Текст книги "Загадка XIV века"

Автор книги: Барбара Такман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

В честь Кларенса давали балы, обеды и ужины, устраивали игры в Сен-Поле и в Лувре. Тщательно подготовленный банкет обошелся герцогу Бургундскому в 1556 ливров. Стол поражал обилием разнообразной дичи, рыбы и птицы, обитавшей в ту пору в лесах и реках, мясо за обедом было от специально откормленных домашних животных. В сборниках рецептов приводится описание сорока видов рыбы и тридцати жарких. Провожая гостя, король подарил ему и его свите подарки на сумму в двадцать тысяч флоринов. Существовал обычай вручения подарков, демонстрировавший статус дарителя; одариваемый тоже извлекал пользу: он всегда мог отдать подарки в заклад и получить за них живые деньги.

В Милане герцога ожидала кульминация хвастовства. Галеаццо Висконти уже купил своему сыну дочь короля Франции, постарался и для дочери: нашел для нее английского принца. Висконти сознавал, что одержал двойной триумф, – еще одно чудо Бисциона. Такое прозвище получил семейный герб Висконти, на котором изображен змей, глотающий человека, предположительно сарацина. В Ломбардии правили совместно два Висконти – Галеаццо и его страшный брат Бернабо. Убийства, жестокость, алчность, удачное правление, сочетавшееся с диким деспотизмом, уважение к знаниям, поощрение искусства и похоть, доходившая до сексуальной мании, – все это характеризовало как одного, так и другого брата. Их предшественник Лукино был убит собственной женой, случилось это на речной барке после оргии, во время которой она развлекалась одновременно с несколькими любовниками, включая дожа Венеции и родного племянника Галеаццо. Жена решила убить мужа, прежде чем он исполнил то же намерение в отношении нее самой. Бесчинства Маттео, старшего брата Бернабо и Галеаццо, были таковы, что стали угрожать существованию государства, а потому в 1355 году братья убили его через год после вступления на престол, и тот «умер, как собака, без покаяния».

Война с папством, в результате которой братья Висконти захватили Болонью и другие феоды Ватикана, являлась их главной заботой. Когда легат привез Бернабо папскую буллу об отлучении от церкви, Бернабо заставил посланника съесть этот декрет вместе с шелковым шнурком и свинцовыми печатями. По слухам, он сжег на костре в железной клетке четверых монахинь и монаха-августинца. Причина неизвестна, возможно, это была месть церкви.

Жадный, коварный, жестокий и свирепый, часто впадавший в немотивированный гнев, Бернабо был воплощением разнузданного аристократа. Если какая-нибудь из его пятисот охотничьих собак была не в лучшей форме, он, не раздумывая, вешал всех псарей. Четыредесятница – quaresima– программа пыток, приписываемая Бернабо и его брату, вероятно созданная после вступления во власть, – была настолько страшной, что целью ее было скорее запугивание, чем применение на практике. В этой программе говорилось о дыбе [ strappado], о пыточном колесе, о сдирании кожи, выдавливании глаз, срезании носа и губ, отрубании конечностей – по одной за раз; за днем пыток следовал день отдыха, а заканчиваться все должно было смертью «предателей» и сознавшихся врагов.

Бернабо был на удивление похотлив, так что дом у него больше напоминал султанский сераль, нежели жилище христианского аристократа. От жены Регины у него было семнадцать детей – ходили слухи, что только она могла приближаться к нему, когда Бернабо пребывал в дурном расположении духа; еще больше детей, незаконнорожденных разумеется, было у него от многочисленных любовниц. Когда Бернабо ехал по улицам, все жители обязаны были опускаться на колени; он часто заявлял, что у себя он – Бог, папа и император.

Бернабо правил в Милане, а его брат Галеаццо – в древнем городе Павия, в двадцати милях от Милана. Более ста башен, затемнявших узкие улочки Павии, свидетельствовали о бесконечных распрях итальянских городов. Большой квадратный замок Галеаццо, законченный в 1361 году, был встроен в северную крепостную стену города; замок выходил на сады и фруктовые деревья. Хронист Корио с патриотической гордостью называл его «первым дворцом вселенной», а более поздний воздыхатель – «самым красивым местом в Европе». Замок был построен из розового кирпича, изготовленного из ломбардской глины, сто окон здания смотрели на величественный двор. Петрарка, бывший в течение восьми лет украшением двора Висконти, описал корону из башен, «поднимающихся к облакам», где «с одной стороны можно увидеть заснеженные вершины Альп, а с другой – лесистые Апеннины». На балконе, выходившем на ров, семья властителя могла летом обедать, глядя на воду, сады и богатый дичью лесопарк.

Галеаццо, не такой тиран, как его брат, был умерен и в личной жизни и привязан к жене, «доброй и нежной» Бьянке Савойской. Ее рыжевато-золотистые волосы – распущенные или заплетенные в косы – он перекидывал «себе на плечи, убирал их в шелковую сетку или украшал цветами». Галеаццо сильно страдал от подагры – «болезни богачей», как называл ее граф Фландрский, мучившийся той же болезнью.

Бракосочетание Лайонела Английского и Виоланты Висконти должно было состояться в Милане, главном городе Ломбардии, сопернике Генуи и Венеции. Удаленный от моря город был центром торговли и тысячу лет доминировал над Северной Италией. Чудеса Милана, описанные монахом предыдущего столетия, включали в себя шесть тысяч фонтанов с питьевой водой, триста печей общественного пользования, десять больниц, самая большая из которых вмещала тысячу пациентов, по два человека на кровать; в городе трудились полторы тысячи юристов, сорок переписчиков документов, десять тысяч монахов всех орденов и сто оружейников, изготавливавших знаменитое миланское оружие. В середине XIV века все осуждали падение нравов и грустили о старых добрых временах. Мужчин упрекали за экстравагантную моду, особенно за иностранную узкую одежду, как у испанцев, за чудовищные шпоры, как у татар, за украшения из жемчуга, как у французов. Женщин осуждали за завитые волосы и за обнажавшие грудь платья. В Милане было так много проституток, что Бернабо облагал их налогом, а на вырученные деньги укреплял крепостные стены.

Когда Лайонел прибыл в Милан, то в дополнение к собственной свите он прихватил тысячу пятьсот наемников «белого отряда»: покинув папскую службу, они перешли к Висконти. Следом за Галеаццо гостя приветствовали восемьдесят одинаково одетых женщин: так было принято для придания торжественности в особо важные моменты. На дамах были расшитые золотом алые платья с белыми рукавами и золотыми поясами, еще гостя встретили шестьдесят рыцарей на конях и шестьдесят оруженосцев, также в одинаковой форме. В дополнение к приданому дочери, такому огромному, что на обсуждение его ушло два года переговоров, Галеаццо заплатил жениху и его свите за полгода вперед по 10 000 флоринов в месяц.

Застолье, устроенное в июне на свежем воздухе, потрясало воображение. Необходимо было уверить всех «в широте души герцога Галеаса, в одобрении им этого брака и в богатстве казны». Тридцать перемен мясных и рыбных блюд сопровождались подарками после каждой подачи. Под руководством брата невесты, Джан-Галеаццо младшего, семнадцатилетнего отца двухлетней дочери, подарки раздавались свите Лайонела в соответствии с чином. Гостей одаривали дорогими кольчугами, шлемами с плюмажем, защитным облачением для лошадей, верхним платьем, расшитым драгоценными камнями, борзыми в бархатных ошейниках, соколами в серебряных колпачках, отборным вином в глазурованных бутылях, алыми и золотыми тканями, одеждой, отороченной горностаем и жемчугом. В число подарков вошло семьдесят шесть лошадей, в том числе шесть красивых маленьких лошадок, накрытых чепраком из зеленого бархата с алыми кистями, шесть больших боевых коней, облаченных в алый бархат с золотыми розами, и два породистых скакуна по имени Лайон и Эббот. Гостям подарили также шесть свирепых и сильных служебных собак-алантов, их использовали иногда для переноски горящей смолы – привязывали котелки к собачьим спинам. В число даров вошли и двенадцать великолепных откормленных быков.

Позолоченные шафраново-яичной пастой блюда подавали парами – молочные поросята с крабами, зайцы со щукой, целый теленок с форелью, перепела и куропатки тоже с форелью, утки и цапли с карпами, говядина и каплуны с осетрами; к телятине и каплунам подавали карпа в лимонном соусе. Мясные пироги и сыр шли в компании с пирогами с угрем, а заливное из мяса – с заливным из рыбы. В число непарных блюд входили жареная козлятина, оленина, павлин с капустой, фасоль, маринованный бычий язык, сладкий сыр с мускатным орехом и сливками, сыр, вишня и другие фрукты и ягоды. Оставшуюся еду обычно приканчивали слуги, говорят, что ею можно было накормить тысячу человек. Среди людей, приглашенных к обеду, был Петрарка, он занимал за столом почетное место; среди присутствующих были Фруассар и Чосер, хотя сомнительно, чтобы двух молодых незнакомцев представили знаменитому итальянскому лауреату.

Никогда еще колесо Фортуны не опускалось вниз с таким треском, и тщеславие никогда так не наказывалось. Спустя четыре месяца в Италии герцог Кларенс скончался от неизвестной «лихорадки»; естественно, что сразу заговорили о яде, поскольку эта смерть разрушила выгодный альянс, купленный Галеаццо за немыслимую цену. Впрочем, причиной смерти был, вероятно, отложенный эффект позолоченного мяса, поданного в жаркое ломбардское лето. Судьба Виоланты оказалась не более счастливой. Ее выдали замуж за полусумасшедшего садиста, семнадцатилетнего маркиза Монферра, которому нравилось душить мальчиков-слуг собственными руками. После смерти маркиза Виоланта вышла за двоюродного брата, одного из сыновей Бернабо, однако его убил один из родных братьев Виоланты. Трижды овдовев, Виоланта умерла в 31 год.

Через год после бракосочетания Висконти Ангерран де Куси присутствовал на не менее грандиозной свадьбе, имевшей еще большее политическое значение. Карл V перехитрил английского короля и сумел женить своего брата Филиппа Бургундского на невесте, которую король Эдуард присмотрел для своего сына Эдмунда. Это была Маргарита Фландрская, дочь и наследница Людовика Мальского, графа Фландрии, того, кто однажды избежал союза с Изабеллой. Эдуард пять лет вел переговоры, возлагая большие надежды на этот брак, и даже готов был заложить Кале и отдать отцу Маргариты 170 000 ливров. Но поскольку жених и невеста состояли в четвертой степени родства, хотя в Европе вряд ли можно было найти двух отпрысков королевского рода, не связанных родственными узами, требовалось разрешение папы. Карл вознамерился отдалить Фландрию от Англии и воспользовался тем, что папа по национальности француз. Урбан V отказал в браке Эдмунду и Маргарите и, выждав для приличия какое-то время, разрешил Филиппу брак с Маргаритой, хотя они находились в той же степени родства. Карл праздновал успех, однако союз Бургундии и Фландрии породил чудовищное государство, которое стало сражаться с родителем, а в следующем столетии в самой темной стадии войны отомстило Англии.

Чтобы удовлетворить страсть Маргариты к драгоценностям, герцог Бургундии обшарил Европу в поисках бриллиантов, рубинов и изумрудов, и лучшим его приобретением стало жемчужное ожерелье, купленное у Ангеррана де Куси за одиннадцать тысяч ливров.

В Гент прибыли три огромных сундука с драгоценностями еще до того, как туда приехал жених. Герцог старался произвести впечатление на фламандцев – закатывал в их честь пиры, засыпал подарками аристократов и бюргеров, устраивал процессии и турниры, встречал гостей на границах государства. Эта демонстрация имела для Филиппа политическое значение, таким путем он создавал престиж государству. Сам он всегда был великолепно одет, носил шляпы с плюмажем из перьев страуса, фазана и «индийской птицы» (павлина), а также привезенные из Италии шляпы из дамаста с золотой тесьмой. Этот энергичный человек целые дни проводил на охоте, часто ночевал в лесу, играл в теннис и был неутомимым путешественником, переезжая с места на место до ста раз в году. Многие его путешествия являлись паломничествами. Куда бы ни ездил герцог, он не расставался с четками и ракой. Филипп посещал мессу почти столь же усердно, как и король, и молился, как Карл, в одиночестве в собственной часовне, никогда не забывая совершить пожертвования на церковь. После женитьбы он подарил собору Турне статую девы Марии, а священникам – золотое облачение, подбитое горностаем и расшитое собственными гербами и гербами молодой жены.

Аристократия въехала в Гент в роскошных одеждах на богато убранных лошадях. «В особенности, – сообщает Фруассар, – хорош был господин де Куси, он лучше других знал, как следует себя вести, для того его туда король и отправил». Вот так, понемногу, складывался образ человека, выделявшегося манерами и наружностью среди равных ему людей.

Пышность подобных мероприятий во времена постоянных бедствий кажется необъяснимой не столько в связи с мотивом, сколько с источником затрачиваемых средств. Откуда брались все эти деньги посреди разрушений, упадка и снижения дохода от обезлюдевших имений и городов, откуда эта роскошь? Во-первых, деньги не подвержены чуме, в отличие от людей, они не исчезали, и даже если их и похищали бандиты, то монеты снова пускались в оборот. При уменьшившемся населении количество твердой валюты становилось пропорционально больше. Возможно также, что, несмотря на большую смертность от чумы, способность производить товары и оказывать услуги не уменьшилась, так как в начале века численность населения была избыточной. Пропорционально к выжившим товаров и услуг стало больше.

У правителей в обычае были пышные церемонии, их целью являлось поднятие собственного авторитета и пробуждение страха в сердцах подданных. Однако во второй половине XIV века правители стали доходить до крайностей, словно пытались не обращать внимания на неуверенность в будущем. Потребление достигло бешеной неумеренности, а золотой покров, наброшенный на чуму, прозванную «Черной смертью», и на проигранные сражения, отражал отчаянное желание показаться успешными во времена наступающего бедствия.

Смысл жизни в скорбные времена выразился в искусстве, запечатлевшем человеческую драму. Дева Мария еще сильнее горюет о мертвом сыне; на расписанном в эти годы в Нарбонне алтарном покрывале мадонна лежит без чувств на руках своих почитателей. В версии мастера часослова Рогана, все страдания человечества сосредоточены в лице апостола Иоанна. Поддерживая бесчувственную мать у подножия креста, он обращает горестные глаза к Богу, словно спрашивая: «Как Ты допустил это?».

Боккаччо почувствовал, что тучи сгущаются, и от добродушного, жизнелюбивого «Декамерона» перешел к жесткой сатире на женщин в едком памфлете «Корбаччо». Прелестная женщина из прежних его рассказов превращается в жадную гарпию, интересующуюся только тряпками и любовниками, она готова вступить в греховную связь со слугой или с черным эфиопом. Затем Боккаччо выбрал еще одну унылую тему – как после великих исторических побед из-за собственной гордыни и глупости люди лишаются счастья и богатства и впадают в нищету.

«Таковы времена, мой друг, в которые мы пали», – согласился Петрарка в письме к Боккаччо от 1366 года. Земля, писал он, «возможно, лишилась настоящих людей, но никогда еще не было на ней столько порока и столько порочных существ».

Пессимизм был нормальным настроением средневековья, поскольку человеку внушали, что он греховен с рождения и ему необходимо спасение, но во второй половине столетия эта тема звучала все настойчивее, и разговоры о приходе антихриста затевались все чаще. Все верили, что существуют спекуляторы, или разведчики, они отыскивают признаки, которые свидетельствуют о приближении конца света. Этого события ожидали со страхом и с надеждой, так как антихрист в конце концов должен быть повержен. Армагеддон принесет царство Христа и новую эру.

ГЛАВА 12
ДВОЙНОЙ АЛЬЯНС

Поскольку, судя по всему, дело шло к возобновлению войны между Францией и Англией, Ангерран, по милости своей английской супруги, оказался в двусмысленном положении. Он не мог выступить против тестя, вассалом которого являлся, а с другой стороны, он был ленником собственного правителя – короля Франции.

Карл резко возражал против провозглашения независимости, на которой настаивали гасконские феодалы. Стараясь подготовить тщательно продуманное оправдание для возобновления войны, Карл попросил официального мнения видных юристов из университетов Болоньи, Монпелье, Тулузы и Орлеана. Неудивительно, что они ответили так, как и требовалось королю. Карл пригласил в Париж Черного принца с тем, чтобы тот ответил на выдвинутые против него жалобы. «Свирепо взглянув» на гонцов, принц ответил, что с радостью приедет, «только на голове моей будет шлем, и со мной за компанию явятся 60 000 человек». После такого заявления Карл тотчас объявил его нелояльным вассалом, денонсировал договор в Бретиньи и в мае 1369 года объявил войну.

По мере развития событий феодалы, служившие обоим королям, «были сильно обеспокоены… в особенности господин де Куси, ибо его это сильно задевало». Положение Ангеррана было и в самом деле затруднительным: он должен был служить обоим монархам, вступившим в войну друг с другом; вассал, по словам Боне, обязан воевать за того феодала, которому он присягнул раньше, и послать вместо себя человека, который будет воевать за другого феодала – это было хитроумное, но затратное решение. Эдуард не смог уговорить де Куси бороться против собственного короля, но было ясно, что если он станет воевать за Францию, то большие владения Ангеррана как лорда Бедфорда будут конфискованы, а возможно, и земли Изабеллы.

Первым намерением Ангеррана было уехать, отправиться за габсбургским наследием – материнскими землями, находившимся за Юрой со швейцарской стороны Эльзаса; эти земли намеревались присвоить себе кузены де Куси, австрийские герцоги Альберт III и Леопольд III. На гербе де Куси 1369 года имеется щит, разделенный на четверти австрийским оружием, сделано это в той же манере, что и герб, который разделил французским оружием король Эдуард, давая знать тем самым о своих притязаниях на французскую корону. Фигурка на гербе, без лица, около двух дюймов в высоту, необычной позой отражает гордыню, которой дышит и девиз де Куси. В отличие от типичных гербов аристократов, на которых присутствовало изображение рыцаря, мчащегося с поднятым мечом на пущенном в галоп коне, рыцарь на гербе де Куси стоит неподвижно, на нем боевое облачение, забрало опущено, он суров и строг, в правой его руке меч, опущенный на землю, в левой руке – щит. Такая редко встречающаяся фигура означала регентство или королевское происхождение, и во времена де Куси ее изображение можно было увидеть на оружии герцогов Анжуйского, Беррийского и Бурбонского. Прямая неподвижная фигура в той или иной форме, иногда в шлеме со спускающимся на плечи плюмажем, оставалась на гербах де Куси на протяжении всей его жизни.

В сентябре 1369 года с небольшой свитой из рыцарей и смешанным отрядом воинов из Пикардии, Бретани и Нормандии де Куси въехал на имперскую территорию Эльзаса. Примерно в это же время Изабелла вернулась в Англию с дочерьми, то ли для того, чтобы защитить свои средства, то ли чтобы проститься с матерью, умиравшей в Виндзоре, а может, и по обеим этим причинам. Смерть доброй королевы Филиппы в августе 1369 года имела историческое значение, она заставила Фруассара вернуться во Францию, к французским покровителям (одним из которых был де Куси) и к французскому взгляду на развивающиеся события.

В Эльзасе де Куси заключил договор с графом Монбельяром на сумму в 21 000 франков, эти деньги понадобились ему для борьбы с Габсбургами. В обращении к жителям Страсбура и Кольмара он опроверг какие-либо враждебные намерения относительно этих городов и сообщил о своем праве на наследство. Как свидетельствуют факты, обращение де Куси было отвергнуто. Некоторые говорят, что австрийские герцоги переманили графа Монбельяра на свою сторону, другие утверждают, что 30 сентября Карл V срочно вызвал де Куси к себе – король хотел, чтобы Ангерран принял участие в войне против Англии. Де Куси, должно быть, объяснил королю причину, вынудившую его держать нейтралитет, во всяком случае, в следующие два года о нем ничего не слышно, за исключением единственной ссылки.

Эта ссылка находит де Куси в Праге. Судя по документу, датированному 14 января 1370 года, он послал 40 фунтов стерлингов из своих английских доходов сенешалю, канонику де Роберсару. Поездка в Прагу была естественным способом добиться императорского влияния на Габсбургов в деле о наследстве. Позже Фруассар поведает, что де Куси часто жаловался императору на нарушение своих прав, и тот признавал правоту Ангеррана, однако не мог «выдворить герцогов из Австрии, потому что они там находились под сильной вооруженной охраной».

После документального пробела длиною в двадцать два месяца мы наталкиваемся на письменное свидетельство, судя по которому де Куси находится в Савойе. Вместе со своим кузеном «зеленым графом» он выступал против нескончаемой толпы противников этого аристократа. В 1372–1373 годах они оба на службе у папы воевали против Висконти.

Со времен падения Римской империи и переезда папского престола в Авиньон в высококультурной Италии воцарился политический хаос. В итальянских городах процветали искусства и торговля, сельское хозяйство развивалось там быстрее, чем в других странах; итальянские банкиры наращивали капиталы и захватили финансовую монополию в Европе. Тем не менее борьба фракций не прекращалась: одни хотели усиления власти императора, другие боролись за ограничение власти императора в пользу папы. Стремясь навести в стране порядок, гвельфы и гибеллины превратили Италию в страну деспотов. Города-государства, некогда выступавшие за республиканскую автономию, стали жертвами Малатесты и Висконти, управлявшими по праву силы, а не по праву рождения. Угодливую по отношению к тиранам страну – за исключением Флоренции, а также Венеции, являвшейся независимой олигархией, – Данте сравнивал с распутницей и с рабыней. Ни один народ, кроме итальянцев, не говорил так много о создании и объединении государства и при этом ничего не делал.

Из-за подобной обстановки в Италии нашли применение своим навыкам иностранные кондотьеры. Они не были связаны вассальными обязательствами и служили за деньги, кормили их войны, потому-то бандиты и продлевали последние всеми способами, а страдало при этом несчастное население. Торговцам и пилигримам приходилось нанимать вооруженную охрану. По ночам люди крепко-накрепко запирали городские ворота. Настоятель монастыря возле Сиены переезжал в город по два и по три раза в году со всеми пожитками «из страха перед этими вольными ротами». На торговца из Флоренции, проходившего мимо захваченной горной деревни, напали бандиты, и, хотя он громко кричал, звал на помощь, и деревня его слышала, никто не осмелился прийти к нему на выручку.

И все же, пусть на дорогах творятся бесчинства, а нападения становятся в порядке вещей, жизнь идет своим чередом, так же неумолимо, как пробивается из-под земли трава. Крупные морские республики – Венеция и Генуя – по-прежнему везли в Европу грузы с Востока, сеть итальянских банков деловито вела свой невидимый бизнес, ткачи Флоренции, оружейники Милана, стеклодувы Венеции, ремесленники Тосканы по-прежнему занимались делом под красными черепичными крышами.

В середине XIV века авиньонское папство отчаянно пыталось сохранить здесь влияние. Управлять срединной Италией из другой страны было фактически невозможно. Ценой таких попыток стали череда жестоких войн, кровопролитие, резня, жесткое налогообложение, чужие, ненавистные правители и возрастание вражды к папству на его же территории.

Попытка отвоевать Папскую область наткнулась на экспансию Милана под предводительством Висконти. В 1350 году он захватил Болонью и грозил превратиться в доминирующую силу в Италии. Когда папским войскам удалось вернуть Болонью, рассвирепевший Бернабо Висконти принудил священника с вершины башни провозгласить анафему папе. Не считаясь с папским авторитетом, Висконти захватывал церковную собственность и заставил миланского архиепископа преклонить пред собой колени, он запретил пастве платить налоги и иметь какие-либо отношения с курией, отказался принимать в приходы на своей территории папских назначенцев, рвал и топтал папские послания. Когда в 1363 году Бернабо проигнорировал папский приказ явиться в Авиньон, где его должны были осудить за дебоширство, жестокость и «дьявольскую ненависть» к церкви, Урбан V предал еретика анафеме и попытался организовать против него крестовый поход. Итальянцы были враждебно настроены к Авиньону, им не нравилась алчность папства, его поглощенность земными заботами и то, что оно находится на французской земле. Италия считала Урбана орудием французов и не обращала внимания на его призывы.

Гийом де Гримуар родился в Лангедоке в благородной семье. Он был истинно верующим человеком, в прошлом бенедиктинским монахом; де Гримуар искренне хотел восстановить доверие к церкви и повысить папский авторитет. Урбан сократил многочисленные приходы, поднял образовательные стандарты для священников, принял строгие меры против ростовщичества, симонии и клерикального внебрачного сожительства; запретил в курии ношение обуви с загнутыми длинными носами… Все это не внушило к нему любви даже в коллегии кардиналов. Да он и не состоял в коллегии: когда его избрали понтификом, Гийом был всего лишь аббатом церкви Святого Виктора в Марселе. Его возвышение над кандидатами более высокого ранга, включая амбициозного Талейрана-Перигора, состоялось из-за неспособности кардиналов остановиться на выборе. Должно быть, Господь подсказал им удивительную мысль – выйти за пределы собственных рядов и подыскать другого человека. По словам Петрарки, обратившегося вновь к излюбленной теме, «только Святой Дух мог заставить кардиналов подавить ревность и тщеславие и открыть дорогу папе, пожелавшему вернуть папство в Рим».

Урбан намеревался сделать это после установления собственной власти над церковью Святого Петра. Горячее желание верующих вернуться в Рим было отражением их мечты очистить церковь. Если папа разделял это чувство, то он сознавал также, что возвращение – единственное средство управления курией, и понимал необходимость покончить с тем, что остальная Европа рассматривала как подчинение французам. Было ясно, что чем дольше папство остается в Авиньоне, тем слабее будет его авторитет и тем меньше престиж в Италии и Англии. Несмотря на решительные возражения кардиналов и сопротивление короля Франции, Урбан вознамерился вернуться.

В Италии Бернабо был не единственным врагом священников. Франческо Орделаффи, деспот Италии, так ответил на отлучение от церкви: по его распоряжению на базарной площади сожгли набитые соломой чучела кардиналов. Даже Флоренция, хотя и вступавшая время от времени в союз с папством из необходимости противостоять Милану, настроена была антиклерикально и соответственно относилась к папе. Флорентийский хронист Франко Саккетти оправдал Орделаффи, покалечившего священника, по причине того, что совершил он это не из алчности и было бы неплохо для общества, если бы со всеми священниками поступали подобным образом.

В Англии говорили: «Папа римский, может, и француз, зато Иисус англичанин». Англичане все с большей неприязнью относились к тому, что папа назначал иностранцев в английские приходы, в результате чего английские деньги убегали за рубеж. Желая независимости, англичане, сами того не сознавая, уже двигались к созданию англиканской церкви.

В апреле 1367 года Урбан начал великое переселение и отплыл из Марселя под вой кардиналов, которые, как говорят, кричали вслед: «Подлый папа! Безбожный брат! Куда он тащит своих сыновей?» – словно бы Урбан увозил их в ссылку, а не наоборот. Кардиналы не желали оставлять роскошь Авиньона и менять ее на ненадежный и разрушенный Рим, и потому поначалу всего пятеро человек отправились вместе с папой. Большая часть огромной административной структуры осталась в Авиньоне.

Первой остановкой Урбана был Ливорно, где папу вышел встречать Джованни Аньелло, «одиозный и властный» правитель, дож Пизы; сопровождал его сэр Джон Хоквуд и тысяча вооруженных солдат в блестящих доспехах. Увидев их, папа задрожал от страха и отказался сойти с корабля, посчитав это неблагоприятным знаком для возвращения в Вечный город.

Над возвращением папства в Рим витал злобный дух XIV столетия. Святой отец вступил в главный город христиан, к тому времени сильно разрушенный, только после того как собрал значительную армию и огромную свиту из итальянских аристократов. Рим зависел от бизнеса папского двора. В отличие от Флоренции или Венеции, торговля, на которую город мог бы опереться, шла ни шатко ни валко. В отсутствие папы город впал в нищету и хаос, население сократилось. До «Черной смерти» в городе проживали пятьдесят тысяч человек, а теперь осталось лишь двадцать тысяч. Классические памятники были разрушены землетрясениями или небрежением, да и вандалы постарались – расхитили камни; в покинутых церквях держали скот; на замусоренных улицах стояли зловонные лужи. Поэтов, таких как Данте и Петрарка, в Риме не было, не было и «непобедимого ученого», подобного Оккаму, не было университета, такого как в Париже и Болонье, не было процветающих мастерских художников и скульпторов. В Риме была одна известная святая, Бригитта Шведская, добрая ко всем, но при этом страстно разоблачавшая продажность церковной иерархии.

Когда в 1368 году в Ломбардию явился император для заключения союза с папой против Висконти, в том усмотрели доброе предзнаменование. Однако ничего из этих усилий не вышло: вражда и соперничество возобновились. В 1369 году старинная мечта объединения с Восточной церковью казалась почти достижимой: в это время император Византии Иоанн V Палеолог приехал к Урбану в Рим, и в соборе Святого Петра состоялась величественная церемония. Иоанн надеялся получить от Запада помощь против турок в обмен на воссоединение с Римской церковью, однако надежды не оправдались: церкви не смогли договориться о правилах культа.

Напуганный новыми мятежами в Папской области и скоплением отрядов Бернабо в Тоскане, Урбан, потеряв надежду, тайком вернулся в Авиньон. Бригитта Шведская в опустевшем Риме предрекла Урбану раннюю смерть за то, что папа предал мать церквей. Через два месяца, как и король Иоанн, он скончался от неизвестной болезни. Причиной тому, возможно, было отчаяние.