444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айви Ровэн » Двери весны (СИ) » Текст книги (страница 6)
Двери весны (СИ)
  • Текст добавлен: 7 марта 2018, 22:30

Текст книги "Двери весны (СИ)"


Автор книги: Айви Ровэн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

– И сама открыла путь, – кивнул я на раму. – А Герыч-то где?

– Он на игре, до завтра не вернется.

Это означало, что чинить раму должен я. И, еще раз подчеркнув, что я криворукий, все же взялся за дело, и к полуночи кое-как сделал.

Мы с Ритой не поссорились, хотя моя подростковая истерика в первую встречу вполне могла создать мне репутацию изрядного чудака на букву М, и удивляюсь, что не создала. Но нет, мы продолжали общаться в привате и даже в скайпе, правда – чатом, а не по видео. Основных тем было две: дворовые гномы и, как ни странно, моя сестра. Мир праху ее. Я рассказывал – Рита слушала. И вот в среду вечером мы встретились, чтобы посетить печальной памяти двор моего детства. Странно, что Рита шла на такие авантюры, странно, что я ее на них звал. А впрочем, нет. Наверно, если бы это были свидания, сталкинг по заброшенным дворам был бы неуместен. Но это была не влюбленность (ладно, пусть не в дочери, но в очень младшие сестры она мне годится), и даже не дружба, а что? Я бы не смог назвать. Смешно, но скорее всего это называется «общее дело». Встретились мы снова на ступенях кафетерия. Рита пришла с гитарой в чехле, объяснив, что потом идет на квартирник. И времени у нее очень мало, ну вот всего полчаса. Я, конечно, гитару понес, и через пятнадцать минут мы оказались во дворе. Ветер, солнце, полынь, пустота. Кажется, люди покинули эти дома, и здесь больше никто не живет. Но по лавке у подъезда важно расхаживал туда-сюда лоснящийся полосатый кот.

Мы прошли взад и вперед, обошли двор по периметру. Рита молчала, то и дело откидывая с лица волосы тонкой рукой в кожаном браслете. Она казалась настороженной, как будто кралась по следу зверя. Или сама заметала следы.

– Вот там была лавочка... И там мне казалось, что сестра ко мне приходит и разговаривает, – понизив голос, говорил я. – А за домом был палисадник бабушки. Она очень любила сад, раньше, в другом городе, в молодости, у нее был сад. Но тут у нас сада не было... Дачу родители снимали. И вот она устроила садик под окном. Я помню слова: дельфиниум, аквилегии, все такое. А под конец лета – золотые шары и вот такие мальвы.

– Знаю, выше вашего роста, – впервые за эту прогулку улыбнулась Рита. И снова стала сосредоточенной. – А где... с сестрой случилось это?

Я показал:

– Там, за домом, где сейчас стоянка. Когда я стал себя помнить, качелей уже не было. Их убрали сразу, как это все стряслось...

Мы обошли дом и увидели бурьян на месте бабушкиного садика.

– Ну что? Пойдем пить кофе? – спросил я.

Рита помотала головой.

– Нет, меня правда ждут, но знаете... выходите сегодня вечером в скайп. Ладно?

Она ушла, взяв гитару, а я остался за своим собственным бывшим домом. Я снова обошел его и оказался около своего бывшего подъезда. Сел на лавочку. Неужели опять явится призрак? Мне стало неуютно, тоскливо и тревожно. На лавке напротив сидела незнакомая женщина моих лет, с русыми волосами до плеч, расчесанными на прямой пробор, и рассеянно гладила кота. Из новых жильцов? Я, наверно, задержал на ней взгляд дольше, чем следовало, и она вопросительно улыбнулась.

– Я здесь раньше жил, вот шел мимо, и... – невнятно забормотал я. – А вы теперь, видимо, живете. Давно здесь не был...

– Да нет, – ответила дама. – Я тоже тут не живу и никогда не жила.

– В гости пришли? Тут как-то странно теперь с домофоном. Вернее, его нет, а есть ключи от двери у жильцов... Если заранее не созвониться, не попадешь. Вы позвоните вашим, к кому пришли. Вам ведь надо дверь открыть?

– Дверь... только не эту, – отозвалась тихо погруженная в себя дама. – Двери весны...

– Что? – я взвился, как ужаленный оводом буйвол. Даже кот вздрогнул и прижал уши.

– Н-ничего... – оторопела женщина. И, чуть помолчав, и, видимо, придя в себя от моего взрыва, спросила:

– А что?

– Двери весны, двери лета, врата зимы, портал осени... что еще бывает? – тихо спросил я.

– Да Господи, не знаю я, что бывает, – леди подняла брови. – Я, видимо, задумалась вслух, вот и все.

– А "двери весны" – это вы случайно, да, сказали? Просто так? Метафора? Стихи? – с надеждой спросил я.

Дама еле заметно качнула головой. Мол, ну что привязался.

– Вам что, это что-нибудь говорит? – спросила она.– Я сама эти слова придумала. То есть... это название. Я нигде его не встречала раньше. Оно просто придумалось.

– Я слышал другое – "двери лета". Ну и подумал, может, они связаны...

– А куда вели двери лета?

– Судя по тому, в каких обстоятельствах... то вели они в загробный мир. Поэтому я и так отреагировал.

– Это какая-то книга? – попыталась догадаться моя собеседница.

– Ну... наверно, – это был идеальный способ закончить разговор. Не буду же я рассказывать незнакомке всю мою историю. Но мне очень хотелось понять, откуда такое совпадение. Или, может быть, как раз у нее – выражение из книг, и я зря так заметался. Да и она не проявляет особого интереса. Для нее это не совпадение. Значит, мне показалось.

Я поднялся с лавки, сам чувствуя, как я тяжело и неуклюже это делаю.

– Ладно, я пойду, извините, хорошего дня, – сказал я.

– Хорошего дня, – женщина улыбнулась.

И когда я уже сделал несколько шагов, услышал в спину:

– Извините... постойте... на минуту. Вас случайно не Сергей зовут и вы случайно не из двора на Лобачевского? Такого... где горка.

В нашем районе теперь можно найти и несколько приличных кофеен, не только кафетерии с пластиковыми стаканчиками, которые потом можно выносить во дворы и там бросать. У нас стали появляться и очень уютные заведения, и мы с Ниной (так ее звали) пристроились в уголке одного из них. Кофейня столов на пять называлась «Чайная номер один», оба ее окна выходили в зеленый двор, на одном окне висела, видимо, еще с прошлой зимы имитация рождественской звезды из ИКЕА. Полочки на стенах украшены были вазочками с лавандой и вереском. Между нами стоял чайник с имбирным чаем, и у каждого – по чашке капучино.

– Она осталась ради вас, – сказала Нина. – Даже когда ушли все, оставались вы. И получилось, что... старшая сестра. Не могла вас оставить, когда у вас не все хорошо.

– У меня все хорошо, – соврал я неумело, но старательно. А впрочем, почему соврал? Чем у меня плохо? – И даже если бы было плохо все, – добавил я жестко. – Чем она могла бы мне помочь?

– Это не... как вы не понимаете! – серые глаза моей новой знакомой возмущенно сверкнули. – Когда есть близкие, это же не потому, не затем, чтобы они вот именно только помогали. Это же не волшебный помощник!

Я подумал, что лучше не иметь никаких близких, чем никаких близких, кроме призрака. Это еще тоскливее и хуже.

– У меня есть сын, – возразил я.

– Я думаю, – медленно сказала Нина, – что через поколения она бы стала для ваших потомков – ну, как белая дама, – она прищелкнула пальцами, вспоминая. – Белая дама Эллесов.

– Это кто такая будет?

– Это у Вальтера Скотта, такой малоизвестный роман, "Монастырь" называется. Там такая дева охраняла один род. Спасала их от инквизиции и все такое. Дело было в самом начале Реформации в Шотландии. По-моему, во времена Марии Тюдор, что ли...

– Я думал, Вальтер Скотт не писал фэнтези, – отозвался я.

– Ну вот, как видите, это и не фэнтези, а реальность.

– Понимаете... – я стал с трудом, ощупью, говорить, и чем больше я говорил, тем мне самому становилось яснее. – Раз уж на свете существует смерть, то в норме, в культуре раз и навсегда положено, чтобы те, кто ушел, и те, кто остался, больше не встречались. Не нами положено и неизвестно когда, очень давно. Это старше, чем грязь. Иначе это была бы другая история, другая культура, вообще другой мир, не наш. В нашем мире это так, разве нет? Разве не боялись с первобытных времен упырей, мертвецов, призраков? Недавно слышал песню про навь. Вот именно, боялись нави. Если бы нечего было бояться, если бы с призраком можно было дружить, как с живым, звать его пить чай... Можно очень любить человека, скучать, мечтать о встрече, жалеть, что чего-то ему не досказал, не сделал... Но если представить, что он будет снова рядом после того, как... Разве это не жутко?

– Да, согласна, – кивнула Нина. – Поэтому очень нужно дать ей уйти. Или она перестает быть человеком и становится одной из хозяев дворов... И это тоже уход, потому что мы ведь и с ними не пересекаемся на самом деле... Мы, то есть люди, живые. Или она совсем уходит. Но ей нельзя перестать быть человеком. То есть можно, но это же потерять себя. Она пыталась, но не смогла, не получилось.

Голос Нины дрогнул, и она заплакала. Вернее, на глазах у нее показались слезы, и она вытерла их бумажной салфеткой.

– Она ведь была очень маленькая... И очень любила семью.

Вечером я вышел в скайп. Рита сделала вызов на видео, и, когда я увидел па экране ее в домашней футболке с волком, смущенно сказала, что вчера и сегодня, когда она ходила со мной по двору, у нее сочинилась песня. И что она ее записала, просто любительски. И можно она ее покажет? Это для меня песня. Хотя там не прямо про то, но вот, в общем, написалась. Ее рука потянулась за пределы моей видимости, и вот уже на коленях у нее оказалась гитара.

И я слушал...

"Как всегда, под вечер ускорив бег, обгоняя дождь, зашуршат трамваи. Я сегодня – хочешь? – приснюсь тебе, появлюсь к полуночи, «как живая».

Как тогда, одиннадцать лет назад? Я же вижу – дождь тебя потревожил. Ты пойми, мой названый младший брат – мне тебе присниться совсем не сложно.

Помнишь – солнце, брызнувшее в лицо, не лучами, соком травы зеленой, и щека, испачканная пыльцой, и качели, там, возле старых кленов? Голубиным, легким моим пером договор о братстве мы написали, и от солнца щурясь, наш старый дом показал нам с крыши – чужие дали? Тополиный ли, иль кленовый сок – что там с нашей кровью тогда смешалось? Сколько с крыши виделось нам дорог, сколько их, мой брат, для тебя осталось?


В детстве лето было для нас длинней, нынче дни и месяцы мчатся быстро. Я слыхала – к нитям судьбы твоей подмешала пряха жемчужный бисер.

Только ты не веришь в небесных прях... Скоро осень, знаешь? Я – точно знаю: вот она придет, и на пустырях сотни белых птиц соберутся в стаи. Не считай, что ты отведешь беду, если до рассвета окно закроешь, я уйду за птицами – я уйду, остается пара недель всего лишь.

Видишь, дождь рассыпался ниткой бус, мелким-мелким жемчугом в темных лужах...

Я сегодня – хочешь – тебе приснюсь? Ты опять поверишь, что ты мне нужен.

А наутро – серый платок дождя под порывом ветра рванется в тучи. Научись, братишка, меня не ждать, до весны так, знаешь ли, будет лучше".

До осени было еще далеко.

Нина

До осени было еще далеко. Все сплелось в единый узел. Рябина сказала, что брат Дины знает девушку, которая может песней соединять тропы. Она и сделала это в том дворе, куда меня ночью привела кошка. И я сразу узнала тропу, сопредельное место: лес. Но открывать тропы могу именно я. Она соединяет – я открываю. Древнее, забытое искусство. Сами, мол, не знаем, как это у нас получается. Рябина сказала, что у той девушки это потому, что кровь. Она из лесных людей. Каких лесных? Ну тех, которые раньше жили в наших местных лесах. В наших лесах (от которых еще и теперь немало осталось) жили прежде мари, – словом, чудь, меря и весь. Я девушку не видела, но что же, охотно верю. Рябина сказала, что они, Хозяева дворов, сами исконно лесные обитатели в наших-то краях, и лесных людей сразу чувствуют. В прежнее время та девушка была бы шаманом, а сейчас поет песни.

И когда я бродила в том самом дворе, где жила Дина, пытаясь нащупать двери весны, ко мне подсел товарищ, который оказался этим самым братом Дины. Обитателем двора-леса. И я расплакалась в кофейне. Мне стало так жалко девочку Дину, которая еще не умела быть человеком, которая умела только любить свой дом и семью, за свои-то пять лет жизни чему еще она могла научиться. И продолжала любить еще лет сорок, хотя от семьи уже почти никого не осталось. Выросший брат, неизвестный племянник в Германии. Здравствуйте, я ваша тетя из России, призрак. Приезжайте ко мне в гости на пустырь в бурьян. Сырой подвал с котом (тоже призраком) к вашим услугам... Но помочь Дине уйти – не значит ли оторвать ее от семьи? Она ведь сама не знает, чего хочет. Теперь ее семьей стали Женя, Рябина и прочие, как она без них?

Я думала всю ночь (редко так бывает, обычно я сплю хорошо). И придумала.

Дина

Я забилась в бурьян, который рос на месте садика нашей бабушки. И сидела там дотемна, увидела, как мой брат идет мимо с какой-то девицей и тащит ее гитару. Я вздрогнула. Непонятно, что ему здесь нужно – после того-то, как он припустил отсюда, словно за ним гналась стая волков. От неожиданности я забыла, о чем думала до той минуты. Потом вспомнила. Думала я том, что у бабушки теперь совсем другой сад, и я надеюсь, что там у нее кот Буська, мама, совсем молодая – она, наверно, не качается уже на качелях, раз она не малышка, но, может, помогает бабуле в саду... А папа? Вот не знаю, что там делает папа. А еще у бабушки есть мой дядя, Валера, и он там тоже живет. Может, они с моим папой ходят там на рыбалку? И все там... Странно, почему Барсик тогда со мной. Может, он хотел бы быть тоже там, с бабушкой, с мамой? Может, это я его держу? А меня кто держит?

Сергей. «И вот теперь я полный псих. А кто не псих?»

С Ниной мы обменялись телефонами. И, когда я был на работе, звенькнула смска. От нее. «Вечером вы домой?» «Вроде, никуда больше не собирался», – ответил я. «Если не трудно, давайте встретимся в скверике. Где яблони. Это не займет много времени. Надо поговорить».

Я отбил ответ и снова повернулся к Герычу. Он как раз показывал на своем компьютере фотографии, которые привез с игры. Именно от просмотра оторвала меня переписка. Герыч рассказывал про игру, куда его срочно вызвали заменять "пробакланившего" игрока, то ли капитана команды, – короче, играть короля Артура.

– Прикинь, вот тут, короче, мы стояли, – говорил Герыч. – Вот там, – он показывал руками в воздухе план местности, – тропа. И вот тут тропа. Я пошел в сортир вот туда, к той тропе... Иду, иду, и выхожу, – снова взмах рукой, – вот отсюда к лагерю. То есть выхожу с той тропы, которая осталась у меня за спиной.

– Ничего не понимаю. Ты пошел на запад, а вышел с востока?

– Ну да. Шел на Одессу, а вышел к Херсону, – хмыкнул мой коллега, и.о. короля Артура.

– А как так?

– А вот так! – торжествующе сказал Герыч. – Лес водит. И это днем, прикинь. А ночью там вообще можно куда угодно убрести, вместо точки назначения. Но я умный. Я ему коньячку. Особенно после того, как вышел к лагерю не с той стороны.

– Коньячку? Куда?

– Ну, нашел знатную елку... так, погоди, – он быстро и умело прощелкал фотографии вперед, – вот эту, вот, видишь? – и откинулся, готовясь насладиться впечатлением, которое на меня должна была произвести ель на экране монитора. И да, она его произвела. Ель сказочная, как из советских фильмов Роу, про такой вот волшебный старинный, загадочный лес... Я помню, как Дине пересказывал эти детские фильмы, из "В гостях у сказки". Солнечные лучи мягко просвечивают сквозь хвою, и зеленый пышный мох кажется золотистым, но все равно в этой ели есть что-то мрачное, древнее, мощное...

– Ух, – сказал я.

– То-то, ух, – кивнул Герыч. – И на корни елки вылил коньячку, положил пирожок с мясом, мне Альмариэн дала, ну, Лерка... Прости, говорю, если что не так, прослежу лично за всеми, чтобы не устраивали тут бардак и не обижали тебя. И знаешь, после этого лес как-то стал, ну, более своим что ли. Пошел навстречу. Думаю, может, напрягаем мы его, полигон подустал от нас. Каждый сезон ведь туда ездим. Хотя мусор убираем и срач никогда не оставляем. Ага, а вот это ельник... молодой еще. Это вот речка, видишь, сколько кувшинок будет? Как будто живая, да?

Все места на фотографиях Герыча были как будто живые, а из речки, казалось, выглянет сейчас любопытная русалка. Он кликал по фотографиям, и заповедные, сказочные места сменяли друг друга. Вот тропинка, ведущая в березовую рощу. Вот куст яркого шиповника, и в одном цветке копошится мохнатый шмель. Вот на корне сосны сидит девчонка в длинном белом платье и венке из звездчатки.

– Это наша леди Гвиневра. Так.. А это еще откуда? – на экране я увидел свой собственный двор и до боли знакомую старушку, только теперь она была еще и в панаме камуфляжной расцветки. Она сидела на горке. – А, блин, это же Альмариэнский двор, то есть твой же собственный. Оказалось, я в ту же папку скинул. Шел как-то к ней и увидел бабульку, до чего выразительная. Я вообще по вашему району люблю гулять, нет-нет, кого-то подловлю, вот, например, смотри, – он порылся еще в папке с фотографиями, и на экране образовались аллеи того самого садика, где мы сегодня договорились встретиться с Ниной, а на скамейке живописный бомж. Не менее живописный, чем старушка.

– Постой, – забормотал я, только сейчас сообразив, в чем тут дело. – Бабушка-то, она не в нашем дворе живет. Что она на этой горке делала? Она из другого двора... Это ты ее на днях? Точно, она же приходила сюда... ну то есть к нам...

– Это я еще в начале мая, как и этого орла в скверике, – пояснил Герыч. – Думаю, может выставку сделать. Что-то в том ключе, ну, "Лики дворов и скверов", как-то так.

Рабочий день окончился, и я с автобуса вышел не на моей обычной остановке, а на одну раньше, чтобы пройти через сквер. Нину я заметил издали, в легкой светло-зеленой юбке и белой блузке она сидела на лавочке, – а рядом с ней того самого колоритного бомжа, которого запечатлел Герыч. Они сидели и тихо о чем-то разговаривали. Потом бомж встал и исчез в боковой аллее.

Мне ничего не оставалось, как занять насиженное им место.

– А это кто был? – спросил я, поздоровавшись. – Знакомая личность.

– Вряд ли он может быть вам знаком, – засмеялась Нина.

– Он будет звездой и жемчужиной грядущей выставки начинающего фотохудожника короля Артура, – хмыкнул я.

– То есть?

Я пояснил, что видел скверовского бомжа сегодня в подборке фотографий.

– Надо же... – покачала головой Нина. – Ну ладно. Я не буду вас задерживать. Я только хочу сказать вам, что, как мне кажется, надо бы сделать...

И она сказала. Твердо, уверенно, хотя и тихо. И даже всякие "бы", "как мне кажется", и прочие интеллигентские присловья не смягчили этой твердости. И я согласился.

– Но я, получается, псих... – протянул я, согласившись.

Нина развела руками. Мол, это субъективное все, сантименты, а делать дело – надо.

Нина

Я сидела на вертушке под летним звездным и спрашивала, спрашивала... То есть сначала меня начал спрашивать Дворик. Он же Дворег. Он же Волчий Пастух. Потом я спрашивала его.

– Значит, я могу уйти? – начал он, и глаза его горели, как у зверя среди косматого ельника. – В любое время? И увести моих собак?

– Можете, – кивнула я. – Но это, понимаете, наверно все-таки не ваш лес. Не тот, ну, из которого вы родом. Это где-то на западе...

– Мой-то уже давно... нет его, – вздохнул Дворик. – Он тут стоял, где сейчас мы сидим с вами.

– Сколько же лет назад? Городу уже лет пятьсот... – обмерла я.

– Да, и побольше того. Как сюда люди пришли, не те, наши лесные, а другие... я ушел глубоко в чащу. Этот, в расшитой камнями шапке, волчью охоту тогда затеял. Стрелами стрелял. С железными наконечниками, – Волчьего Пастуха аж передернуло. – Его называли князем. Я не успел спутать ему след. Обратился в волка, чтобы увести, а он в меня этой... железом. Я еле выжил. И не выжил бы, если бы младшая волчица не вылизывала мне рану. Потом я узнал, что он убил старшую волчицу и двух переярков. Видишь, я не успел увести, след спутать... А потом спутал... в другой раз. На следующее лето.

– И? – мне кажется, мои глаза тоже стали гореть, как у волка.

– Он остался в том овраге, там, – Дворик показал на юго-восток, где действительно находился овраг, раньше застроенный частными домами, а теперь облагороженный новым отелем и ресторанами. – До зимы не смог выйти. Зимой я сделал так, что его нашли. Очень голодным и больным. Но все равно пришлось уходить дальше, на север, и своих уводить. Я хромал долго. А потом вырубили и там лес... Давно это было. И я остался в Городе. И уже было не уйти. И рана от железа долго болела... И троп не видно стало. А теперь, значит, можно?

– Да, только я не знаю, где тот лес... Тропа-то вот она, а где он именно находится. На западе, это точно. Но где?

– Наверно, на нашем острове, – просто ответил Дворик. – Я о нем совсем-совсем давно слышал... Об острове. А как думаешь, если я попрошу человека со мной уйти... уйдет он?

– А какой человек? – не поняла я. – Разве людям можно... на ваш остров?

– То-то и оно... может и можно, но... Он же, человек, он здесь живет. У него родные, свои, он не старый еще. Если бы старый, можно было бы... Наверно. Нет, не буду звать... Нельзя это, – ответил сам себе Дворик.

Я много спрашивала. И про Остров. И про то, берут ли туда людей. И если берут, то каких и когда. Об этом я не расскажу – Дворик взял с меня обещание молчать. Сказал, что мне, как Проводнику, это знать можно. Но другим людям – нет. Спрашивала я и про Дворы тоже – туда-то людей берут ли? И Дворик перечислил мне тех, кого он знал, – оставшихся в Дворах. Бывших людей. Вот эти имена. Дворовая Мама, Черный Кот (правда, этот на особом положении, он вроде как не умирал, но остался в Дворах), Ирка (подруга Кота), дядя Коля, Дина, о которой я все и так знаю, девушка из дубовой рощи, забывшая свое имя, и называемая Дубовой Веткой, ну и еще несколько имен. Дворовая Мама воспитывает также найденышей, они тоже люди, то есть детеныши людей, но это уж другое совсем. Она подбирает совсем маленьких детенышей людей, которых люди выбрасывают на помойку. Которые только что родились... Таких у нее трое. И качает во дворах коляски , если мамы отвлеклись, а ребенок в коляске плачет. Дворик мне про нее больше ничего сказать не может, потому что это же все-таки ее дело, а не его. Но она добрая и вот она-то точно не уйдет на Остров, хоть ты ей его покажи прямо у нее перед носом. Потому что – а детей куда?

– А ты все же уйдешь? – спросила я Дворика.

– Не знаю... наверно, я почувствую, что пора... и уйду. Тропа ведь останется?

Я не знала, останется ли тропа. Сейчас я ее чувствовала. А вдруг она зависит от меня? Я человек, я могу... в общем, мы все внезапно смертны, и останется ли она, если со мной что-то случится? Но Дворик объяснил иначе.

– Раньше среди нас были те, кто открывал двери. А еще раньше двери и тропы открывались сами в пограничное время, и среди людей были те, кто помогали... И мы знали и знаем, что в самую короткую ночь, в самую долгую ночь, за десять дней до зимы и в равноденствие тропы были видны и открыты, а потом на время закрывались снова. То есть, раньше так было, а сейчас в Городе тропы были закрыты, кроме малых дверей, ворот и воротцев... Но вот ты открыла. Значит, до самой короткой ночи у нас есть время... Подумать и понять.

– А двери для Дины? Они тоже – только до самой короткой ночи?

– Не знаю. Оттуда ведь кто-то приходит? Значит, они тоже могут открывать? Наверно, это совсем другие двери...

Я занесла все, что услышала от Дворика, в файл. Я никому его не покажу. А завтра Сергей сделает то, о чем я просила. А самая короткая ночь уже скоро.

Ниренн

Самая короткая ночь. Она наступает во всех мирах Дерева. В моем родном мире эта ночь была... ну, наверное, самым большим событием, которое только может быть в году. Для всех обитателей мира. Была и есть, конечно. Хотя я выбрала путь хранителя путей и редко бываю в своем собственном Доме. Но я все помню. Сила летнего солнцеворота – великая сила матери-земли. Моей земли. Хейа-ама, Дом-мать, так она называется.

Дина

Двор мой, прости меня. Я виновата. Ты становишься серым, я ведь кроме меня, никто в тебе не живет... То есть – живут люди. А из не-людей – только я. После того, как ушла Сирень. Как бы хотела я, как прежде – дать радостную силу стволам черемухи и вищни перед бывшим моим подъездом, чтобы покрылись они белыми цветами, и легла кружевная тень на сочную траву палисадника, и резвились бы в этой траве веселые котята наших подвальных кошек, а мама бы кормила из миски их родителей, и цвел бы бабушкин садик... У меня нет сил смотреть за тобой, двор, прости меня. Хуже того, мы с тобой стали одно. Мой двор – это я. Полынь и репей, ржавые качели и покосившийся деревяный стол, за которым никто не сидит. Срубленные деревья в палисадниках. Я медленно брела вокруг двора, который больше был похож на заросший пустырь. И вдруг из-за будки (на ней написано: "Газ! Огнеопасно!" – еще когда я была живой, моя бабушка читала мне эти слова, и я уже умела различать буквы) – из-за будки "Газогнеопасно" вышел мой брат. Я быстрее кошки метнулась в полынь. Я не хочу, чтобы он меня видел – он не хочет меня видеть – он не увидит. Но он остановился и отчетливо сказал, глядя перед собой: "Дина. Прости меня. Я помню все, как мы с тобой играли, как... все было. И лавочку за домом, и наше дерево. И про бабушку помню. Ты прости, что я тогда тебя – зонтом. Я прошу тебя... приглашаю тебя. Войди в мой дом".

Сергей

Это Нина сказала мне, что надо позвать Дину в дом. Зачем? Она и сама не знала. А прощения стал просить я сам. Никак нельзя было не просить... Ведь это же была моя сестра, Динка. Которой я носил тогда пирожки и рассказывал фильмы. А потом оттолкнул ее... А теперь я говорил, глядя в пустоту, глядя на заросший заброшенный двор. Надеясь, что меня услышат. Я замолчал, не зная, что еще сказать. И сразу увидел ее – среди полыни. Такую бледную, даже серо-бледную, с обвисшими пегими волосами, – если привидения могли бы худеть, я бы сказал, что она похудела.

– Д-домой? В дом? Я никогда... давно... под крышей не была, – прошелестел ее голос – словно ветер прошел по верхушкам полыни и репьев. – Я же дворовая...

Я протянул руку.

– Пойдем домой, Дина.

Она хотела коснуться моих пальцев – и ее рука не прошла сквозь мою. Я вспомнил, что и тогда, в детстве, мы бегали, держась за руки, и из рук в руки передавали бабушкины пирожки.

Дина

Я переступила порог дома моего брата. Рябина на горке и Ворон на верхушке тополя видели это. Я вошла в подъезд, а потом – и в квартиру. Последний раз я была под крышей (не считая тех дней, когда была живая) – двадцать или больше лет назад. Когда бабушка ушла в двери лета.

В доме странно. Тогда, когда я приходила к бабушке, странно не было. А сейчас все было не так – будто я не знаю, как здесь двигаться, как ходить, а если надо будет спрятаться – то куда? Ни деревца, ни кустика... Ни кота, ни кошки нет у брата. Стены кирпичные... Но карканье ворона из окна и воздух Рябининого двора, запахи полыни, черемухи, сурепки – все это было слышно, ощущалось и здесь, и я подумала, что Дворы – они почти рядом. Значит, не надо бояться. И брат рядом.

Сергей обнял меня за плечи и повел в кухню. Я слышала, что кухня – сердце дома. Там горит огонь. Пусть не живой, а газовый ("Газогнеопасно"), но огонь. На нем готовят еду. Я села на круглую штуку с железными ножками. От железа было неуютно.

Сергей

Я поставил на стол пирожки, налил кружку молока. Дина ерзала на табуретке, глядя на меня круглыми глазами, словно бы они даже мерцали в темноватой кухне.

– А можно сесть на дерево? – спросила она.

Я потряс головой.

– Деревья только во дворе, Дина.

– Нет, ну, на деревянное... тут железо. Мне нехорошо.

Ах ты ж блин, я совсем забыл, или не знал никогда, или никогда не думал, что на них "холодное железо" тоже влияет.

– Прости, сейчас, – я огляделся. Последний и единственный деревянный стул был оттащен мною на помойку в прошлом году. Табуреты были сплошь с железными ножками. Но вселял надежду компьютерный (он же офисный) стул. Там не было дерева, но, кажется, был пластик. А вдруг и в нем железо? Я развел руками.

– А, пошли на ковер. Будем есть сидя на полу. Прости, ничего деревянного нет!

Дина села на пол, настороженно вертя головой, как птичка. Пирожки и молоко, впрочем, пришлись ей по душе. Она несколько раз глубоко вздохнула и словно обмякла, расслабилась, обхватила коленки в побелевших джинсах руками.

– Смотри, Дин, – я вытащил из самого нижнего ящика самого старого плательного шкафа альбом с черно-белыми фотографиями.

– Вот бабушка, – я показывал на женщину в белой шляпе и длинном пестром (хоть и черно-белая фотография, но что платье пестрое – видно). Она стояла на аллее сада с пышными кустами, а на лицо ее падала тень от дерева.

– А вот бабушка и мама, – женщина и девочка на берегу тенистого пруда, девочка в панаме держит удочку.

– А вот их кот, – полосатый пушистый сибиряк валяется на траве под кустом шиповника.

– Вот мама с папой поженились... А это смотри – ты, – девочка в платье в горошек стоит у пианино. На пианино лежит кот.

– Барсик! – пискнула Дина.

Дальше появились новые альбомы, и я показывал ей мою человеческую, без нее, жизнь.

– Вот я в первый класс пошел, – мальчик в форме с ранцем и букетом астр у подъезда.

– Я же помню, я тебя провожала, – отозвалась Дина.

– Ох, да... а вот наша спортивная секция... А вот мы на катке. Это мой друг, Вадька... – говорил я, и спустя несколько листов. – Это наш выпускной.

– Тогда ты поздно домой пришел, я помню, – голос Дины.

– Неужели ты прямо следила, ждала?

– Конечно! Я тебя ждала: вдруг что-то случилось?

– Это моя первая жена, ну свадьба...

– Я помню машины с ленточками, – вставила Дина.

– Ну и вот вторая...

Когда я женился второй раз, ленточек уже не было, и Дина вряд ли могла отличить день свадьбы от прочих дней. Ну, пришел домой с девушкой, ну, и с тех пор какое-то время мы с ней выходили вместе. Но Дина сказала, что и тот день помнит, и ее помнит, и сына нашего помнит. Она, мол, все это видела и знала и даже покачала в коляске нашего сына, когда жена отвлеклась, зачиталась книжкой, а он заплакал.

– Он где? – спросила Дина.

– В Германии, – я потащил ее к компьютеру, открыл папку, стал перелистывать кликом мыши фотографию за фотографией.

– Вот он на пони катается. Вот в парке... Это они в поход ходили и он костер разжигать учился...

Дина стояла за моей спиной и смотрела.

Потом я встал, и мы стояли друг напротив друга. Я подумал, что квлендврно, линейно, сейчас мне сорок лет, и ей – сорок с лишнем лет. А если брать годы ее "настоящей" жизни, то ей всего пять. Но Дина выглядит как двадцатилетняя. Она уже не пятилетняя девочка, затерявшаяся в Дворах. Она сможет идти дальше. А я, пожалуй, помолодел. По крайней мере, внутренне. Так что мы – ровесники. Я знаю, что есть живые места, которые показывал Герыч, живые дворы, наши соседи, древние и непонятные. И что все эти годы рядом со мной незримо была сестра. И что есть таинственные двери, о которых знает Нина, и тропы, которые соединяет песнями моя юная приятельница Рита. Что мир не унылый трехмерный аквариум. Что мы не одни. Что где-то по звездным путям бродит женщина в синем платье, которая забирает маленьких потерявшихся детей в сады. Может быть, поэтому я стал моложе. Мы ровесники.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю