444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айви Ровэн » Двери весны (СИ) » Текст книги (страница 5)
Двери весны (СИ)
  • Текст добавлен: 7 марта 2018, 22:30

Текст книги "Двери весны (СИ)"


Автор книги: Айви Ровэн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Девушка предложила мне сигарету – тонкий "Кисс" или "Гламур" – дешевое дамское курево.

– Накопила на них, – подмигнула она мне. – Ты мне днем дала денежку, а я и кошечкам отложила, и вот на сигареты.

– Я днем вас не встречала, – сказала я. Потом перевела взгляд на камуфляжные штаны. – Разве что бабушку вашу... У вас это семейная форма одежды?

Хлопая крыльями, на плечо девушки взмыл ворон, я отшатнулась, ойкнула.

– Ручной? – изобразила вежливость, когда опомнилась.

– Совершенно дикий, – мотнула головой девчонка. – Меня зовут Рябина.

– Нина, – ответила я.

– Нина, мы... – начал Женя. – Вообще говорить нельзя. Но ты проводник. Значит – не то что одна из нас, а даже больше, чем одна из нас. Ты умеешь открывать двери, видеть тропы в другие места. Это я уже тебе говорил. Мы не люди. Мы – соседи. Мы живем в дворах.

– Духи? Духи дворов? – я обвела взглядом компанию.

– Не совсем. Мы не духи, то есть мы не бездомные, у нас есть тело, видишь, мы – едим, пьем...

– Курим, – подала голос Рябина.

Женя укоризненно на нее посмотрел.

– Ну дай мне объяснить, а? Мы и есть Дворы. И при этом мы – умеем, например, быть невидимыми или менять облик. Как Рябина – когда она как старушка.

– А какая она на самом деле? Старушка или как сейчас? Хотя... я и сама вижу, – в облике бомжовой девчонки проглянул иной – зеленоглазая девушка с пестрыми волосами, в рябиновом венке. – А ты, Женя? Подросток с зелеными глазами? А вы... – я посмотрела на серого невзрачного мужичонку. Мне показалось, что это парень с длинными белыми волосами, забранными в хвост, в волчьей куртке мехом наружу. "Волк-оборотень", – подумала я, вспомнив читанные мной книжки фэнтези. – Тут тоже все ясно, – перевела глаза на Репья, и увидела юношу с копной серых волос – и правда как ключки репья.– И тут ясно. Пионер попал в сказку. В смысле пионерка. В смысле я.

Рябина протянула мне зажженную зажигалку.

– А где же вы живете зимой? В подвале? – спросила я, прикуривая.

– Кто как, – неопределенно сказал Женя. – Кто где. Но, в общем, перезиму... перезимо-вы-ва-ем.

– Такие дела, – добавила Рябина.

– В прошлом году драка была в нашем дворе, – подал голос Репей. – Это я вот... моя вина. Серое прорвалось...

– Че ты, Репей, – сочувственно сказала Рябина. – Я хоть и ворчу иногда, что у тебя бардак будто бы во дворе, а ведь нет же – ты такой здоровый двор один держишь, на квартал вытянулся. И хорошо тут у тебя, не зря я к тебе в гости хожу всегда. Одна драка в год – это ты хорошо держишься. Правда.

– Да у нас в Центре их вообще быть не должно. Это же Центр, не Коробки, – продолжал самобичеваться Репей.

– Вы, может, потом, как-то вот без меня про эти... производственные проблемы? – вздохнула я. – Чувствую себя чужой на празднике жизни. Нет, серьезно. Примем за аксиому, что я не тронулась умом и что это не розыгрыш. Дальше, все-таки, – что?

– Так вот. Дина... – начал рассказ Женя.

Сергей. «О собеседник подневольный мой...». Попытка вернуть билет

Пока я спал, на почту мне нападали какие-то сообщения – и одно из них было от девушки из сообщества. Мол, живу я не в этих краях, но регулярно хожу на учебу через ваш дворик. Вернее, через соседний вам дворик. И рада, что вам понравилась песня. Я был рад отвлечься перепиской, и к ночи мы уже отбили и отправили не то чтобы километры, но метры сообщений. «Хотелось бы послушать еще что-то ваше. Вы в ближайшее время в наших краях будете? Сейчас занятий ведь нет?» «Сейчас сессия, я завтра буду возвращаться из института в три часа дня». «А можно пересечься? В соседнем дворе есть кафетерий, приглашаю на чашку эспрессо». «Знаю эту кафешку, там все наши обедают. Ну давайте – в три пятнадцать у кафетерия». «Три пятнадцать? А, ну хорошо, завтра у нас воскресенье, я дома».

Зачем-то я пустился в эту авантюру, хотя с другой стороны – и авантюры-то никакой. Просто на завтра и правда нет никаких дел, сидеть дома – можно озвереть, бродить по улицам – еще хуже. Девчонку домой приглашать я не собирался: и бардак, и ни к чему совсем. Так, поговорить о творчестве, о яви и нави. В воскресенье встал поздно, натянул футболку, вышел покурить на балкон. На тополе опять сидел черный ворон. Я покурил, а потом бродил по дому с чашкой кофе, напевая одноименную песню. Повадились... Летают тут.

Девушка стояла на крыльце кафетерия, обычная девочка с длинными черными волосами, в джинсах и синей футболке с мордой волка и надписью, сделанной какими-то рунами.

Мы сели за пластиковый столик на пластиковые же стулья, я взял две чашки кофе "Мокамбо" – хорошо хоть, в белых керамических, а не в пластиковых чашках. Рита смотрела на меня, положив подбородок на сплетенные пальцы. Справа от нас висел экран, по которому надрывались очередные герои сериала. А если смотреть вверх, в маленьком окошке плавно и почти незаметно колыхались зеленые ветки – рябины и клены обступали кафетерий со всех сторон.

– Любите волков? – показал я взглядом на ее майку. – Да, да, помню, у вас в интересах... в ЖЖ.

Рита кивнула.

– А в контакте вы есть? – продолжал я светскую беседу.

Рита опять кивнула.

– Есть, но я там почти не бываю. А вы в этом кафе часто сидите? Я сюда захожу всякий раз – и как будто в каком-то другом мире. Как будто, скажем, где-то... – она щелкнула пальцами. – В дачном поселке, что ли. Это если летом... А вокруг как будто лес.

– Любите лес? – продолжал я опрос, просто чтобы не молчать. Она снова кивнула. Надо взять пиво, подумал я, угостить ее, может быть, так веселее пойдет разговор. Я и сам не знал, чего от нее хочу. Уж точно не того, что обычно думают в таких случаях. Какого-то разговора... Сказать ей о чем-то, услышать от нее что-то... А почему, собственно, не спросить прямо? Или хотя бы не завести разговор, а там, может, само спросится.

– Рит, а вот эта песня про явь и навь... Я понимаю, что вы, ну, что фольклорные мотивы, да? Но вот сами вы об этом... что думаете? Если не брать фольклор? Вы это как-то сами прочувствовали? – корячился я, пытаясь выразить мысль. – То есть почему тематика такая... про смерть, про нежить, про каких-то странных тварей? Не про любовь, скажем, не про...

Рита смущенно улыбнулась.

– Ну, наверно, я скажу банально: я так вижу мир. Точнее, миры...

– Какие там миры, – я махнул рукой. Хотелось взять пива тут же, у стойки, благо продают всех сортов, пить его, наливать девушке в прозрачный пластиковый стаканчик, троллить ее усиленно, изображать из себя старого циника – собственно, почему изображать, я и есть старый циник, просто показать это сразу же, не скрывая. – Какие миры, – я чувствовал, что раздражаюсь. – Ну вот как вы видите, какие миры? Песни у вас красивые, да, но вы на самом деле что ли думаете, что все это есть? Кроме того, что за окном, – я махнул рукой в сторону окна. Там заливалась на ветке клена какая-то птичка.

– Мне кажется, и за окном много чего есть. Кому как, а мне даже того, что за окном – достаточно, – Рита взяла белую чашку с кофе и смотрела на меня поверх нее. – Например, взять вот тот дворик, не ваш, а другой, соседний, – она глазами показала в ту сторону, – Там, вот за тем домом. Я часто туда хожу, там приходят картины, образы, а это ведь в буквальном смысле слова – за окном.

– Кто вас, поэтов, поймет. Я вот хожу через него в этот магазин почти каждый день – двор как двор. Грязный заброшенный двор, стаканчики там пластиковые, окурки, собаки валяются, как котики на лежбище, какие там образы. А вы там как, я не понял: в институт через тот двор, разве вам по пути?

– Да мы с девчонками там частенько курили раньше, – сказала Рита. – И я как-то вот полюбила дворик, стараюсь туда почаще забегать. Даже фотографирую его, вы же сами видите.

Я подумал, что мои детские галлюцинации, поданные под соусом фантазий, будут здесь уместны – по крайней мере Рита от меня не убежит с первых же слов.

– А знаете, я в детстве... фантазировал, – сказал я. – Ничего, если я возьму пива? Вам – взять?

Рита потрясла головой.

Я таки взял зеленый "Туборг" и вернулся к ней с бутылкой и стаканчиком.

– А хотите, перейдем во дворик? – сказала она.

Дворик был совсем рядом – только завернуть за угол. Там мы сели на ржавые круглые качели – одно сидение, на радость Рите, там еще было, а вторую доску кто-то упер, и я сидел на железной трубе от каркаса. Но на горке, тоже ржавой, сидеть было бы еще неудобнее. А мы же держались в рамках двориковской культуры пития, – как я и выразился, наливая "Туборг" в пластиковый стаканчик. Рита сидела, подставив ветру лицо, улыбаясь чему-то. Иногда она посматривала в сторону высокого раскидистого тополя, на котором расположилась стая ворон.

– В детстве я фантазировал про дворовых гномов, – адаптировал я мой детско-отроческий бред к пониманию современной молодежи. – То есть не помню, гномы или как бы их ни называть, словом, дворовые лешие. Будто бы в каждом дворе живет свой дворовый леший...

Я уже порядком отхлебнул.

Рита не смеялась.

– Может быть, живут – иногда мне чудится, я чувствую и знаю того, кто живет здесь, в этом дворе. Но, мне кажется, говорить об этом не надо... – она понизила голос, быстро взглянула на тополь и отвела глаза.

– Что – обидится? – я налил себе еще стаканчик.

– Зачем вы хотели со мной встретиться? – нахохлилась, как воробей, Рита. – Нет, правда вот, зачем? У вас разговор какой-то, дело? То есть я не в обиду вам... Я просто думаю, может, что-то конкретное...

Я тяжело вздохнул.

– Может, вы мне вот просто споете? Я не знаю, что вам рассказать, я не знаю, что сказать. Вы правда чувствуете, что они живут?

Рита посмотрела на меня в упор.

– Чувствую.

– А смысл? Смысл какой? Какой смысл, если вы даже не можете сказать – точно есть или вы просто чувствуете, фантазируете, придумываете? Если даже этого нельзя сказать наверняка? Какой от них толк?

Наконец у меня развязался язык (долго же он медлил), и я почувствовал "волну", я говорил и понимал, что хотел высказать именно это – а не что-то другое. Это и мучило с детства, с тех самых моих первых глюков на лавочках и в палисадниках, когда я рассказывал "Дине" кино про немцев. А Рита была просто – так получилось – просто отводом, козлом отпущения, ответчиком или кем-то там еще. Моим подневольным собеседником. Раз уж она взялась за гуж и спела про нежить.

– Видите ли, это такое тонкое, неуловимое явление, что мы даже не можем сказать, нам оно кажется или существует на самом деле. Не говоря уже о всем прочем. Что моя жизнь, хоть на вот столько, – я показал на пальце, – изменилась...

Рита опять внимательно посмотрела на меня, немного удивленно, как будто вот-вот спросит.

Бы, – добавил я. – Изменилась бы, если бы я... от того, что они есть? Чем они нам помогли-то? Хоть раз в жизни? У меня вот умерла сестра в раннем детстве, погибла. Кстати, во дворе – упала с качелей. Они ее что-то вот не спасли. Не сохранили. Бабушка умерла – ну это понятно, возраст. Родители. Что, они, эти дворовые лешие, кого-нибудь спасли? Хоть на вот столько они чью-то жизнь сделали лучше? Нет же. Нежить, она и есть нежить. Не живет. Не действует! А в вашей песне – или песнях – они что делают? Зачем о них петь, зачем вообще вспоминать о них, если они ничего никому не дадут никогда? Зачем петь про их жизнь и всякие там их переживания? Это как по ту сторону зеркала... Все равно мы проживем весь свой век без их вмешательства и сами, без них, помрем. Вот ваша навь, она что? Приходит к этому товарищу, который в песне. И что? Ему от этого легче?

