего из его слов не понял.

– Что у него спросить, центурион?

– Цель их дозора. Есть ли у них еще войска в данном районе? Начнем с этого.

Квинт посмотрел на Клита.

– Ты говоришь по-нашему?

– Знаю лишь несколько слов. – Он презрительно пожал плечами. – Порядочные сиракузцы не видят нужды в вашем языке. Зачем? – Он ткнул подбородком в сторону захваченных Квинтом и Урцием пленников, многие из которых были уже зарублены. – Вы – грязные дикари.

– Как будто ваши солдаты на такое не способны, – равнодушно ответил Квинт. – Удивительно, что вы не интересуетесь латынью. Гиерон полвека был верным союзником Республики.

Снова презрительный взгляд.

– Проклятый тиран! Ты же знаешь, не все его поддерживали. Многие знатные сиракузцы счастливы видеть власть в руках Гиппократа и Эпикида.

– Понятно. – Квинт быстро перевел его слова Кораксу, после чего снова посмотрел на Клита. – Что вы делали здесь?

– Дышали воздухом. Вокруг Этны он особенно полезен для здоровья.

– Не валяй дурака, – сказал Квинт, выходя из себя. – Мы вытянем из тебя сведения, по-хорошему или по-плохому. Казнь твоих людей – только начало. Поверь, с центурионом шутки плохи.

Клит как будто чуть потерял уверенность, но потом снова вздернул подбородок.

– Зачем мне что-то вам говорить? Все равно вы меня убьете.

– Есть еще сиракузские войска в нашем районе?

Клит злобно уставился на него.

– В чем дело? – спросил Коракс. – Если этот пес скажет что-то стоящее, я могу его отпустить. А если нет – что ж…

Квинту стало неловко от мысли давить на своего центуриона, но не хотелось давать Клиту ложного обещания.

– Этому можно верить, центурион?

– А ты не из робких, парень. – Глаза Коракса пробуравили Квинта, но тот не отвел взгляда.

Казалось, прошло долгое время, прежде чем центурион ответил:

– Если его сведения окажутся полезными, он может быть свободен. Однако скажи этой грязной крысе, что я буду внимательно следить за ним. Если заподозрю хоть малейший обман, малейшую ложь, то перережу ему горло лично.

– Есть. – Квинт повернулся к Клиту. – Расскажи нам, что знаешь. Если сведения окажутся полезными, мой центурион гарантирует, что тебя отпустят.

– Почему я должен вам верить?

– Он дает слово, и я тоже, – сказал юноша.

Возникла пауза. Он видел, что Клит борется с собой, и подтолкнул его:

– Нет никакой славы в том, чтобы умереть лишь потому, что погибли твои солдаты.

– Что вы хотите знать?

– Я был при Каннах, – спокойно ответил Квинт. – Ты наверняка слышал о побоище в тот день. К заходу солнца почти никто из римлян не уцелел. Оставшиеся в живых оставили всякую надежду – кроме моего центуриона. Он вывел нас, и мы пробились в безопасное место. За это нас с позором отправили в Сицилию. Тем не менее лучше быть здесь живым, чем если бы мои побелевшие кости лежали в грязи в Италии.

Клит посмотрел на него с некоторым уважением.

– Хорошо. Мы послали к вам дозор с целью узнать, не двигаются ли римские войска на юг. Гиппократ и Эпикид знают, что Марцелл собирается предпринять наступление на город, и хотят знать, когда.

Квинт перевел Кораксу. Тот ответил на ломаном греческом:

– Звучит разумно. Продолжай.

– Есть еще поблизости ваши войска? – спросил переводчик.

– Поблизости нет.

Это обрадовало Коракса.

– А какова сила сиракузского гарнизона?

Квинт перевел. Пленник нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.

– Какая разница, если вы узнаете? Вам никогда не взять город. В его стенах до тридцати тысяч вооруженных солдат.

– Тридцать тысяч? – переспросил Коракс, который понимал числа. – И сколько из них профессиональных солдат?

Тут же вопрос был задан по-гречески.

– Более двух третей. Когда начнется осада, у них будет время обучить остальных, – с вызовом ответил Клит. – Кроме того, Гиппократ и Эпикид освободили около пяти тысяч рабов, и те пополнят войско. Их вооружили и обучают.

Кораксу понадобилось какое-то время, чтобы переварить это, но он никак не прокомментировал. Такое количество защитников означало стойкое сопротивление любому штурму. Квинт и так не думал, что взять город будет легко, но это была плохая новость.

– А как насчет катапульт и прочих орудий? Сколько их? – спросил Коракс.

– Катапульт? – Клит расслышал это слово. – Точно не знаю, но много. Десятки и десятки, от маленьких до ужасных, способных метать камни размером с алтарь в храме. – Он подмигнул. – У нас нет недостатка в средствах защиты.

Центурион нахмурился, когда Квинт перевел слова пленника.

– Неудивительно, – проворчал он. – Такой город, как Сиракузы, не простоял бы сотни лет без надежной защиты. Там наверняка есть собственные колодцы, и провизии хватит на много месяцев. Не считая снабжения по морю – его будет трудно пресечь. Осада может оказаться долгой. – Он посмотрел на Клита. – Но в конце концов Рим победит.

– Это мы еще посмотрим, – ответил тот, когда воин перевел. – Скоро нам на помощь придет Карфаген.

Слово «Карфаген» и тон, каким ответил Клит, не требовали перевода, но Квинт все же перевел. Услышав, Коракс осклабился, отчего лицо его стало еще страшнее.

– Когда-нибудь мы увидим, кто оказался прав, – и ставлю свое левое яйцо, что это будет не он. Переведи этому псу. И пускай он идет.

– Меня не устроит лишь одно яйцо твоего центуриона, – сказал Клит с улыбкой, но она не коснулась его глаз, выражавших совсем другое.

Квинт не удосужился перевести.

– Ты свободен.

Клит наклонил голову в сторону Коракса, тот ответил тем же.

– Могу я взять меч? – спросил грек, указав на изящный копис на земле рядом, и Квинт восхитился его бесстрашием.

– Он хочет взять свой меч, центурион.

– Для этого он должен поклясться, что не будет нападать ни на кого из наших людей ни днем ни ночью, – ответил Коракс.

Квинт подошел и подобрал оружие. Клинок был покрыт кровью. Римской кровью, злобно подумал гастат и с опаской приблизился к Клиту. Он никогда не возвращал оружие врагу.

– Ты должен дать клятву не причинять нам вреда ни днем ни ночью.

– Клянусь перед Зевсом Сотером не делать этого, – сказал Клит, протянув руку к копису.

Квинт поколебался в нерешительности. Они смотрели друг на друга поверх меча. В глазах Клита пылал огонь.

– Если мы встретимся снова, я убью тебя и твоего центуриона.

– Можешь попробовать. Мы будем готовы, – злобно ответил Квинт. – А теперь иди.

Без лишних слов Клит перешагнул через тела своих солдат и пошел по направлению к Сиракузам.

– Мужественный человек, – заметил Коракс. – Если все защитники Сиракуз похожи на него, осада может продлиться дольше, чем думает Марцелл.

Глава IV

– Мы увидим бабуку?

Аврелия улыбнулась. Тонкий голосок Публия, как всегда, коверкал слово «бабушка». Ее мать терпеть такого не могла. Сколько бы дочь ни говорила ей, что он в конце концов научится говорить правильно, Атия всегда поправляла его. Мать с нежностью смотрела на сына сверху, держа за ручку.

– Да, милый. Скоро мы увидим бабушку. Уже недалеко.

Уже вовсю было утро – самое безопасное время, чтобы прогуляться по Риму, а эта часть Палатина была респектабельным районом. И все же серые глаза Аврелии обежали людную улицу, высматривая возможные опасности. Жестокое нападение, пережитое ею перед рождением Публия два с половиной года назад, навеки оставило рубец. Элира, ее иллирийская рабыня, шла за нею по пятам – компания и одновременно ограда от преступников. В двух шагах впереди шел Агесандр. После смерти Суни, друга Ганнона, Аврелия не доверяла отцову надсмотрщику, даже боялась его, но на грязных улицах столицы была рада присутствию мужчины.

Ничего странного, что он тоже был здесь. Когда им пришлось покинуть свое поместье, а потом и саму Капую, Агесандр остался без настоящего дела. Однако он прожил с семьей много лет. Как бы само собой, он стал слугой и телохранителем для Атии, матери Аврелии. В течение полных хаоса страшных недель после Канн, когда сделалось ясно, что Фабриций не вернется домой, Агесандр стал для Атии незаменимым. Теперь, когда мать и дочь жили в Риме, он почти не отходил от нее. Аврелия, жившая рядом в доме своего мужа Луция, не стала возражать против этого, понимая тоскливое настроение матери. Ей не приходилось видеть его каждый день, но в такие дни, как сегодня, он действительно обеспечивал безопасность.

Аврелия рассматривала сзади Агесандра. Он был кривоног и жилист, каким она и помнила его всю жизнь. Единственным видимым признаком старения были участки седых волос над ушами. В правой руке у него небрежно болталась дубинка, но Аврелия знала, как быстро Агесандр умел вертеть ею в воздухе. Где-то у него был припрятан и кинжал – в этом она не сомневалась. В свои пятьдесят или чуть меньше он по-прежнему имел устрашающий и безжалостный вид. Люди старались уступать ему дорогу, что делало путь намного легче. Аврелию снова кольнула мысль, что он двигается быстрее, чем обычно, хотя ее сын на руках становился все тяжелее.

– Агесандр, остановись. Мне нужно немного отдохнуть.

Тот повернул голову. Аврелии показалось, что она заметила выражение нетерпения у него на губах, но оно прошло так быстро, что она не была уверена.

– Конечно. Вон там. – Он указал налево от нее.

В нескольких шагах посетители сидели на табуретах за стойкой открытой таверны.

Аврелия со вздохом облегчения поставила Публия на землю, и ее ноздрей достиг запах жареных колбасок и чеснока. И не одна она почувствовала запах.

– Кой-баски? – пропищал сын. – Кой-баски?

– Не сейчас, милый, – сказала она, а заметив, как Агесандр постукивает носком сандалии по земле, ощутила раздражение. – В чем дело?

– А? – Его лицо ничего не выражало.

– Ты как будто нервничаешь. Нам что-то угрожает? Какая-то опасность?

Его глаза обежали прохожих и вернулись к ней.

– Нет.

С тех пор как Агесандр у нее на глазах зарезал Суни, Аврелия боялась его. Она до сих пор была не в состоянии подробно расспрашивать его.

– Что-то происходит. Что?

Маска на мгновение спала, и Аврелия увидела в глазах провожатого страх. Ей стало не по себе. После Канн их жизнь обрела какую-то стабильность. Правда, она мало виделась со своим мужем, а Квинта и его друга Гая не видела вовсе, но ее время занимал Публий. Жизнь катилась без потрясений. Никто из ее близких не был ранен или убит.

– Агесандр, скажи мне, что происходит?

– Ваша мать, – неохотно проговорил он. – Она не очень хорошо себя чувствует.

– Я видела ее неделю назад, – возразила Аврелия.

Мать упоминала, что несколько недель плохо спала и что немного потеряла в весе, но какая женщина будет жаловаться на это? Первое было нормально, а второе всегда казалось желанным.

– Тогда она была здорова.

– Кой-баски, мама, – сказал Публий и шмыгнул к стойке. – Кой-баски!

Бросившись за сыном, Аврелия не расслышала ответ Агесандра. Она привела ухмыляющегося Публия обратно с половинкой колбаски, которую дала ему веселая добродушная женщина у стойки, и снова спросила:

– Ну?

Он не смотрел на нее.

– Ее сильно тошнило. Жаловалась на боль в животе.

– Наверное, что-то съела?

– Сомневаюсь. Я ел то же самое, и здоров. – Он взглянул на улицу. – Мы можем идти дальше?

Аврелия взяла Публия и пошла за Агесандром. Она заметила взгляд Элиры, когда он упомянул, что ел то же, что и Атия, так что не она одна представила худшее.

– Мать беспокоится, что ее отравили?

При слове «отравили» многие прохожие заинтересованно обернулись, но ей было все равно.

– Вовсе нет. Говорю же, мы ели одно и то же.

Значит, не еда. Мать пила только воду из родника – значит, и не питье, решила Аврелия.

– К ней являлся врач?

– Сегодня утром. Поэтому я и пришел за вами.

Теперь женщину действительно охватила тревога.

– Почему? Что он обнаружил?

Провожатый не ответил, и Аврелия ускорила шаг, чтобы его догнать. Публий подскакивал и радостно булькал, принимая это за гонки.

– Агесандр, что он сказал?

Мужчина бесстрастно посмотрел на нее.

– Ваша мать не велела говорить вам. Она хочет сказать сама.

– Понятно. – Губы Аврелии сжались в тонкую линию, но внутри ее охватила паника. Она не слышала, чтобы мать когда-либо так вела себя. Глубоко вздохнув, молодая женщина ласково улыбнулась Публию: – Скоро увидим бабушку, мой дорогой! – а Агесандру сказала: – Пошли скорее.

Всю оставшуюся дорогу все, кроме Публия, угрюмо молчали.

Когда Аврелия вошла, Атия села в постели и сделала попытку разгладить измятые простыни.

– Аврелия, Публий! Как поживает мой маленький солдат?

– Ба-бука! Ба-бука! – Публий бросился на ложе в бабушкины объятия.

Аврелия ласково смотрела на их встречу, стараясь скрыть свое потрясение. Застать мать в постели в такой час уже само по себе достаточно необычно, но в темной комнате и в таком виде? Прошло семь дней с их последней встречи, а Атия постарела лет на десять, если не больше. Тусклое освещение не могло скрыть ни ее серого лица, ни того, что ее остро очерченные скулы не были, как обычно, припудрены охрой. Черные волосы, обычно убранные назад, теперь свисали безвольными прядями с обеих сторон осунувшегося лица.

– Как ты себя чувствуешь, мама? – спросила Аврелия, злясь на тупость своего вопроса.

Тусклая улыбка.

– Уже лучше, но также и хуже. С помощью богов выздоровею. – Атия поворошила волосы Публия. – Хочешь сладкий пирожок, мой маленький солдатик?

– Да! Да!

– Тогда беги на кухню. Спроси повара, есть ли у него что-нибудь для тебя.

Аврелия пропустила сияющего Публия, после чего вошла в спальню матери и сморщила нос от отвращения.

– Здесь так душно… Когда ты последний раз тут проветривала? Не стоит весь день проводить здесь. Выйди во двор. Сегодня чудесное утро. От свежего воздуха тебе станет лучше.

Не сказав ни слова, Атия скинула одеяло и свесила ноги к полу. Они тоже похудели.

Внезапно Аврелия ощутила себя старой. Заметила мать или нет, но их отношения изменились. Теперь она заботилась об Атии, а не наоборот. Чем бы ни кончилась болезнь матери, их роли не станут такими, какими были прежде. Это естественное развитие отношений между родителями и детьми, поняла она, но не то, чего хотелось в настоящий момент. Аврелия дала Атии руку, и вместе они вышли из дому. Дневной свет не прибавил матери привлекательности, и дочь пыталась подавить тревогу. Мешки под глазами у женщины были глубоки, как кратеры, она согнулась и не могла идти выпрямившись. Вряд ли что-то серьезное, говорила себе Аврелия. Мать крепка, как скала, она никогда не болела. Дочь подвела ее к деревянной скамейке по дорожке, выходившей через колоннаду в солнечный двор, любимое мамино место. Аврелия подозревала, что здесь мать думала о Фабриции.

– Посмотри, солнышко по-прежнему сияет. Для тебя.

– Ах, – прошептала Атия, и ее глаза осветились. – Я соскучилась по сидению тут.

«Да пребудет с нею Эскулап», – вознесла молитву Аврелия. Она, наверное, слаба, как котенок, раз не могла сама пройти такое расстояние.

Мать и дочь сели рядом, и Атия с облегчением вздохнула. Из кухни слышались счастливые крики Публия. Над головой маленькая птичка выводила веселые трели, радуясь, что зима кончается. С улицы доносились крики бродячего торговца съестным. Раб задержался во дворе, якобы ухаживая за виноградными лозами, но то и дело поглядывал на женщин.

– Агесандр говорит, что ты плохо себя чувствуешь.

– Да, уже несколько недель.

– Почему ты не сказала?

Неосознаваемое чувство вины и страх за мать выразились раздражением.

– Когда я видела тебя прошлый раз, ты казалась здоровой! Ты упомянула, что похудела и плохо спишь, но казалось, что беспокоиться не о чем.

– Я сама так думала. У меня бывало такое, когда я была моложе. Однако тогда проходило. А теперь – нет.

– И потому ты позвала врача.

Усталый кивок.

– Кто это был?

– Конечно, грек. Его когда-то рекомендовал мне Луций.

Аврелия ощутила некоторое облегчение. Если врача рекомендовал ее муж, то это не один из многих шарлатанов, которые охотятся за больными.

– Надо было звать его раньше, – упрекнула она мать.

– Что теперь говорить… Он осмотрел меня.

Нужно вытягивать из нее сведения клещами?

– И что? Он определил хворь?

– Думает, что да.

Пауза. Нетерпение Аврелии нарастало, но когда мать подняла на нее глаза, она увидела в них такую печаль, что раздражение сменилось паникой.

– Ч-что? Что он нашел?

Атия как будто не слышала.

– Я долго чувствовала вздутие живота, даже когда не ела много часов. Меня тошнило. Кожа зудела без видимой причины. Даже холодными ночами мне было жарко, и я потела, как в кальдарии.

Аврелия была озадачена, расстроена, напугана. Ей хотелось встряхнуть мать, но она в страхе сдержалась.

– Так что нашел врач, мама?

Атия положила ладонь на живот.

– Во время осмотра он нащупал там что-то.

Время остановилось. Хотя Атия сидела перед ней, она казалась где-то далеко – как будто Аврелия была на одном конце туннеля, а мать на другом.

– Что-то?

– Да. Какую-то опухоль.

– Опухоль, – тупо повторила дочь. – Где?

– Он не смог определить точно, но, похоже, в печени.

Женщине стало плохо. Если врач не ошибся…

– Он может тебя вылечить?

– Есть особые травы, из них он хочет приготовить мне какие-то лекарства. – Атия взмахнула тощими, кожа да кости, руками. – Говорит, что может помочь.

Единственным способом, чтобы сделать этот кошмар реальным, были горькие слова:

– Помочь, но не исцелить.

– Да.

– И нельзя ничего вырезать?

Вернулась тень прежней Атии, ее брови недоуменно поднялись.

– Ты сама знаешь ответ на этот вопрос, дитя мое.

Глаза Аврелии наполнились слезами. Она ощутила себя совершенно беспомощной.

– Так ты собираешься умереть? – прошептала она.

Мать скривила губы.

– Все мы умрем.

– Хватит! – крикнула Аврелия.

Краем глаза она увидела, как Агесандр повернул голову, чтобы посмотреть на них. Будь он проклят, подумала молодая женщина. Какое ему дело. Это моя мать.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Атия взяла ее руку и погладила. – Да, опухоль убьет меня. Врач полон сожаления, но уверен в своем диагнозе.

– Он мог ошибиться! – сказала Аврелия. Доверие Луция этому врачу могло быть ошибочным. – Мы позовем другого врача, чтобы осмотрел тебя.

– Я уже звала. Одна из соседок привела несколько дней назад. Увидев, как плохо я выгляжу, она привела своего мужа, врача, когда тот вернулся домой. Он нашел ту же опухоль.

Взгляд Атии был спокоен.

– Оба могли ошибиться.

Спорить было не о чем. Божественные силы творят то, что хотят, – как они сделали при Каннах, когда отец оказался в числе погибших. Будь они все прокляты! Печаль и гнев переполняли Аврелию, но потом она вспомнила свою реакцию – ярость, крики, проклятья богам, – когда услышала, что отец, вероятно, убит. Не стало ли это наказанием за ту вспышку? Было трудно не подумать так. Женщине страстно хотелось повторить те же проклятия, но она не посмела. Через какое-то время после Канн Аврелия стала заискивать перед всеми богами пантеона, потратила целое состояние на жертвы и приношения в храмы, прося позаботиться о близких. И вот теперь, несмотря на все старания, беда обрушилась на мать…

Боги так переменчивы, так вероломны, с горечью подумала она. Но страх запечатал ей уста. Одной из причин молчания были Публий и ее брат, а другой – Гай и Ганнон. Пройдет еще много времени, прежде чем сыну исполнится пять, а до этого возраста чуть ли не половина детей умирает от каких-нибудь болезней. В Сицилии Квинта могут убить в любой момент. Это же можно сказать – если они еще живы – про Гая и Ганнона, к которым она по-прежнему питала сильные чувства. Аврелии было невыносимо думать о смерти тех, кого любила. Богов нужно улещивать любой ценой. Я должна быть сильной, подумала она. Ради матери. Она будет нуждаться во мне в ближайшие дни и недели. Аврелии удалось выдавить уверенную, хотя и фальшивую улыбку.

– Это не значит, что от третьего мнения не будет никакой пользы.

– Хорошо, – ответила Атия, закрыв глаза и подставляя лицо солнцу. – Делай что хочешь.

Такая демонстрация слабости вызвала у Аврелии прилив печали, но тут во двор выскочил Публий.

– Мама! Мама!

К женщине вернулось чувство реальности. Нужно продолжать жить ради сына, как и ради матери. Она надеялась, что скоро возвратится домой из своей деловой поездки Луций. Хотя они уже не были так близки, их отношения оставались крепки. Его присутствие в доме придаст ей силы, но пока она оставалась предоставленной самой себе.

– Я здесь, мой сладкий, – сказала Аврелия, открывая объятия.

Она была удручена и разочарована, когда третий врач, рекомендованный деловым партнером мужа Юлием Темпсаном, пришел к тому же диагнозу, что и два предыдущих. Он не знал о визите второго врача – мужа соседки матери, – поэтому на него не могло оказать влияния суждение того. Однако он уважал первого – грека, рекомендованного Луцием, который не раз приходил к ней и Публию и был серьезным врачом, чьи средства помогали. Последний пришедший был не менее искусен. Он тоже отнесся к Аврелии с большим сочувствием, сказав, что матери осталось жить несколько месяцев.

– Развитие болезни непредсказуемо, – сказал он. – Относитесь к каждому дню, как если бы это был ее последний день, но говорите себе, что к сатурналиям она еще будет жива.

Аврелия ухватилась за его совет, он придавал сил в тяжелое последующее время. Женщина сразу написала Квинту, сообщая о болезни матери. К ее горькой радости, короткое известие от него прибыло на следующий день после того, как она отправила свое. Жизнь в Сицилии тяжела, писал брат, но он здоров и бодр. Он ни в чем не нуждается и мечтает, чтобы боги даровали то же самое семье. Прочтя такие строки, Аврелия разразилась слезами. Известия от Луция из Регия, что его задерживают дела по меньшей мере еще на две недели, сделали ее жизнь еще невыносимей. У нее не было времени погрузиться в свое горе. Публий свалился с приступом тошноты и диареи, и болезнь на неделю приковала его к постели. В ужасе, что сын подхватил холеру или что-то подобное, Аврелия дважды в день звала к нему врача. Несмотря на свое недоверие к богам, она совершила жертвоприношения в храмах Эскулапа и Фортуны. К ее огромному облегчению, Публий начал постепенно, но неуклонно выздоравливать. В то утро, когда ему стало лучше, Аврелия поспешила в дом Атии. Пока ребенок болел, она воздерживалась от визитов из страха заразить мать. Ей пришлось положиться на Агесандра, который ежедневно выступал в роли посланника.

Неделя тянулась месяц, а то и два, подумала она с горечью. Ее мать сидела на той же скамейке, где Аврелия впервые узнала о ее болезни. Она еще больше похудела и напоминала жертву голода. Кожа обтягивала кости. От ее вида у Аврелии сердце облилось кровью.

– Мама, – проговорила она бодрым тоном, – вот ты где…

Атия обернулась, и Аврелия с ужасом увидела, что белки ее глаз пожелтели, и такой же оттенок приобрело лицо. Если так пойдет и дальше, решила Аврелия, она не протянет до весны.

– Доченька. – Ее голос звучал хрипло и слабо. – Где Публий?

– Я оставила его дома с Элирой. Он еще не совсем поправился.

– Бедный малыш. Я надеялась увидеть его…

– Завтра я приведу его, мама. – Аврелия держала в руках закрытый горшочек. – Я сварила тебе супу. Овощного, твоего любимого. Тебе надо немного поесть, чтобы вернуть силы. – Она повернула голову в поисках раба, чтобы принес чашку и ложку.

– Я поем позже, – прервала ее Атия. – Не сейчас.

Аврелия заметила бусинки пота на лбу матери.

– Хорошо, – грустно сказала она.

– Подойди. Посиди со мной. – Атия похлопала по скамейке.

Борясь со слезами, молодая женщина села и поставила суп на землю перед собой. Они сцепили руки.

– Ты – точная копия своего брата, – вдруг сказала мать. – У тебя те же черные волосы, те же глаза, тот же подбородок… – Она вздохнула. – Как бы я хотела, чтобы он был здесь.

Тоска в голосе Атии вызвала у Аврелии слезы.

– Ты увидишь его, – солгала она.

– Не увижу.

Дочь притворилась, что не услышала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я никогда не хитрила, доченька. Я умираю.

Несмотря на очевидность того, что видела перед собой, Аврелия была потрясена.

– Не говори так, мама!

Атия взяла ее руку и положила себе на живот.

– Пощупай.

В ужасе, но завороженная, Аврелия повиновалась. Было явное ощущение, как под рукой течет жидкость.

– Что это значит? – прошептала она.

– Моя печень не работает. Опухоль выросла вдвое, говорит врач, а то и больше. Я не удивляюсь. Теперь меня постоянно тошнит. Даже после воды рвет. И есть признаки еще хуже, о которых я не хочу, чтобы ты знала.

Дочь погладила пальцы матери, стараясь взять себя в руки.

– Сколько осталось, по мнению врача?

Усталый смех.

– Нынче, думаю, я знаю это лучше него. Еще несколько дней, и всё.

На Аврелию снизошло странное чувство успокоения.

– Ты уверена? – услышала она свои слова.

– Да.

Пожелтевшие глаза Атии были безмятежны.

– Я встречусь с Фабрицием раньше, чем представляла. Как я соскучилась по нему!

«Но ты оставишь меня! У меня нет друзей в Риме, и я общаюсь только с Публием», – хотелось крикнуть Аврелии, но вместо этого она сказала:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю