Текст книги "Театр «Современник»"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
... Театр и актер Олег Табаков – исполнитель роли Александра, – разумеется, штудировали работу В. Белинского и, больше того, видели в ней одну из основ собственного художественного решения. Но именно собственного, учитывающего в первую очередь взгляды нового зрителя. Именно поэтому обыкновенная история – история того, как молодой человек «обкатывался» на дорогах жизни, одну за другой терял иллюзии – эта история представляется театру не столько закономерной, сколько трагической...
Вспомните, в самом деле, каким является перед нами Александр Адуев поначалу? Безусловно, положительным, безусловно, привлекательным, безусловно, искренним в своих стремлениях и клятвах рисует нам О. Табаков своего героя. И та любовь, которую он завоевывает у зрителя, является важнейшим моментом режиссерского замысла. Нам надо поверить в него такого, чтобы потом ощутить всю горечь разочарования.
...Финал, в котором Александр Адуев предстает перед нами вполне «отформованной» личностью, впечатляет тем сильнее, что по контрасту к нему дается другой финал – финал жизни его дядюшки, Петра Адуева, образ которого увлеченно и точно истолковывает Михаил Козаков. Здесь мы оказываемся свидетелями горького парадокса: человек, первым выливший ушат холодной воды на восторженную голову Александра, останавливается в растерянности перед последствиями собственных поучений... Елизавета Александровна (Е. Толмачева), его жена, натура пылкая, прелестная, великодушная, тоже слишком прилежно выслушивала наставления мужа. В увядшей, равнодушной женщине он с сердечной болью видит свое второе создание. Беспроигрышная система подвела...
Галина Волчек поставила умный спектакль.
Н. Лордкнпанндзе. «Воспитание чувств». «Правда», 1967, 13 сентября
Сцена из спектакля
Н. Дорошина – Юлия Тафаева, О. Табаков – Александр
Е. Миллиоти – Наденька, О. Табаков – Александр Адуев
О. Табаков – Александр Адуев, М. Козаков – Петр Иванович Адуев, Л. Толмачева – Елизавета Александровна
Л. Крылова – Наденька, А. Мягков – Александр Адуев
Л. Толмачева – Елизавета Александровна, В. Гафт – Петр Иванович Адуев
О. Табаков – Александр Адуев
Традиционный сбор
...В. Розов, всегда пристальный и внимательный аналитик нравственных устоев человека, затрагивает в «Традиционном сборе» острые проблемы ответственности перед собой и обществом, отношений между личностью и коллективом, душевной щедрости и замкнутости...
Все эти линии как бы аккумулируются в образе Сергея Усова, человека, который отводит в сторону всяческие вопросы – кем ты стал, чтобы выдвинуть на первый план другое: каков ты стал, каков ты не сам с собой, а в отношениях с другими.
...Зрелость Олега Ефремова и «Современника» проявилась в том, что они пошли, в согласии с автором, на смелое изменение композиционного строя пьесы. Создав атмосферу жизнелюбивой заинтересованности каждого во встрече с бывшими одноклассниками, показав, как они и доныне нуждаются друг в друге, в том, чтобы сверить приобретенное и утраченное, театр смог органично обратиться к картинам прошлого, к обстоятельствам быта, труда, формирования характеров...
Л. Толмачева – Агния, Е. Евстигнеев – Усов
На редкость ровный и актерски сильный ансамбль отличает этот спектакль. Сергей Усов в исполнении Е. Евстигнеева соединяет в себе естественную для этого актера легкость воспроизведения характера со значительностью и глубиной его. Тонкими средствами Л. Толмачева развенчивает Агнию Шабину, преуспевающую в ученой карьере и теряющую в человечности. Живописна, как всегда, Н. Дорошина. Обаяние жизнелюбия ее героини Ольги Носовой возрастает по мере того, как зрителю открывается трудная судьба этой женщины. Правдив Г. Фролов в раскрытии характера Максима Петрова...
А. Солодовников. «В «Современнике» на «Традиционном сборе». «Литературная газета», 1967, 14 июня
Л. Толмачева – Агния, Е. Евстигнеев – Усов
Сцена из спектакля
А. Вознесенская – Инна, А. Мягков – Игорь
Л. Иванова – Белова, Г. Соколова – Лиза Хренова
Сцена из спектакля
Е. Евстигнеев – Усов, Л. Толмачева – Агния
М. Козаков – Каменев, А. Вознесенская – Инна
Декабристы
Полосатая, серая с черным, как будка времен николаевской империи, суконная рама, окаймляющая место действия. А над сценой парит и давит золотая царская корона... В этом символически очерченном и неподвижном пространстве стремительной чередой проходят события и годы – 1816, 1817, 1820, 1824, 1825, балы, пирушки, сходки, споры, апофеоз заговора, поражение, допросы и казематы Петропавловской крепости... Театр ведет спектакль не как развлечение, а как урок: спектакль без любовной интриги, почти без женских ролей, без юмористических дивертисментов... Пьеса Леонида Зорина названа трагедией. Это оправдано. И не только потому, что в зрительном зале ни смешка, ни улыбки, что трагичен конец – пять петель, свешивающихся над сценой, разгром, казнь... Трагично все – начиная с раздоров и споров в тайном обществе.
...Театр «Современник» был прав, когда романтическому ореолу предпочел более близкий ему и созвучный духу времени реалистический анализ, помогающий изобразить исторических героев, по известным словам Маркса и Энгельса, «суровыми рембрандтовскими красками, во всей своей жизненной правде»...
Едва войдя в атмосферу действия, мы выделяем для себя в пестрой сутолоке лиц – двух, за встречами, спорами, внутренним поединком которых будем теперь неотрывно следить до конца действия. Это – Пестель и Никита Муравьев...
В трилогии, поставленной «Современником», подкупает серьезное, уважительное отношение к истории: не как к преданию и книжной традиции, а как к сгустку мыслей и страданий людей, не безразличных нам сегодня...
В. Лакшин. «Посев и жатва». «Новый мир», 1968, № 9
О. Табаков – Рылеев
В. Сергачев – Никита Муравьев, И. Кваша – Пестель
Сцена из спектакля
М. Козаков – Николай I, Н. Каташова – императрица
О. Ефремов – Николай I
Сцена из спектакля
Народовольцы
Декабристы в муках и колебаниях решали вопрос о насилии, о кровопролитии... Теперь поборники идеи революции все надежды на победу связывают именно с удачей покушения на царя... Мало того, в совершении казни царя они видят высшее осуществление своего долга... Театр по праву увидел главный пафос спектакля в утверждении красоты Духовного облика его героев. Следя за перипетиями действия, мы отчетливо понимаем, какой ценой завоевали эти люди, эти рыцари идеи право на свое решение...
Действие спектакля необычно по построению. Его хроникальность весьма своеобразна. Близость к документально точному воспроизведению подлинных исторических событий сочетается с неожиданными смещениями, со свободным переходом от одного времени действия в другое, даже с наплывами, воссоздающими зримо то, что живет в воображении героя... В этом смысле особенно замечательна, например, сцена, в которой изображается «единение» верхов с народом. Разыгрываемая сцена воспринимается прежде всего как результат остросатирического отстранения... Стремясь к исторической правде, театр последовательно прочерчивал в «Декабристах» тему их отдаленности от народа. В «Народовольцах» она приобретает неизмеримо большую напряженность... Особенно замечательна и красноречива в раскрытии темы народа сцена казни первомартовцев!..
Через весь спектакль проходит сквозной мотив своего рода поединка двух непримиримо враждебных сил, олицетворенных Желябовым и прокурором Муравьевым. Интересный и трудный для исполнения замысел с замечательной убедительностью реализован в спектакле О. Ефремовым (Желябов) и Г. Фроловым (Муравьев).
...Кроме Желябова надо выделить и по месту, занимаемому в развитии действия, и по богатству и тонкости прорисовки Софью Перовскую – А. Покровскую.
Б. Ростоцкий. «Трилогия о революционном подвиге». «Театральная жизнь», 1968, № 23
Сцена из спектакля
А. Покровская – Софья Перовская
О. Ефремов – А. Желябов
Е. Евстигнеев – Александр II, В. Никулин – Гольденберг, Л. Толмачева – Вера Фигнер
Г. Фролов – Муравьев
Сцена из спектакля
Н. Каташова – нищенка, О. Табаков – крестьянин
Большевики
Ответственность вождей революции перед народом, партией и перед собственными нравственными убеждениями – главная тема драмы Михаила Шатрова.
У Евстигнеева есть два замечательных момента в роли. Когда народные комиссары прерывают заседание, чтобы разъехаться на рабочие митинги, Загорский (Олег Табаков) протягивает безоружному комиссару просвещения свой револьвер. Надо видеть, как берет его в руки Евстигнеев, как по-профессорски запихивает опасную игрушку в портфель, не найдя ей другого, более достойного места! Свердлов ставит на поименное голосование декрет о красном терроре. Первое слово за Луначарским. Евстигнеев великолепно играет паузу: ему нелегко принять такое решение. Рука Луначарского медленно, вяло идет вверх и, достигнув какой-то точки, вдруг обретает жесткость линий. Выбор сделан. Для Луначарского – Евстигнеева вынужденный террор – еще и личная драма, которую надо преодолеть.
Ленина нет на сцене, он лежит без сознания рядом с комнатой Совнаркома. «Как бы поступил Ленин?» – вот ведущий мотив осиротевшего Совнаркома, более других воплощенный в Свердлове – Кваше.
Мысль и сердце Ленина бьются в строчках неотправленных телеграмм, которые, сдерживая слезы, диктует молоденькая секретарша (арт. А. Покровская). Эти поразительные документы властно врываются в совнаркомовское обсуждение, дают ему точный классовый и одновременно глубоко человечный настрой. Как это важно – вдруг вырваться из удобных современных кресел и вместе со всем зрительным залом, вместе с членами ленинского Совнаркома и ВЦИКа петь «Интернационал» в финале спектакля «Большевики»! Только вера и глубокое понимание происходящего способны объединить многих разных людей в таком единодушном настроении...
Разумеется, содержание трилогии глубже и сложнее, нежели мы представили, и далеко не исчерпывается теми моментами, которые мы сознательно выделили...
Е Сидоров. «Колокол. истории». «Юность», 1968, № 7
О. Табаков – Загорский
Е. Евстигнеев – Луначарский, И. Кваша – Свердлов
Сцена из спектакля
И. Кваша – Свердлов, Е. Миллиоти – Ульянова, Г. Соколова – Крупская
Финал спектакля
На дне
«Современник» беспощаден к своим героям. Он не закрывает глаза на то, что Сатин – шулер, а Барон душевно ничтожен. Вместе с тем театр заставляет чувствовать: за стенами огромного, темного подвала, наполненного потерянными людьми, бушует жизнь. Этот подвал лишь по-своему выражает несправедливую, безнравственную жизнь. Здесь восприятие действительности обострено. Люди не в силах проститься со своим прошлым, оно то и дело приходит на память – Актеру (В. Никулин), Барону (А. Мягков), Бубнову (П. Щербаков), да и всем другим. А Лука – один из тех же неустроенных людей. И. Кваша играет его простым и строгим, без преднамеренной хитрости и фальшивой религиозности. Он не находит правды в ночлежке, как не отыскал ее пока нигде. Напрасно ищущий ускользающую истину, испытавший много горя старик, сколько это в его силах, утешает умирающую Анну, пытается вернуть Актеру веру в творчество, советует молодой паре бежать в просторы Сибири. Но сам-то он бредет дальше без особой надежды. Атмосфера тревожной, страшной жизни ночлежки передана «Современником» с полнотой и нервностью.
Приход Луки пробуждает в людях таившуюся мысль. Нет, жизнь не переменилась и не могла перемениться. Только понял Сатин, что нет человеку утешительного спасения, и острая мысль о достоинстве человека бьется в нем под нестройную песнь обитателей ночлежки. Процесс рождения самой мысли передан Е. Евстигнеевым с замечательной силой. Встреча с Лукой словно накладывается на весь его предшествующий жизненный опыт.
Так тема возрождения человека становится доминирующей на сцене «Современника».
П. Марков. «Человеческое в человеке». «Правда», 1969, 27 июня
Л. Толмачева – Настя, А. Мягков – Барон
Е. Евстигнеев – Сатин, В. Никулин – Актер
И. Кваша – Лука, Е. Миллиоти – Анна
Сцена из спектакля
Т. Лаврова – Настя
Н. Дорошина – Василиса
А. Покровская – Наташа, О. Даль – Васька Пепел
Е. Евстигнеев – Сатин, А. Мягков – Барон
Мастера
Пьеса Стоянова написана в 20-х годах, претерпела разные времена, видела разные сценические интерпретации Больше года назад в городе Сливене спектакль поставил Вили Цанков. В «Современнике» повторен замысел, рисунок ролей и оформление сливенского спектакля. Это было опасным и увлекательным предприятием – разность темперамента, незнакомый этнографический материал... И в результате – спектакль, идущий два часа без антракта, сыгранный взволнованно и страстно.
Пьеса написана романтической прозой, чутко и с изяществом переданной Ю. Айхенвальдом. Это и житейская история распри двух молодых мастеров – Живко и Найдена, история любви, муки и гибели красавицы Милканы, но это и народная поэтическая притча, похожая на латышскую «Вей, ветерок», украинскую «Лесную песню»... Здесь люди – символы страстей и понятий...
Характеры изначально даны и не меняются. В первом шаге Михаила Козакова (мастер Живко), напряженной сдержанности, в тихом вибрирующем голосе таится вечная обреченность на страдание и ожесточенная готовность мести.
Таким он и пройдет до конца. Как пойманная в силок птица, бьется и кружится Милкана – А. Вертинская. Только в смерти найдет она покой от ненависти людской и станет похожа на ангела.
И как в «Ромео и Джульетте», смерть прекратит распри и страдания и убедит всех – и Живко, и потерянного, раздавленного Найдена (Г. Фролов), и старых закостенелых мастеров, – что человек и жизнь его дороже всего на свете...
Елена Фалькович. «Честита пролет!».«Неделя», 1969, 2 марта
М. Козаков – Живко
А. Вертинская – Милкана
Г. Фролов – Найден
А. Вертинская – Милкана
Сцена из спектакля
Чайка
...Люди натыкаются друг на друга, живут впритирку – и одновременно врозь. Ефремов заполняет сцену людьми даже тогда, когда по ремаркам им не нужно быть там во множестве... Герои «Чайки» любят говорить о своих сложностях, неурядицах, тупиках – сдержанность им не свойственна. В спектакле этот мотив усилен, интимнейшие признания делаются как бы на публику и вместе с тем в пространство, из которого не дождешься отзвука. Каждый хочет высказаться вне очереди, а необходимость слушать откровения другого представляется заведомо тягостной. В финале второго действия Треплев прямо на сцене исступленно, истерично стреляет в себя из охотничьего ружья... Можно спорить об этой режиссерской вольности, но в последовательности Ефремову отказать нельзя. Тусклую обыденность, представленную на сцене, он постепенно прессует в символ.
...Вот Тригорин, писатель, серьезный писатель, ушел в свое писательство, как в спасительную нору. Оно иссушает его, ибо нет притока свежих идей. Таким, судя по всему, был задуман герой. Наблюдая за исполнителем роли Тригорина, об этом пока лишь догадываешься. Треплев В. Никулина – это не антипод Тригорина... а, скорее, его удешевленное издание... А. Вертинская показала нам победу, но и вину Заречной заставила увидеть тоже
Спектакль этот насмешлив и трезв и начисто лишен прекраснодушия. Но он не был бы чеховским, если бы ограничился только этим. Доктор Дорн Е. Евстигнеева – человек недобрый, пожалуй, циничный. Но вот он, только что демонстративно отвернувшись от очередной попытки Медведенко вступить в контакты, вдруг кладет руку на плечо Треплева... И Полина Андреевна Т. Лавровой любит Дорна пусть смешно и плаксиво, по при этом самоотверженно глубоко. Даже Шамраев, который обычно давался только черной краской, в этом спектакле неоднозначен...
Спектакль еще неровен, негармоничен... Что-то, видимо, установится, дозреет – ведь работа театра во многом экспериментальна^ эксперимент этот живой, движущийся.
К. Щербаков. «Чайка» этого года». «Комсомольская правда», 1970, 5 июля
Л Толмачева – Аркадина
А. Вертинская – Нина, В. Никулин – Треплев
Т. Лаврова – Полина Андреевна, Е. Евстигнеев – Дорн
А. Мягков – Медведенко
Сцена из спектакля:
А. Вертинская – Нина, В. Никулин – Треплев
А. Свободин. Студийные годы
(«Современник» – 24 часа)
Эти записи сделаны давно и в разное время – беглые штрихи будущего портрета, будущей истории «Современника», зарисовки, раздумья. Не хотелось бы повторять банальное: время бежит быстрее! Но оно и в самом деле бежит быстрее. Оно словно разбухает. Поэтому и десять и пятнадцать лет – срок огромный, для театра это, может быть, жизнь. Тем важнее сохранить черты его юности, прелесть начала...
«Современник», точно молекула, образовался из блуждающих атомов-актеров, испытывавших тяготение друг к другу. «Театр-студия» – таково его первое определение. А «Театр-студия» – это не то что «Театр», это иное. Молодость, почти коммуна! Чувство локтя постоянное. Здание театра больше, чем дом, относятся к нему интимно... Интонация студии, жизни в рифму – для театра нет прекраснее поры! Она становится его легендой, его светлой грустью... Потом из студии образуется театр – люди взрослеют. Но сила взрослого театра, его обаяние – в той, далекой юности, что растворилась в его повседневности, в его делах, в деловитости даже. Оттого заметки эти названы «Студийные годы», хотя сделаны они позднее, когда «Современник» уже стал «театром».
Семь часов утра
В этот ранний час в театр приходят уборщицы, как в любой московский театр, ничего необычного в этом нет. Но два раза в месяц еще издали, от концертного зала имени Чайковского или от ресторана «София» они видят очередь. Люди стоят вдоль стены, прислонясь головами к холодному стеклу витрин. За головами видны лишь первые строки названий: «Большевики», «Обыкновенная...», «Традиционный...», «Назначение», «Двое на качелях»...
В очередь записываются с вечера и стоят всю ночь. Как некогда в МХАТ. Стоят «свои». Своя публика. Ей все известно – что там, внутри. «Чужих» она презирает.
– Это что, за билетами в театр?
– Да, а что?
– Нет, а я подумал...
– Вы подумали?
В очереди ирония. Но очередь добрая, начинающего театрала она отличает.
– Становитесь, не прогадаете!
– Ну, на «Обыкновенную историю» вы сразу не выстоите! А каких только сведений не получишь в очереди у «Современника», о чем только не говорят за широкой спиной Маяковского. А публика-то какая! Не скажешь о ней – «околотеатральная» или «окололитературная». Она не «около», она литературная и театральная. Все знает, все видит, все читает. Обо всем рассуждает! Здесь студенты, разные «НИИ», представители заводской молодежи.
В последние годы в очереди и пенсионеры попадаются и – говорливыми островками – «дамы», любительницы искусства, точно знающие, при каком деле нынче принято состоять, что «неприлично не посмотреть». Однако появление «дам» свидетельствует об обжитости предмета, обретенную им основательность.
В сердцевине же своей очередь «Современника» молодая и формируется по иному признаку, по беззаветной своей любви к театру, неистребимой потребности в нем не как в зрелище только, но как в зеркале своих будней.
Десять часов утра
Л. И. Эрман, директор-распорядитель (так называется в «Современнике» эта каторжная должность), перелистывает календарь. На столе рядом с календарем – папка служебной переписки.
– Ну что здесь интересного? – – спрашивает Леонид Иосифович. – Посмотрите – театр как театр, круговорот с утра до вечера...
Вечный символ канцелярщины с пробитыми скоросшивателем бумагами – на самом деле роман-хроника. Если комунибудь пришло бы в голову опубликовать эту служебную переписку, пояснив каждый документ!
Исх. номер. Число. Подпись.
Письмо фотоклубу с предложением организовать в фойе театра выставку фотографий.
«Современник» любит устраивать в фойе выставки графиков, фотографов, но таких, которые не были бы копией других графиков и других фотографов, а обладали бы первородством художественных идей. Письмо адресовано не в какое-нибудь почтенное учреждение, а известному любительскому фотоклубу при Доме культуры «Новатор».
Исх. номер. Число. Подпись.
Театр «Современник» обращается к начальнику 58-го отделения милиции с просьбой прописать в Москве писателя, с которым театр работает над пьесой.
А за письмом застенчивый, неустроенный человек. Он еще мало известен, но рассказ его, напечатанный в «Юности», обратил на себя внимание всех любящих литературу. Трудно сказать, будет ли поставлена его пьеса, но пьеса эта необычна. А «Современник» – общественный магнит – не может не притянуть к себе, не вобрать в сферу своего влияния все талантливое, в каком бы искусстве оно ни появлялось. Если это художник, то ни на кого не похожий... И «Современник» стремится помочь, похлопотать о прописке, о квартире, о номере в гостинице, об обмене, да мало ли о чем...
Вход, номер. Число. Подпись.
Письмо от СКБ ВНИИНСМ.
Конструкторы и научные работники благодарят кассиршу театра, сделавшую так, что в течение сезона все они посмотрели спектакли своего любимого театра.
«Современнику» не все равно, кто «достает» билеты на его спектакли.
Вход, номер. Число. Подпись.
Для участия в семинаре (следует название семинара) МК ВЛКСМ просит направить артиста Табакова на 5 дней в... Исх. номер. Число. Подпись.
Директор-распорядитель сообщает группе по контролю поездов станции Кашира, что товарищ имярек уволен из театра.
Видимо, товарищ-то, давно уволенный, увидев грозный лик контролера, как за соломинку схватился за популярность театра!
Исх. номер. Число. Подпись.
Начальнику пожарной части № 9.
Театр «Современник» просит выдать во временное пользование пожарную каску. Возврат каски гарантируется по первому требованию.
Если «Современнику» что-нибудь понадобится, он перероет всю Москву, и никто не предскажет, что ему понадобится. Оттого, должно быть, когда секретарше Рае продиктовали письмо в Московский зоопарк с просьбой выделить одного слона («Один слон жив.»), необходимого для репетиций пьесы, Рая, ни секунды не усомнившись, отстукала бумагу и положила ее на подпись руководителю театра.
Это был один из многочисленных розыгрышей, которые так любят в «Современнике».
Исх. номер. Число. Подпись.
При сем препровождаем сводку форма №... Состав труппы...
Всего – 34 чел.
До 30 лет – 15.
От 31 до 40 – 18.
От 41 до 50 – 1.
Эту сводку (сведения в ней на начало 1966 г.) не нужно пояснять.
Она сама поясняет многое. «Современник» в это время – самый молодой театр страны.
Вход, номер. Число. Подпись.
Для участия в слете (следует название слета) просим направить артиста Табакова на 5 дней в...
Исх. номер. Число. Подпись.
Объяснительная записка к акту документальной ревизии по п. 3 «а». «Мужской костюм стоимостью в 85 рублей куплен в комиссионном магазине, так как на генеральной репетиции было установлено, что заготовленный костюм не годен для создания образа».
«Современник» разговаривает с фининспектором о поэзии. Исх. номер. Число. Подпись.
Театр «Современник» обращается в Главное управление торговли с просьбой выделить фонды на покупку редких кружев для спектакля «Обыкновенная история».
От папки оторваться нельзя, право же, когда-нибудь ее надо опубликовать!
Одиннадцать часов утра
Начинается репетиция. Сегодня прогон первого действия «Обыкновенной истории». За режиссерским столиком Галина Волчек. Рядом с нею консультант по манерам Елизавета Григорьевна Волконская (одна из последних представительниц знаменитого российского рода).
– Сева! Сева!.. Нет, не стану, посмотрю, что будет, ни одного слова не скажу!.. Где артисты?
Галина Борисовна в сильном гневе. Бурлящей в ней смесью иронии и серьезности она напоминает Ефремова. (Между прочим, в «Современнике» каждый чем-нибудь напоминает Ефремова!)
У нее наступил момент в работе над спектаклем, который похож на перевал в горах. Уже много сил затрачено на восхождение, и видна наконец вершина, и немножечко надоело идти. Все знают, что после вершины начнется спуск, станет полегче и будет виден пункт прибытия. А пока они на пределе сил, и ряды их расстроены. Лето, жарко, надо бы в отпуск... Каждый подбадривает себя как может. Табаков надел парик продавщицы Клавы из спектакля «Всегда в продаже» и пририсовал усики («ну пусть у меня усики будут, потом сотру!»). Козаков в костюме графа (он поначалу должен был играть эту роль, потом его перевели на Адуева-старшего) усаживается в партере и до последней возможности говорит о постороннем. Лиля Толмачева даже не заходит в зал, сидит возле буфета. На лице Кваши, играющего дядюшку (он тогда должен был играть именно эту роль, но не сыграл – отдал Козакову), крайняя степень раздражения.
Галина Борисовна в сильном гневе
– Ты же артист, – говорит она, – сюртук шили на Станицына, а дали тебе! Надо же смотреть! (Знаменитый мхатовский актер известен своей солидностью.)
В это время в зал просочился режиссер телевидения и гдето в задних рядах начал свою агитацию среди свободных артистов. Галина Борисовна посмотрела на него так, как порой смотрит Аркадий Райкин на безнадежных тупиц, – с печальным презрением.
Но мысли ее на сцене, на которой давно стоит декорация к «Обыкновенной истории», стоит полураздетая, не освещенная, как положено по замыслу художника, но таинственная и привлекательная. Клещами обняла нежную построечку департаментская колоннада, синяя, мертвецкая. Весь спектакль там будут скрипеть перьями чиновники, переносить от стола к столу бумаги, стучать печатями, и этот государственный «перпетуум-мобиле» сотрет, переварит и выплюнет романтического юношу с голубыми глазами и нежным овалом лица. Овал его превратится в оскал...
– А здесь должно быть все сентиментально, сентиментально, – говорит Волчек, указывая на занавес, на котором буколическая сценка в духе русских пейзанок Венецианова, – здесь гравюрочки, поцелуйчики, здесь все трогательно... Ну знаешь, Сева, это черт знает что!
Тут Галина Борисовна заметила, что игровая площадка оказалась совсем уж в темноте, и, блеснув своими насмешливыми и печальными глазами, «выдала» помрежу.
– Сегодня не буду останавливать, посмотрю, как пойдет.
И «прогон» начался
Если человек, далекий от театра, впервые окажется на первом «прогоне» в «Современнике», изумлению его не будет предела. Ему покажется, что здесь собрались весьма неприятные, желчные, раздраженные молодые люди, только и ждущие случая огрызнуться, не признающие друг друга, въедающиеся в ближнего по самому пустячному поводу. Изумление этого случайного свидетеля еще более возрастет, как только он услышит первы^ реплики, которыми обмениваются сидящие в зале, услышит замечания, отпускаемые, как бы про себя, режиссером. Из этих реплик он узнает, что Игорь Кваша, например, совершенно бездарен, а Олег Табаков никуда не годится, что Михаил Козаков... Нет, что такое Михаил Козаков, даже произнести невозможно. Кроме того, посетитель услышит о том, что тот, кто ставит спектакль, не может этого делать, а тот, кто выбрал пьесу, вряд ли обладает умственными способностями, о которых можно сколько-нибудь серьезно говорить. Степень всеобщего раздражения такова, что, кажется, нет таких слов, которые они не сказали бы друг другу, и что не пройдет и мгновенья, как они вцепятся один в другого.
А между тем контуры спектакля, невидимые его участникам, явственно проступают во всем, что здесь происходит. Они в общей «установке», в ритме этих трогательных сцен, в их настроении, которого еще нет, но которое угадывается. Галина Борисовна непрерывно пишет, кажется, даже и не глядит на сцену, но она «хребтом» чувствует, что там, на сцене, и, когда кончился «прогон» и все участники его сгрудились вокруг режиссерского столика, она подробно, сжато и точно перечислила, что надо сделать.
У Галины Волчек сдержанная манера режиссерского показа. Она не проигрывает сцену, она ее рассказывает и только в крайнем случае набрасывает жестами.
– Вы не так прощались, мы ведь решили это, – говорит она Табакову... – Сонечка! Сашенька! Поцелуй! И снова – Сонечка! Сашенька! Поцелуй! Вот как...
Так возникает и трогательность... и приторность. А то и другое в этакой сентиментальной патоке необходимо первым сценам «Обыкновенной истории».
Необходима и полнейшая серьезность, когда два друга прощаются и остающийся в глуши благословляет уезжающего стихами Пушкина. Он посылает его на подвиг общественного служения, призывает быть верным идеалам юности: «Пока свободою горим!..»
– Давай не продавать того, ради чего мы жили, – серьезно говорит Волчек.
– И ты не так... (Это уже к актрисе, играющей тетушку.) Ты передай ему, что я храню цветок... Ты умеешь хранить великие тайны? Это серьезно, ведь в этих словах вся жизнь старой девы.
Получается у нее совсем без иронии. На повторном «прогоне» актеры этого не забывают. (Потом, когда спектакль был совсем готов, на премьере, зрители не увидели этой с такой тщательностью и с такими муками отрепетированной сцены. Во имя цельности спектакля ее отсекли.)
Но уж если Галине Борисовне надо, чтобы дошло до артиста, проняло его, она найдет примерчик. Наивному юноше поэту, который дает цинику дядюшке самое сокровенное – стихи свои, плоды вдохновений, бессонных ночей, она говорит:
– Вот представь себе, что ты приходишь к Бернарду Шоу («ты» – это Табаков) и приносишь ему свою детскую пьесу «Белоснежка и семь гномов», а он говорит: «Вы не можете, Олег Павлович, подарить мне десять экземпляров с автографом?» Ты, млея от счастья, говоришь: «О, конечно...» – «Вот и хорошо, – говорит Шоу, – а то мне бумага нужна...»
И с такой язвительностью набросала эту сцену Галина Борисовна, что Олег Павлович сразу понял, как именно он должен провести разговор с дядюшкой...
Два часа дня
Репетиция идет к концу.
Возле служебного подъезда театра появляются потрепанные машины с надписью на борту – «киносъемочная». Представители киностудий начинают ежедневную осаду. Посланцев киноискусства можно разделить на три группы. Первая ловит «своих» актеров, уже снимающихся в фильме. Их задача – скорее схватить и увезти. Им важно не дать «своему задержаться». Они занимают наиболее выгодную позицию у лестницы, чтобы «он» или «она» не попали в чьинибудь руки, не завернули бы в комнату завлита (до внутренней перестройки здания она помещалась напротив лестницы) – она как раз так соблазнительно приоткрыта на пути, не спустились бы в подвал постукать в «пинг». Глядя на то, как переживают «киношники», можно и впрямь подумать, что на киностудии все готово – вот привезут артиста, и тотчас прозвучит магическая команда «мотор...»
Вторая группа тихая. Представители ее обхаживают директора-распорядителя. Им бы разрешение «ей» или «ему» сниматься в кино. Им бы только разрешение. Взамен они обещают так приноровить киногруппу к театру, что театр и не заметит! В эту же группу входят и те скромные кинопомрежи, цель которых в том, чтобы дать артисту «X» почитать сценарий. Только дать почитать. И все дело в том, – объясняют они, – что такого сценария еще не было, что только актеры «Современника» смогут воплотить его бессмертные образы на экране. Одним словом, это разновидность уговаривающих. Они даже не настаивают на личной встрече. Нельзя так нельзя! Они оставляют сценарии у пожарника в служебных дверях. Они делают это по хитрому расчету, ибо знают, что пожарники в «Современнике» любопытны, что они радеют за театр и за его актеров и в ночные часы дежурства вдруг и прочтут сценарий и тоже превратятся в уговаривающих, в союзников.