– Мне кажется, – подала голос Рита, когда я наконец замолчал, – какие-то связи нарушены... Вообще все нарушено, поэтому так.

Поскрипывали качели, ворон с карканьем сорвался с тополя.

– А если бы не было нарушено, то что было бы? Мы с ними, с этими лешими, пили бы пиво и братались, а наши покойные родственники ходили бы к нам в гости?

– Я правда не знаю, что вам сказать. У меня нет никакой теории. Мне кажется, что они есть, я их чувствую. Вам кажется, что нет или что не должно быть, – начала Рита.

– Я не вижу в них для себя смысла! – перебил я.

– Но если в них смысл – не для вас, не для нас, людей, а какой-то другой еще смысл, для них самих и для мира?

– Кой нам прок в их смысле для мира? – махнул я рукой.

– Так мы же в нем живем.

– И паршиво же мы в нем живем, надо сказать. Значит, и для мира нет в них смысла, раз в мире у нас такое хреновое лето.

– Человек – мера всех вещей... – задумчиво сказала Рита.

– В смысле?

– Ну, в смысле – если вам не нравится, лично вам, это еще не значит...

Лучше бы она этого не говорила. Я чувствовал, что сейчас сорвусь.

– Значит, мир у нас благостный и хороший, вот только мне, козлу такому неблагодарному, в нем че-то все плохо и плохо, а так он хороший, настоящий рай, и в нем порхают феи и дворовые лешие, украшают нашу жизнь цветочками, а я, свинья такая неблагодарная...

Я, кажется, готов был перечислить все население скотного двора, и будь Рита поехиднее, она могла бы сказать что-то вроде "вы уж определитесь, козел или свинья" – но она поехиднее не была. Она просто слушала.

– На небе ангелочки порхают на цветочках, – продолжало нести меня. – Знаете песенку? А на земле – грязь, жопа, ну и так далее. И ваши милые дворовые феечки... – Я обозрел двор. Пластиковые стаканчики и бычки белели в траве ковром, как некие экзотические цветы на майской лужайке. Стая дворовых собак, которая лежала в тени тополя, насторожила уши (видно, я говорил слишком громко), и некоторые поднялись на лапы, я заметил это краем зрения. – Вон, прибрали бы для начала территорию.

– Которую загадили мы, и вы сами это отлично знаете. Это так банально, что мне даже не хочется говорить, я вообще не адвокат дворовых феечек, как вы их называете. Уж окурки бросают точно не они.

– Собаки тут гадят, плодятся... – вздохнул я, как бы подводя черту.

Рита угадала, я сам отлично знал, да, что территорию загаживаем мы, и что не прибираем тоже мы, и мой старый двор, где все поросло лебедой и бурьяном, я тоже помнил.

– Что-то мне подсказывает, – я отвечал скорее на свои мысли, чем Рите, – даже если я с завтрашнего дня возьму шефство над тремя, пятью дворами и посажу здесь сотню розовых кустов, лучше все равно не будет, послезавтра все равно на этих кустах повиснут стаканчики и использованные изделия номер два, как плоды, а кругом все равно будет уныние и русская тоска. Жизнь людей-то не изменится от кустов.

– Вы хотели, чтобы я спела? – перебила Рита. – Может, я и спою? Я правда не готова к разговору. Все аргументы какими-то банальными кажутся, и вообще... такой разговор, – она пощелкала пальцами, – как будто мы сидим на кухне и говорим о судьбах, вот еще немного, и эзотерика с Рерихами в ход пойдет, и чакры с кармами, и эра Водолея, и это все не то... Я не хочу вам дежурные фразы говорить...

– А жить вам, значит, не тошно и не уныло? Ну понятно, в вашем возрасте все еще кажется голубым и зеленым... Вы полны оптимизма, и верите, что стоит только захотеть, всем начать с себя, не сдаваться, принять себя и полюбить весь мир – и вот тут-то все и станет зашибись. Нет?

Рита развела руками.

– Мне не уныло, это точно, а насчет мира я правда ничего не могу сказать. Я ничего такого не говорила, у вас сломалась машинка для чтения мыслей. Вам спеть, или – мне уже идти?

– Простите... Рита, правда, извините. Я что-то совсем с пол оборота завожусь. Я именно вот хотел, чтобы вы спели... Ту песню, про навь. Только вот гитары нет...я могу принести из дому? Вы ведь ко мне в квартиру не пойдете, я понял правильно?

Рита неуверенно сказала.

– Без гитары будет хуже, это правда... А я чувствую почему-то, что надо спеть. Тогда вы принесите, я подожду...

– А ничего, что мы тут тишину и покой граждан нарушим?

– Но я немного совсем, и мы отойдем вот за ту будку. Там более уединенно и не на виду.

Поднявшись к себе за гитарой, я умылся холодной водой, таращась в зеркало. Ну и накатило же на меня. Детский сад какой-то устроил, истерику, ждал, что сейчас будут утешать, уговаривать. Со стороны наверно противно смотрелось. Сорокалетний выпивший мужик устраивает истерику, а девчонка вдвое моложе, предполагается, должна сейчас броситься его спасать и возвращать веру в жизнь и людей, как и положено девочкам поступать с такими джентльменами. Чеховский герой какой-то. Но я себя не ощущал в тот момент сорокалетним мужиком. Скорее, я чувствовал себя так, будто я мальчик Сережа в старом дворе, которого на лавочке ждала навь Дина. Плохой, истеричный, отвратительно воспитанный мальчик. Кстати о старом дворе...

Рита не ушла. Я знал, что она дождется меня – просто знал. Она сидела на нижней ступеньке лесенки на горку, ее окружили все собаки двора, и она гладила самого крупного пса, а другой рукой чесала за ухом мать псового семейства, а остальные лежали и сидели у ее ног, как будто у подножия трона королевы.

– Бегущая с волками? – я помахал ей рукой, не приближаясь, так как через лежащих и сидящих зверей перешагивать не хотелось.

– Да, они волки, – Рита погладила уши пса. – В душе. И вообще по сути.

– Они вас знают, что ли? Внезапно.

– Мне кажется, да, и я их знаю... – Рита встала, свита псов расступилась, давая дорогу.

Мы уселись за будкой на деревянной лавочке, Рита проверила, как строит гитара, и негромко запела. Первую часть песни я уже слышал, вернее, помнил, а здесь услышал и окончание.


Дверь за спиною хлопнет, застонет ветер,

Клочья последних листьев у ног завертит,

Тьма закружит, запляшет со всех сторон

Только коснись рукою щеки холодной,

Только прими в ладони огонь болотный -

Жарче вина по жилам прольется он.

...Это не морок. Просто глаза – как омут,

Им не дано иметь очага и дома,

Только огни, не гаснущие во мгле.

Бьется живая жилка под бледной кожей,

Это не та ль, чей образ тебя тревожил -

Смотришь, дивишься – был ли ты раньше слеп?

... Старые люди молвят – не для забавы

Жгут до зари огонь в это время Нави,

Стужа крепчает, бледный рассвет далек.

В зимние ночи мало ли что расскажут...

Но у плетня, во мраке – смотри-ка! – пляшет,

Пляшет болотный крохотный огонек...

(Здесь и далее – стихи Ильтин)

Дворик

Я всегда подсылал к ней собак, свою стаю. Подошли мы – стая – и сейчас. Я и был в это время стаей – я умею, с давних времен, и стаей, и тополем, и воронами, и даже ржавой горкой и качелями – да всем двором, кроме окурков и мусора, я был, и смотрел на нее всеми глазами собачьими, птичьими, и слушал всеми ушами. Сильно лысеющий мужик в мятой футболке – это был брат Дины, живой брат Дины, человек из двора Рябины. Как и где они встретились, я не знаю – но когда увидел их, понял: Тропы. Редкое чувство, которого теперь почти и не испытаешь уже в Городе. И тропы эти не в городе лежат, а где-то еще, а вот свели же их, – я насторожился, навострил уши всей стаи, ловя носом воздух, ощущая близость неведомых мне путей. Сначала они спорили о чем-то, брат Дины кричал, что знает о нас (называл нас при этом как-то странно), говорил, что в нас нет проку, что мы ничем не помогаем им, людям, и поэтому нас быть не должно. Мы не убираем за ними двор и не сберегли Дину, поэтому он не хочет о нас даже думать.

Потом он ушел, и мы всей стаей подошли к ней, а вожак, которым я был больше всего, положил ей лобастую голову на колени. Она его-меня гладила и чесала за ушами, а я думал, что вот было бы хорошо: мы с ней бы увели стаю в ближайший лес, я научил бы ее жить там (я же умею, я помню), и так жили бы: девушка из людей, я-хозяин леса и наша стая. А собаки вспомнили бы свою суть окончательно. Больше я ни о чем не думал, пока не пришел брат Дины с гитарой. Они пошли за будку, а мы-стая побрели следом, а я-в тополе дал знак Ворону, и он, расправив крылья, тоже полетел к будке и сел на крышу. Я слушал ушами и смотрел глазами стаи, а Ворон – своими. Она спела одну песню и начала вторую. И тут из двора Рябины, что рядом, выскользнула пестрая кошка, притрусила к нам – и села поодаль от стаи. Глаза и уши Рябины. Мы все собрались, чтобы слушать – потому что первые же звуки песни мы узнали. Слова были простые и немного не о том, вернее – они были человеческие, а значит, не могли рассказать обо всем сразу, но это было неважно. Это были слова те самые, о путях, о том, что мы помнили из давних времен.

Здесь – в полуночных травах звезды и капли горчащих рос,

Приглушает шаги не мох, но ветвей тяжелая тень.

Ты умеешь сплетать с туманом побеги высоких лоз -

Расскажи, как сплетается с сумраком новый лучистый день?

Как вплетается тень ветвей в звенящие струи ключа,

Как негромкие звуки флейт вплетаются в утренний сон,

Так из слов сплетается песня – и даже ветра молчат,

И напев ее с каждым вздохом неразрывно переплетен...

И дальше она пела – и я знал, что песня – обо мне. Но не о том мне, который остался зажатым между двумя пятитажными и одним трехэтажным домом, и помойкой, между асфальтовыми дорожками и будкой, а еще и о другом мне: который – огромный и сильный лес, с прозрачными ключами, с глубокими оврагами и тропами: их едва можно различить в папоротниках. Деревья во мне-лесу огромные, сильные, тянутся к небу, а ветки склоняются так низко, что не пройдет никто, кроме меня, хозяина этого края, или тех, кого я пропущу. Я играю на своей свирели и сзываю мою стаю, – и не одну. Все стаи собираются ко мне, и люди (я помню, уже появились люди) зовут меня Вожаком или Пастухом волков. И приносят на опушку моего леса пироги и другие подарки. Просят, чтобы я волков не пускал к ним в селение. Лес мой холмист, и в низинах и правда стоит туман, а на склонах – высокие сосны. И есть место, где растет боярышник, целые заросли его. Когда-то я – люди бы сказали «мечтал», но нет – я просто знал и видел наперед – что в боярышнике будет жить та, которая станет моей спутницей. Она сможет говорить с волками, и волками мы будем бегать по бескрайнему лесу вдвоем. Где все это? Лес кончился раньше, чем она пришла, – видно, она не успела родиться и прийти, а леса уже не стало. Но как это – не стало? Вот же я, лес! А вот и она. Человек называет ее Рита. Я назову ее иначе. На нашем языке это и будет «Боярышник», только этого слова никто не должен знать. И нашего языка и имен никто не должен слышать. Рита, Боярышник... Она вздрогнула, зазвенела струна. Рита-Боярышник, Рита-Волчица подняла голову, словно искала, кто ее окликнул. А я так же смотрел, будто кто-то окликнул меня. Не кто-то – а она. Она столько слышала от меня, столько рассказывал я ей и показывал о себе, то, что помнил, что она стала петь, словно говорить со мной. Но это я потом понял, после, а сейчас я ощущал студеные ручьи, и солнце в них, и целые поляны зеленой травы, и боярышник, и силу корней в земле. Мой лес не делся никуда, он есть, не знаю где – но когда мы знали о тропах все? Мы просто знали тропы, но не о них. Вот он – рукой подать. Бери за руку Боярышник, уводи стаю – и живи. Один шаг. Мой Двор, Дворик, мой лес – одно. И там, и здесь... у меня закружилась голова, я понял, что стал безумным от силы и свободы, как волк в зимний гон. Я и лес, и Двор, и волк, и Вожак, и пастух волков. Как будто двор расширил свои пределы. Ворон захлопал крыльями. Пес-вожак, мои уши и глаза, навострил уши и ловил носом запахи леса – они были вокруг. А человек, брат Дины, просто слушал, уныло подперев щеку кулаком. Запахов леса он не ощущал. Тропы не видел.

– Первая мне нравилась больше, – сказал он, когда Боярышник закончила играть. – Эта какая-то... как заклинание. Но все равно ваши песни мне нравятся.

Она еще не могла опомниться, смотрела поверх его головы. Рита чувствовала то же, что и я, что и все мы – она ощущала тропу.

– Что вы там увидели такое? – брат Дины повернул голову туда, куда смотрела она.

Рита нахмурилась, приподнялась, вглядываясь.

– Там дерево какое-то... не видела его раньше. Можно, ничего, если я посмотрю? Так странно... я же здесь хожу всегда. Как я могла не замечать? Даже два дерева...

– Ну пойдемте, посмотрим деревья, – пожал плечами Динкин брат. И встал. И потряс головой...

Сергей

Рита завела после той, про навь, какую-то заунывную, о каких-то ветвях, словно заклинание шамана. Наверно, они там в своем кругу любят такие песни... Но, в общем, жаловаться не на что. Проигрыша были больше, чем слов, проигрыш был хорош, да и слова неплохие, только непривычные... А потом она уставилась поверх моей головы. Увидела какие-то два дерева, которые раньше не замечала. Ну два так два, дерева так дерева, я встал, чтобы вместе с ней подойти и рассмотреть. И даже головой затряс: как-то легко мне сделалось, как будто я не во дворе загаженном, а где-то в лесу, в детстве – мы тогда с родителями ездили, и лето впереди. Я почувствовал, что улыбка у меня делается до ушей.

– Что-то у меня от ваших песен, что ли, настроение поднялось? – хмыкнул я.

Рита тоже улыбалась.

– Рада, что вам нравится. Мне тоже весело, прямо прыгать и кружиться хочется. Как щенку.

Она отдала мне гитару и действительно чуть ли не попрыгала к этим самым деревьям. Я не помню, видел я их тут или нет. Я раньше и не приглядывался.

Рита погладила ствол, другой...

– Это боярышник. Ну надо же... Что же я его раньше не видела? Казалось, каждый куст тут знаю... А они какие-то растут – как будто ворота. Нет, ну не сошла же я с ума? Что же мне кажется, что их не было раньше?

Я стоял, держа в руках гитару. Наверно, ей было важно выяснить, почему она раньше не видела эти деревья, а тут вдруг увидела внезапно. А мне просто было хорошо. Я почему-то вспомнил, как мы с родителями ярким июньским утром идем по лесу, я собираю под перьями папоротника землянику, и не оставляет ощущение, что впереди какой-то праздник, какой-то очень важный и хороший день. Я нахожу отцветшие уже ландыши, вижу начинающие зацветать колокольчики, и мне радостно.

– Рита, у меня тут настроение резко поднялось, – сказал я. – Можно пригласить вас...

Она посмотрела на меня снизу вверх удивленно, держась за тонкий ствол боярышникового дерева.

– Не знаю, что вы подумали. Но я имел в виду: на той неделе в мой старый двор... Где я раньше жил и придумал историю о дворовых гномах. Это займет полчаса. Просто показать, какой был двор... А рядом там есть кафе, и можно выпить какого-нибудь моккачино.

Нина. Следуй за пестрой кошкой

Вечером воскресенья я вышла посидеть на вертушке. Может быть, надеялась убедиться, что вчерашний разговор мне не примерещился. Или наоборот – что примерещился. Но убедиться в чем-то из этого. На вертушке висело, сидело, визжало человек десять детей, я даже не подошла к ней – летние сумерки ведь долгие и теплые, и они тут будут долго еще веселиться. Но, пока я раздумывала, куда дальше, мне положили руку на плечо. Я развернулась. Рябина. В своем девичьем облике. Значит, вчерашнее мне либо не примерещилось, либо мерещиться продолжает.

– Привет! Ты не хочешь пройтись совсем недалеко? Тут прямо рядом. Нужно, чтобы посмотрел, кто хорошо разбирается. Мы сами вроде тоже знаем, что там, но лучше тебя никто не скажет! – выпалила она.

– Ох ты. Я что же, этот, независимый эксперт? – я чувствовала, что говорю настороженно, и начинаю шутить, чтобы не было жутко и не по себе

– Ага, – кивнула она.

– Так и куда идти?

– Увидишь в траве кошку, пеструю такую, так вот за ней, – улыбнулась Рябина. – Правда – тут рядом.

И вот Рябины уже рядом не было, а в траве у самых моих ног сидела тощая короткошерстая пестрая кошка породы "русская дворовая морозоустойчивая".

– Кс! – сказала я.

Кошка дернула ушами, посмотрела огромными зелеными глазами выразительно, и потрусила вперед.

Я вздохнула и отправилась следом.

Кошка увела меня недалеко – в один из соседних дворов.Я и не знала, что рядом – такое Место. И подумала: ну какая же я тупая, если не чувствовала до сих пор, что совсем неподалеку, только завернуть за пару домов – настоящая тропа, ведущая в огромный, живой, бескрайний лес. Сейчас сумерки, там мерцают в высоких травах светляки, над головой сплетаются ветви, а среди ветвей – звезды, и влажная, таинственная темнота, а на фоне чуть более светлого неба – огромные черные кроны сосен. Из оврагов поднимается туман. И где-то цветет ночная фиалка... И все это можно почувствовать, стоя в маленьком, старом, плохо ухоженном дворе. Хотя почему же плохо? Вот завязали бутоны мелкие белые розы, вот там скоро распустятся ирисы... А в конце лета здесь, наверно, раскрывается по вечерам душистый табак, а над ним бесшумно летают мохнатые ночные бабочки.

– Офигеть... – выдохнула я. И пошла по высокой траве наискось к двум деревьям боярышника. Именно там начинается тропа.

Кошка теперь шла за мной, несколько раз она скользнула у самых моих ног, огибая их восьмеркой. Потом куда-то исчезла. Я остановилась у двух деревьев. Постояла, глядя в небо, еще светлое от недавно догоревшего заката. Путь на запад. И вместе с тем – это рядом. Только шагни. Почувствовала – на горке, которая темнеет в центре дворика, сидит нелепая фигура то ли старушки, то ли девчонки. Я медленно пошла туда.

– Ну что? – глаза Рябины горели в сумерках, словно светляки в том лесу, что я видела. И я, уже без всяких оговорок, – ведь не первый уже раз, второй! – отрапортовала.

– Тропа в лес. Огромный и... такой... слов нет, какой лес.

Рябина быстро-быстро закивала.

– Значит, она соединила тропы, – непонятно сказала Рябина.

Я стала рассказывать про лес. Кажется, я говорила громче обычного, или во дворе было так тихо, что мой голос разнесся далеко. На втором этаже трехэтажного дома стукнула рама и послышался девичий голос:

– Ой... Стекло... Блин...

Кажется, какая-то девушка в своей квартире надавила на стекло, и оно то ли вылетело, то ли треснуло. И у меня было твердое ощущение, что она нас слышала.

Сергей

Вечером в воскресенье соседка Лера со второго этажа позвонила мне: нечаянно высадила раму в окне, а во всем доме попросить некого починить. Лере было за двадцать, она увлекалась ролевыми играми, а знал я ее хорошо потому, что – мир тесен! – ее друг работал в нашей конторе. Он был еще и любителем-фотографом и иногда показывал на работе фотографии и с ролевых игр и причудливые виды города. В их тусовке у моего коллеги был ник Геральт, а в народе это преобразили в Герыча. Каково было игровое имя у Леры, я не знаю.

– Как тебя угораздило так надавить на стекло? – спросил я. – Лучше довериться специалистам, знаешь. Я криворукий... Ты что, хотела выйти в окно?

Лера смущенно фыркнула.

– Я заслушалась... во дворе разговаривали... на горке.

– Что, алкоголики на горке говорили о Канте и Гегеле? Или ты узнала что-то новое из обсценной лексики?

– Да нет... не алкоголики. Две девушки говорили. Про лес... И что тропы соединились... А я же знаешь... У нас такие разговоры иногда бывают. Про пути в другой мир.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю