Текст книги "Ледобой"

Автор книги: Азамат Козаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Сёнге молча смотрел на Безрода. Синие глаза потемнели, сузились, челюсть заходила. Оттнир гордо откинул голову.

– Тебе не напугать меня. Плевать!

Безрод вернулся к Рядяше.

– Не ершись, дурак. Мне твой страх вовсе не нужен.

Сивый повел Рядяшу к выходу. На пороге обернулся, ощерился, бросил с кривой ухмылкой.

– Собирайся с духом, оттнир.

В дружинной избе Безрод уложил Рядяшу на ложе. Совсем обессилел. Ничего, обойдется. Длинная дорога начинается с первого шага. Все понимает, не впервой. Да и сам устал. Сивый ухмыльнулся. Когда ранен, льняная повязка обнимает крепче и нежнее жены, унимает кровь, убаюкивает. Разве не накормит. Впрочем, когда порублен, есть не хочется.

Несколько раз на пороге дружинной избы Безрод нос к носу столкнулся с Корягой. Млеч выжил. Отводил глаза и хмурился. Сивый всегда первый давал дорогу, пристально смотрел вослед и мрачнел. Коряга упорно не заговаривал, глядел в сторону и однажды, когда Безрод замешкался на пороге, просто отпихнул с пути. Сивый, ровно окаменел, вымерз… но потом лишь равнодушно усмехнулся. Прошел в избу и огляделся. Дергунь улыбался, Взмет щерился, Гривач и Остряжь смеялись, как умалишенные. Смеялись, хоть и трудно было смеяться. Гривач так и вовсе закашлялся, жилы на шее вздулись, того и гляди лопнут. Стюжень глядел на все одним глазом и хмурился. Рядяша хотел встать, да рты дуракам позакрывать, но, в конце концов, махнул рукой. Не с ранеными же воевать. Старый ворожец поманил Безрода пальцем.

– Не серчай. Пустое, – шептал Стюжень. – Проживется – перемелется, перемелется – ветром развеется…

Сивый согласно кивал, но отворачивался и мрачно кусал губу. Все верно говорит старик, но отчего-то внутри завьюжило, застудило пуще прежнего. Проживется – перемелется, перемелется – ветром развеется… Который день на счету, но отчего-то не проживается и не мелется. Коряга волком глядит, не подойдет и руки не подаст. И уже не поймешь в чем дело, на самом деле не верит, или себя никак не переборет.

– Вам делить нечего. Нечего! – Но в голосе старого так изрядно горчило, будто понимал, что впустую увещевает. А в глазах Безрода столько стужи разлилось, что стало яснее ясного, чему быть – того не миновать.

– Молчу. И слова не сказал, – буркнул Сивый.

Стюжень вдруг замолчал, отвернулся и уткнулся в изголовье. Слова бесполезны.

– В долг не просил, а если должен – возвращаю. – Прошептал Безрод.

День проходил за днем, седмица текла за седмицей. Безрод привел в губу те десять кораблей, что спрятали в укромной заводи. Отвада сам встречал на берегу ладейный поезд. Сивый первым сошел на берег, и хотел того или нет, попал прямиком в медвежьи объятия князя. Вырываться не стал, но обнял холодно, без души. Пристань огласилась криком, горожане ликовали, бросали в воздух шапки. Как будто все по-прежнему: княжич, победа, удача! Сивый спрятал лицо на груди Отвады, чтобы люди не видели тоскливых глаз, а народ пуще прежнего зашумел. Даже сам почувствовал, как застучало в груди князя. Отвада шевельнутся не смел, боялся спугнуть хрупкое счастье.

– Жалую воеводе Безроду две ладьи из десяти со всем содержимым! – крикнул Отвада на всю пристань.

Сивый только ухмыльнулся. Ишь ты! Воевода Безрод! Весьма кстати. Только проснется солнце после зимнего сна, тут и придет время уходить. И уже есть на чем.

– Укажи рукой, которые из десяти?

Сивый равнодушно махнул на две первые ладьи.

– Быть посему! – заревел Отвада.

Дружный крик улетел в море, шапки полетели вверх, и во всеобщем реве звенел тонкий голосок Тычка. Безрод поднял глаза и увидел ту девицу, что хотела приютить, за ранами ухаживать. Она стояла в толпе, и синие глаза счастливо блестели. Ее обнимал боярин Чаян, теплее укутывал. Те же носы, только Чаянов бит-перебит, те же синие глаза, только боярские мечной сизью отливают. Соломенные брови красавицы, изогнулись над ресницами, будто луки, губы пунцовели, морозный румянец горел на щеках, ровно снегириные грудки. Безрод и Чаяновна встретились глазами, короткое мгновение гляделись, и боярышня отвернулась. Сивый только ухмыльнулся.

Глава 9
Каждому свое

Отвада запретил править торжества, пока не встанет последний раненый. Но очень скоро он поднимется, и город закатит пир горой. Вынесут из подвалов заветные бочата, забьют скотину, напекут пирогов, и небесам станет жарко, когда победители запоют и запляшут. Чужак чужаком слонялся Безрод по городу. От всей дружины осталось девятнадцать бойцов, Стюжень ворожец не в счет. Хорошо воинство! Сивый слонялся по улицам, сидел на заднем дворе и лишь ратными забавами не пренебрегал. Часто поднимался на свои ладьи, мерил шагами от носа до кормы и думал о своем. Как понесут корабли по морю к неведомому счастью, пусть только птица удачи хвостом махнет, пусть только блеснет золотым пером! Ничего не оставлял он в этом городе, а забирал многое. Забирал злую память, забирал страшную боль, людскую ненависть и… честь вести дружинных на смерть. Дорогого стоит.

– Останься. Сыном тебя считаю. Уйдешь – снова осиротею, – глухо бубнил Отвада.

Князь глядел на Безрода и наглядеться не мог. Даже время начал назад считать. Может быть, тридцать с лишком лет назад собственная жена разродилась мальчишкой, и что-то плохое сталось? В те годы как раз и ходил походами на полдень. Мог и не узнать. И теперь вызнай правду у покойницы, что стряслось, как сын пропал? Даже девок теремных от той поры не осталось, одна Говоруня зажилась на этом свете, да что толку от старой? Совсем из ума выжила.

– Какой из меня сын? – глухо обронил Безрод. – Мрачен, холоден, лицом страшен. Ни любви от меня, ни тепла, ни ласки.

– То моя печаль, – уговаривал за вечерней трапезой Отвада. – Стоит посмотреть на тебя, так снова себя отцом чувствую.

Безрод мрачно смотрел на князя. Занеможет душой, ослабеет, долго ли Темного ждать? Ничего не сказал, только молча зыркнул из-под бровей по сторонам. На бояр, на воевод, на дорогих гостей.

Как-то утром, впервые после сечи, Безрод вывел Стюженя во двор. Едва дружинные заметили старого ворожца, будто летняя гроза прогремела – заорали так, что весь терем на уши встал. Раньше никто не видел старика в битве, и теперь люди не знали, кого в Стюжене больше: воя, который и теперь не всякому по зубам, или ворожца, которому мало что на свете не по силам.

Оба сели на заднем дворе и обратили взоры на море. Хмурое и серое оно сурово катило волны на берег.

– Почему одинцом по свету маешься, ровно перекати поле, почему от своего угла бежишь?

Сивый разгреб снег, нашел жухлую травинку, сунул в зубы.

– Какой с дурака спрос?

– Ох, темнишь Сивый!

– И то верно! Темного сломал, а и сам будто Темный. Иной прозрачен, ровно лед на реке, нутро видно до печенок, и жизнь кругом такая же – ясная и понятная. А у меня все не как у людей.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Боятся меня бабы, словно проруби – сунут ногу в водуяснее ясного и назад. Одна чуть рассудка не лишилась. Месяц только и продержалась.

– Бил?

– Пальцем не трогал. А только душило ее что-то. Чахла, будто от хвори, в глаза смотреть перестала, дичиться начала. Сложно все, старик.

– В глаза, говоришь, не глядела?

– Боялась. Говорила, пусто там и холодно, ни конца, ни края, заглядишься – памяти лишишься. Пропадешь, сгинешь, вымерзнешь… Как посмотрит на меня – у самой глаза столбенеют.

– Бобыли мы с тобой. Я старый, ты молодой. И что теперь?

– Ничего. Одно понял – не всякая со мной выдержит. А где искать ее, как понять, что это она – не знаю. Ищи свищи. Вот настанет весна, уйду за море. Еще осенью хотел, да не успел.

– Тебя здесь многие вспоминать будут.

– Да уж! – Безрод криво усмехнулся. – Поди, лежит еще в кустах у Вороньей Головы тот мешочек с галькой.

Сидели на бревне старик и молодец и глядели на губу, один прожил тяжелую жизнь, второй и до середины не добрался.

– Отвада зовет остаться. Сыном называет.

– Ну и оставайся!

Безрод покачал головой. Нет.

– Значит, жди беды. – Стюжень тряхнул головой. – Погиб Расшибец – Отвада приютил Темного. Уйдешь ты, придет еще один злой дух.

Сивый молчал. Только кивал.

К середине зимы поднялся с ложа последний раненый. Друг на друга попали два праздника: середины зимы и победных торжеств. И небесам действительно стало жарко. Гуляли во всех углах боянской стороны. Играли песни, плясали, водили хороводы, гусли и дуды не смолкали. Отвада взял Безрода в плен, и не отпускал от себя ни на шаг. А как Сивый всех перепевал-переплясывал, глаза князя заволакивало слезой радости. В кои веки не одно девичье сердце заходилось тревожным стуком, когда рядом водил пляску воевода застенной дружины. Слушая Безрода, не одна пара девичьих и бабьих глаз слезно затуманивалась. И рубцы на лице уже не пугали, девки шепотом перевирали друг другу страшные истории про жуткие давнишние раны. Дескать, и не шрамы это вовсе, а отметины, которые наложил страшный ворожец. Вон, даже Стюженю злые чары не по силам. Девки и вдовицы помоложе вставали в пляс против Безрода, ног не жалели. Но Сивый извел всех плясуний, ни одна не выстояла.

Последняя поединщица, вдовая Вишеня, молодая баба, потерявшая мужа три года назад, держалась до последнего. Упрямо стиснув зубы, плясала, пока могла. Но яркие зеленые глаза все-таки поблекли, Вишеня сбила дыхание, ноги подогнулись, и она рухнула бы, как подкошенная, не подхвати Сивый на руки. Усадил на лавку, поднес воды. Вишеня долго не хотела сдаваться, не отводила взгляда, дышала и не могла надышаться. Парни вслед за Безродом пошли в пляс, ровно в битву. Только воевали нынче не оттнира – девок, а такой это противник, который непременно должен запросить пощады. А воевода на то и воевода, что всегда и везде первый. За таким хоть в сечу, хоть в веселье!

Доплясывали при светочах. Долго ждали, а теперь остановиться не могли. Того и гляди, рухнут без сил. Вои постарше и то костями гремели, не удержались.

Вишеня отдышалась на лавке, в полутьме влажно блеснули усталостью зеленые глаза. Вдовица без боязни поймала взгляд Безрода и почему-то не отвернулась. Крепко сжала его ладонь, и, еле слышно постанывая, тяжело поднялась. По стенке, не выпуская руки Безрода из крепких пальцев, пошла к порогу. Сивый усмехнулся. В сенцах вдовица забрала свой полушубок, а когда вышли на мороз, Безрод только и спросил:

– Куда?

– В гончарный конец, – выдохнула Вишеня глубоким грудным голосом.

Ее черный вдовий покров, расшитый серебряным узором, мерцал, ровно звезды на чистом ночном небе. Даже рукавиц не надела.

Миновали шорный конец, усмарский, бондарский, а когда вошли в гончарный, Вишеня подвела к дому с расписными ставенками и веселым коньком на крыше. Мочальная грива колыхалась на слабом ветру, будто настоящая. Двор как двор, баня, работная клеть, под навесом сложена поленница, рядом стоит колода, в которую по-хозяйски всажен колун.

– Пришли. – От шепота Вишени у Безрода по спине мурашки поползли, а сердце подхватилось, ровно олень, поднятый с лежки.

– Нет, светец не зажигай, – остановил Сивый хозяйку. – Маслянки хватит.

– Пусть будет маслянка. – Вдовица усадила Безрода на лавку, разула, сложила сапоги под лавку, а Безрод глядел на нее сверху вниз, и нежданное-негаданное тепло растекалось по душе. Сама устала, а все равно суетится, снедь собирает. Из подвала принесла холодного пива, пахучего разносола, мяса, рыбы. Только поставила все на стол, унеслась баню топить.

Сивый сидел и ждал. И хороводом, друг за другом плыли в памяти отчего-то не девицы-красавицы из прошлой жизни – чего только не случалось в походах – а дома, где чувствовал себя уютно и тепло. Вот как теперь. Немного вышло за всю жизнь, сосчитать просто. Хватит пальцев одной руки.

– Истопила. – Такой голос, идущий прямо из души, можно слушать и слушать. Глубокий. Будь этот голос пропастью, дно оказалось бы очень далеко. – Хоть не у реки, зато снега полно.

Сивый подхватил кувшин с холодным пивом и взял хозяйку за руку. Она не упиралась и вовсе не боялась Безрода. А чего бояться? О Сивом по всему городу легенды ходят, чужого никогда не возьмет.

Света в бане было немного. Сивый сунул кувшин молчаливой Вишене, разоблачился и прошел в парную. Разлегся на лавке и спрятал лицо в руки. Времени прошло – бабе унять сердцебиение, неспешно разоблачиться, постоять под дверью и взяться за ручку. Со скрипнувшей дверью, разметав облака пара, внутрь проникло дыхание зимы. Безрод не видел Вишени, лежал на животе, но тихий вздох ужаса услышал. Усмехнулся. Понятное дело, жутко. Наверное, стоит, зажав рот ладонью. Как еще не уронила кувшин?

– Чего замерла?

– Страшный ты.

Сивый не ответил, лишь усмехнулся. Вишеня поставила кувшин, подошла ближе и осторожно взяла Безрода в руки. Мяла, как гончар мнет глину, обдавала паром, умягчала медом, хлестала веником, обливала горячей водой. С ранами обошлась очень бережно. Распарила до того, что капни на Безрода холодной водой – обратилась бы в пар, ровно от каменки. А как выскочил Сивый во двор, да как пал в снег лицом – думал, уснет от блаженства, воспарит, словно невесомая птаха. Все тяготы остались в бане, водою смытые, веничком сбитые.

Будто на крыльях, Сивый вернулся в баню. Вишеня сидела на лавке спиною к порогу, перебросив толстенную косу на грудь. Едва услышала стук двери, едва дохнуло стужей – напряглась. Статная, крепкая, узкая в поясе и крутая в боках.

– Словно к жизни вернула, хозяюшка. – Безрод усмехнулся и положил руки на белые плечи. – Стал чисто малец беспечный, а не боец увечный. По добру и счет, а только пока не зардеешься, как утренняя заря, не выпущу.

Вишеня лишь кивнула.

Сивый мял белое тело, как мнет усмарь тонкую телячью кожу, сильно, но осторожно, обдавал попеременно горячей водой и студеной, поддал пива на каменку, дабы пар захмелил.

– Я виноват, – усмехнулся Безрод. Вишеня стесала ноги до кровавых пузырей. Сивый обдал пяточки пивом, обмазал медом. – Мои ступни крепки, словно камни, сапоги не держат, не угнаться тебе за мной.

– Давно так не плясала, ровно в девки вернулась. – Этот голос можно есть вместо снеди и будешь сыт, можно пить вместо пива и станешь хмелен.

Безрод вынес вдовицу во двор и бросил в снег, розовую на белое, тонко забросал снегом и рухнул рядом. Лежал и смотрел, как тает снег на впалом животе, обращаясь в капельки, как стекает с высокой, полной груди, как растекается с бедер. Вишеня глядела полуприкрытыми глазами в ясное небо, на звезды и улыбалась чему-то своему. А когда снег на коже растаял, Безрод укутал «снежную бабу» в овчинную верховку и унес в дом. Вернулся в баню, поддал пару, оставил новый веник, занес полную кадь свежего снега топиться и, выходя, поклонился бане в пояс. Весело трескнула печь.

Вечеряли оба легкие и чистые, хотя после княжеского пира куда уж наедаться? От Вишениных медов, настоянных на малине и полыни, делалось чудо как хорошо.

– Чем живешь?

Вишеня усмехнулась.

– А гончарю.

– Ты?

Она кивнула.

– Я.

Сивый припал к чаше, сделанной в виде ладьи, и поверх резного бока неотрывно глядел на гончаровну. Вишеня потупилась. Так вот почему руки, что мяли в бане, были крепки и царапали мозольками. Так же мастерица месит глину, лепит кувшины, миски, братины, сулейки, мучницы.

– У мужа покойного переняла, пусть ему будет привольно в мастеровых клетях Успея. Глядела из-за плеча, что-то и сам поручал, всякую мелочь вылепить. А как одна осталась, тут живот к хребту и прилип. Отощала, пока не выучилась. Запас глины остался, вот и лепила днями и ночами.

– А чего замуж снова не пошла?

Вишеня улыбнулась.

– Тебя ждала.

– Ну, вот он я.

Она отвернулась.

– Не пьешь. Или меды не по вкусу?

– Чудные меды. – Сивый залпом осушил чашу. – Да и рассказчик хорош.

– Да, почитай, уже все рассказала. Звали замуж, да не пошла. То не по нраву, другое, третье. Выдавать уже некому, одна я, сирота. Может быть, и выйду еще. А пока сама себе голова, леплю да на торг несу.

– И берут?

– Берут. Давеча у князя ты из братины пил. Моя.

– У князя?

– Да.

– Та, что по кругу изукрашена оленями и стрелами?

– Она.

– Руки – золото.

Вишеня подняла на Безрода глаза, и улыбка сошла с губ. Погасла одна маслянка, и глаза гончаровны враз потеряли цвет, заблистали из тени двумя звездами.

– Твоими бы устами…

Сивый слушал ее голос, а внутри все ухало, будто в пропасть падал. Глубокий голос, дна не видать.

– Чего молчишь, застенок?

– Говори. Тебя слушаю. Хмелею, будто с медов.

– Всего ли хватает?

– Жаловаться не на что.

Погасла вторая маслянка и как будто сама темнота обрела этот голос, грудной, волнительный, чарующий.

– Запалить еще?

Безрода со всех сторон объяла мгла.

– Нет, – прошелестел Сивый.

Вишеня любила отчаянно, горячо, своим жаром спекала в головешку, грозилась вовсе сжечь, и не могла любовью наесться. Не могла отдать ее всю, сама стала как яма, отдавала много – становилось еще больше. Безрод, как великая стужа, без остатка пожирал ее жар и не мог согреться. Вишеня горела, ровно солнце, и не было конца ее пламени. Гляделась в синие, бездонные глаза, но даже во мгле они зияли мутными провалами. Вишеню будто в пропасть затягивало, голова кругом шла, грозилась вовсе укатиться. Гончаровна щедрыми горстями бросала тепло в озябшую душу Безрода и была ненасытна, отдаваясь… Заснули только к утру.

Встали поздно. За столом не глядели друг на друга. Вишеня не поднимала глаз, но если бы подняла, светлее стало в горнице.

– Слыхала, по весне морем налаживаешься.

– Уйду, – буркнул Сивый.

– А замуж взял бы?

Сивый нахмурился.

– А пошла бы?

Вишеня грустно взглянула.

– Пошла бы за тебя, да не смогу! Надорвусь. Ровно в тени ходишь, ровно в стужу неодетый бродишь. Обогреть хочу, да сама мерзну. Гляжу в глаза и будто внутрь проваливаюсь. Страшно мне. И зябко, и трясет всю. Хоть вовсе в глаза не глядись. А разве это жизнь? Давеча голодна была, потому и перемогла. Но надолго меня не хватит. Высохну. От тени шарахаться начну. Страшно.

Вдовица отвела глаза, а Сивый ощерился горькой улыбкой. В бабе два мира клином сходятся, она по кромке ходит, оба мира душой чувствует. Эта хоть сразу поняла, не стала мучить ни себя, ни его. Не девка, пожила на свете.

– На «нет» и суда нет.

– Дни мечу отдай, а ночи мне, – жарко шепнула Вишеня. – Урву у доли немного счастья, пока не снялся в дорогу.

Безрод уходил в терем, крепко задумавшись. Нет, не в этом доме поселится счастье, пахнущее молоком. Не здесь. Да и есть ли вообще такой дом?

Пленных оттниров, тех, что отошли от ран, князь озаботил. Город разжился ладьями за эту войну, и полуночники ставили для них сараи. Остаток зимы быстроходные граппры должны простоять в сухом месте. Сёнге махал топором чернее тучи, несколько раз подмечал Безрода, глядящего издалека, и угрюмо отворачивался. Рыжий оттнир лишь крепче сжимал челюсти и ругался вполголоса, Злобог бы побрал этого живучего бояна. Сивый кривился. Зима на лето повернулась. Немного осталось до того, как уснут на море злые зимние ветры, и откроются пути. Тогда и станет можно бросить ветер в паруса. Парни начали помалу нагружать себя ратными заботами, дружина пополнилась новичками. Вспомнили про мешки у Вороньей Головы. Безрод выбежал с остальными. Рядяша морщил нос, глядя, как он воюет с огромным мешком, отворачивался, кряхтел, и однажды не выдержал.

– Судом суди, мечом секи, не позорь! Дай половину ссыплю! Велик вырос, да и дурак вымахал немалый!

Безрод взглянул в повинные глаза Рядяши и кивнул.

– Пяток горстей сбрось.

– Чьих горстей? Моих?

Сивый усмехнулся. Рядяшина горсть чару заполнит.

– Твоих. Сам сыпал, сам отсыпай.

– Мигом, воевода!

Бегать по снегу тяжело. Бежали, будто по колено в воде, и даже не бежали, а размашисто шли. Каждый день снег заваливал тропинку, и кто-то каждое утро, чисто олений вожак, шел первым, торя дорожку. Так и сменялись. Хорошо было идти за Рядяшей, за Моряем, за Неслухами. За ними оставался торный путь, ровно от саней, широкий, удобный. И теперь прыгали со скалы, только не плыли на тот берег. Почти сразу выходили. Те, кто с Безродом ходили за стену, всякий раз морщились. Вспоминали заплыв по студеному морю. Но ничего, прыгали.

Несколько раз Коряга, пыша злобой, делал Безроду подножки. Однажды просто столкнул со скалы в спину. Сивый мрачнел день ото дня.

– А чего я хотел? – криво ухмыляясь, бросил Безрод Стюженю на заднем дворе. – Наймит я.

– Зря ты так. – Старик огладил бороду.

– Нет, не зря. – Сивый правил меч бычьей кожей. – Я не дружинный – чужой и по весне уйду. Млечи кровь проливали за родной дом. А я? За себя, за свою жизнь старался. И кто я после этого? Наймит и есть. Повоевал, получи награду – собственную жизнь. Одного хочу – спокойно уйти.

Стюжень чему-то тоскливо улыбнулся. Не дадут млечи уйти спокойно. Чему быть, того не миновать.

Безрод еще дважды невзначай встречал ту девицу, которую на берегу укутывал боярин Чаян. Это она тогда заразительно смеялась и горько поглядывала в их сторону. Потом нарочно искал Чаяновну, приглядывался да высматривал. И однажды, дав крюк и проходя мимо хором боярина, забрел во двор и попросил напиться. Отослал слуг, захотел испить из рук самой боярышни. Вышла Зарянка, подала в ковше воды. Спросила:

– А не студено ли?

– В самый раз. – От ледяной воды ломило зубы, но вода была очень вкусна.

– Жадно пьешь.

– Так и жажда велика.

Сивый глядел на Чаяновну поверх ковша. Глаза глубокие, синие, в них душа плещется, живая, бездонная.

– Выйди вечером, красавица. Ждать буду.

– Я слыхала, ты с бабой теперь, воевода. Неужели одной мало? – Зарянка хитро сощурилась.

– А ты баб моих не считай. – Сивый незлобиво оскалился. – За себя отвечай.

Она долго смотрела на Безрода и кусала губу. Потом кивнула и ускакала в дом, а Сивый ушел в дружинную избу, снова ставшую просторной.

Как стемнело, Зарянка вышла за батюшкины ворота. Сивый уже поджидал. Боярышня сторожко ощупывала взглядом воеводу засадной сотни, что еще Безрод придумал? Неужели обхаживать вознамерился?

– Ну? Говори, вой.

– Не здесь. Слова мерзнут.

– А в беседне у нас бывал?

– Нет. Веди. – Безрод ухмыльнулся. Там девок много, ей будет спокойнее.

Все разговоры замерли, когда отворилась дверь и внутрь, отряхиваясь от снега, вошли Зарянка и Безрод. Так всегда бывает, люди с любопытством обрывают разговоры и ждут, кто же войдет. Потом смешки и треп вспыхивают с новой силой. Дружинные, свободные от службы, занимались важным делом – переплясывали девок, смех и шутки витали под потолком, и самыми старыми были тут, пожалуй, Сивый да Коряга. Млеч недовольно покосился на Безрода, едва тот вошел, расстарался, повел пляску близ порога, и когда Сивый проходил мимо, пихнул, что было сил. Безрод в последний миг спохватился, напрягся, и столкновение вышло очень громким, словно два барана стукнулись лбами. Пляска замерла, напряжение в беседне сгустилось такое, хоть топор вешай. Млеч криво улыбался, Безрод и глазом не повел. Мрачно оглянулся и пошел в самый дальний угол.

– За что он так?

– Не знаю. – Сивый сел на лавку, покосился на ехидных млечей.

– Злые они.

– Все потеряешь, не так обозлишься.

– Чего звал?

Безрод поднял на Зарянку колючие глаза.

– Сколько тебе лет, красавица?

– Все мои. За тем звал?

– Почему замуж не идешь?

– Не зовут.

– Плохо врешь.

– Тебя это не касается! Взять решил? – Она вскочила.

Сивый за руку усадил строптивицу.

– Не ершись.

– Чего надо?

– Всю душу себе порвала. Сохнешь, а и слова не говоришь. Дура, девка.

Зарянка испуганно отпрянула. Колдун! Как есть колдун! В самое нутро глядит, все видит по самое донышко.

– Если помогу открыться – пойдешь за него?

Чаяновна с надеждой подалась вперед, глаза распахнула, руками прикрыла рот. Поможет воевода?

– А возьмет?

Безрод усмехнулся, тряхнул сивым чубом.

– Я бы взял.

– Так за тебя и пошла! – Зарянка ехидно скривилась. Потом задумалась. – А как узнал?

Безрод отвернулся. Как, как… По счастью в глазах, по тоске в губах. Только слепой не увидит.

– Я пойду спляшу? – Ее глаза вспыхнули надеждой.

– Иди.

Боярышня, ровно козочка, подскочила с лавки, прыгнула в кружок, и всем парням стало жарко, как будто в самой середке хоровода взошло солнце. Весело смеялась, а смеялась – чисто колокольцы переливаются, глаза искры метали, того и гляди, что-нибудь подпалит. Вертелась, не одного ухаря перевертела. Сивый усмехнулся, встал и бочком, по стенке, пошел к выходу. Совсем было вышел, но кто-то влетел в спину и так пихнул, что Безрод отлетел к самой двери. Сзади раздался злорадный смешок. Сивый повернулся. Пляска прекратилась, девки стояли, испуганно зажав рты ладошками, парни напряглись. Коряга и Взмет стояли, уперев руки в боки, и дерзко лыбились. Безрод мрачно ухмыльнулся, оглядел обоих и молча вышел. Даже за дверью был слышен смех млечей. Сивый скрипнул зубами, почерпнул снега и залепил им все лицо, дабы остыть…

Отвада обнял, ровно сына. Усадил, сам чару налил, поднес. Безрод криво усмехнулся. Принесла нелегкая прямо к трапезе. Кругом родовитые да именитые, глядят, как волки на ягня. Сивый осушил чару, почетным пленником просидел рядом с князем всю трапезу, а потом заперся с Отвадой в думной.

– Молод ты еще, князь. Хватит горе-злосчастье мыкать.

– К чему ведешь, сынок?

– Если за сына почитаешь, слушайся будто сына.

– К чему клонишь?

– Девка есть одна. Сама ровно лебедь выступает, глаза – как небо летом, коса русая, чисто ржаной сноп.

– Складно поешь, сынок!

Безрод согнал с губ улыбку.

– Любит – усыхает.

– Так женись!

Сивый ухмыльнулся.

– Тебя любит.

Отвада замер, прищурил глаза, колко взглянул на Безрода.

– Играешь? Не то время.

– Не до игр. – Сивый посерьезнел. – Довольно прятаться. Молод еще. Девка с ума сходит. Пойдут еще свои сыновья. На руках станешь баюкать, на шее катать.

Отвада медленно покачал головой. Безрод ухмыльнулся.

– Поздно уже, князь. Просватал ты нынче девку у отца. Сам там был, мед хмельной пил.

– Я? Просватал?

– Ты. Такими мужьями не бросаются. Быть свадьбе.

Отвада сгреб Безрода за ворот.

– Что творишь, паскудник? Глумиться удумал?

– Или не сын я тебе, батюшка? – Сивый ухмыльнулся. – Неужели бить будешь?

Отвада весь трясся от злости, глыбой навис над Безродом.

– Кто просватал?

– Стюжень, Перегуж и я.

Слова застревали в горле князя, он только сопел да клокотал, чисто кипяток в котле.

– Чего ж не спросишь, кого просватал?

– И кого? – проревел Отвада.

– А Зарянку, Чаянову дочь. Детки от нее чудные пойдут. Девка в самом соку!

– Много взял на себя, мальчиш-шка! – Отвада, побелев от ярости, рычал Безроду в лицо. Сивый отпрянул. Страшен князь в гневе. – Ишь, заботливый нашелся! Твоя задумка?

– Не дам родителю помереть заживо! – Сивый ухмыльнулся и дурашливо протянул руки. – Для того ли в сече выжил, чтобы в мирной жизни зачахнуть?

Князь отпустил Безрода, устало опустился на скамью.

– Шут гороховый! Нынче же растолкую Чаяну…

– Поздно, князь. Город ликует. Да и боярин обидится.

– Бестолочь! Все трое бестолочи! – Князь взвился со скамьи, сжав пальцы в кулаки.

– Не везло тебе до сих пор с сыновьями, князь. – Безрод усмехнулся. – Дадут боги, отныне завезет.

– Мальчиш-шка!

– А рука у нее тонкая, белая. Когда поднесли договорное колечко, девка зарделась, чисто рассветная заря, а когда надела, засияла, ровно луна средь бела дня, – усмехаясь, рассказывал Безрод.

– Во-о-он! – Отвада с ревом выпростал руку к двери.

Сивый равнодушно пожал плечами и вышел. А когда дверь думной за ним закрылась, по всему терему разлетелся зычный, раскатистый смех и полилась песня: Ой, вы девушки невестушки, ой вы, белые лебедушки…

На собственной свадьбе князь сидел мрачный, насупленный и гневливо зыркал по сторонам. Сивый восседал в самом конце стола и усмехался. Дабы испепелить грозным взглядом Безрода, Отваде пришлось бы отвернуться от невесты и долго искать «сына» в ряду бояр и прочих высоких гостей. Не видимый князем, Сивый тонко усмехался. Зарянка сидела сама не своя. Дышала через раз, от волнения икота напала, хорошо лица невесты никто не видел. Слуги настежь распахнули княжий терем, и за несколько дней весь город перебывал на свадьбе Отвады и Чаяновны. Всякий стоящий на ногах пригубил чарочку во здравие мужа и жены.

Безрод пил за счастье князя и новоиспеченной княжны от всей души, но едва видел млечей, незаметно исчезал. Уходил на задний двор и долго смотрел на небо, вечернее, утреннее, полуденное.

– Помнишь, говорил, будто вместо сына тебе Отвада?

– Помню. – Стюженя хмель не брал. Сидел на бревне на заднем дворе так же рассудителен и спокоен.

– Вот и вышло, что сына женил. Ухватил за чуб и отчей рукой на путь наставил.

– Вышло. – Старик улыбнулся. – А помнишь, я говорил, что ты князю нужнее, чем он тебе?

– Помню.

– Вот и по-моему вышло.

– А чуешь, старик, весной пахнет? – Сивый потянул носом пролетающий ветерок.

– Что такое?

– Не знаю. Так лишь по весне пахнет.

– С первыми птицами снимешься?

– Да.

Стюжень замолчал. Глядел в дали дальние и видел то, что другим углядеть не под силу.

– Иди уж, Отвада, наверное, тебя ищет. Там один Перегуж весь гнев на себя принимает. Подсоби воеводе, отведи грозу.

Сивый усмехнулся.

– Ты заметил, ночь прошла, и князь как будто помягчел? Глядит кругом, ровно кот, натаскавший рыбы. Интересно, в чем тут дело? – младший сват хитро покосился на ворожца.

– Пошел, пошел! – Верховный погнал Безрода клюкой и вдогонку бросил. – А дело в том, что кот и впрямь на рыбку попал!

Сивый пошел было прочь и вдруг замер на полушаге с поднятой ногой. Повернулся.

– Ну, чего встал, ровно столб?

Безрод хитро взглянул на Стюженя, а старик, будто наперед знал, что тот скажет.

– А давай и тебя женим, Стюжень? – Безрод почесал затылок. – Девку найдем покрасивее. Котов много, а рыбы еще больше.

Стюжень укоризненно покачал головой, хотел было ответить, но заметил дворню в углу. Поманил Безрода пальцем.

– Наклонись. Ухо дай.

Сивый наклонился, и пока слушал, усмешка тронула губы.

– А ты к палке привяжи!

– Я вот те дам, палкой! – старик огрел Безрода клюкой. Сивый резво отпрыгнул и убежал в терем, разливая по дороге зычный смех. Стюжень усмехнулся, огладил бороду и усы, сложил огромные руки на клюке. Хотел принять степенный вид, но не получилось. Прорвало старика, полез из груди смех, и на заднем дворе будто гром загремел посреди зимы. Дворня аж присела от испуга.

Как ни бегал – вот она судьба, стоит в двери, руки на груди скрестила, от медов не хмельная, а лишь злая. Стоит Коряга ухмыляется. Не берет млеча хмель, бурлит в душе, выхода ищет. Сивый, как вылетел из-за угла дружинной избы, так и расплескался о порог, ровно волна об утес. Пела в душе вешняя птица и улетела, остались только мрак да холод. Какое-то время молча стояли один против другого, Безрод мрачно ухмылялся, млеч наливался краской злобы. Наконец Сивый развернулся и зашагал прочь. Только не сегодня. Сегодня свадьба. И завтра свадьба, и послезавтра.