290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Повесть славного Гаргантуаса, страшнейшего великана из всех до ныне находившихся в свете » Текст книги (страница 1)
Повесть славного Гаргантуаса, страшнейшего великана из всех до ныне находившихся в свете
  • Текст добавлен: 29 ноября 2019, 11:00

Текст книги "Повесть славного Гаргантуаса, страшнейшего великана из всех до ныне находившихся в свете"


Автор книги: Автор Неизвестный






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

ПОВЕСТЬ СЛАВНОГО ГАРГАНТУАСА,
страшнейшего великана из всех
до ныне находившихся в свете






Глава первая
Какую имел Гаргантуас родню

Великаны, ежегодно на разных народных сходбищах видимые, должны казаться карлами в сравнении страшилищ, здесь описываемых, от коих прежде трепетала вселенная. Вообрази, читатель любезный! куда они простирали свои мысли: они, собрав несколько гор вместе, вознамерились свергнуть с небес богов, и без сомнения успели бы в своем предприятии, если бы Юпитер, раздраженный таким дерзновением, не поразил их своими перунами, и не погасил бы в сердцах их безумной страсти, простирающейся к совершенному обладанию неба и земли.

Бриарей, славного Гаргантуаса отец, которого жизнь в сей повести описывается, был весьма добродетельный Великан. Сей несчастный отец не мог иметь удовольствие видеть любезного сына, которого удивительная величина и великодушные поступки могли бы точно ему от радости смерть причинить. Жена же его, Гаргантина, в то время, как чинил он против богов заговор, той же любовною страстью к сыну своему воспламенилась, и Гаргантуас увидел свет спустя три месяца после того, как отец его оного лишился.

За час до рождения непобедимого Гаргантуаса, матери его великанке Гаргантине привиделось во сне нечто, предвозвещающее рождение чрезвычайной величины сына, во чреве ее уже находящегося; воображение ее столь было поражено страшным ударом, что полагала сей ужасный случай, происшедший от разрушения всего света. «Сие подлинно предъявляет мне, – сказала она, – что сын мой, будучи во гневе, станет испускать из уст своих громовые удары». Голос новорожденного младенца был столько поразителен, что его можно было слышать за пятьдесят верст; а чтоб более в том уверить, то надобно сказать, что он оглушал большую часть из тех, с которыми вспыльчиво говаривал. За таким же сновидением последовало другое, и которое не менее прежнего ее удивляло; в таковом же положении примечталось ей разного рода великое множество диких зверей, соединенных вместе для разорвания великого льва: оное мечтание изображало победу, в дремучем лесу сыном ее одержанную над множеством диких зверей, для пожирания его вместе соединенных, кои все, как можно видеть в продолжении сей повести, были на мелкие части им растерзаны.



Глава вторая
О Гаргантуасовом рождении

Гаргантуас все материны мечтания прекратил, ударивши ее ногою в брюхо. Она почувствовала смертельную боль, и тут могла смерть ее постигнуть, если бы не последовало от служащих при ней скорое вспоможение. Оные, находясь по приказанию барыни своей в отдалении, на ужасный ее крик прибежали, и со всевозможным рачением старались ей помочь. Гаргантина без трудности увидела, что время родине приближается; почему повелела привесть славную бабку Бринданашу, которая у всех прочих великанок повивала, и по таким же обстоятельствам была уже и ей довольно известна; между тем, как мучение стало умножаться, то и не уповали о выздоровлении ее; наконец, прекратила она мучения свои рождением столь много ожидаемого младенца. Бабка, войдя на то время в комнату, приняла ребенка и вскричала: «О Боже! какой страшный младенец!». Будучи не в силах его держать, с ним на пол упала. Сие падение столь было страшное, что вывихнула она себе ногу, а бедный младенец, ударившись носом об пол, так сильно стал кричать, что от того в доме все стекла поломались. Бабку один только сыскался великан, могущий ее приподнять; но для бедного младенца, из самых сильнейших четыре великана понадобились.

Для новорожденного младенца принесли весьма хорошо сделанную, в шесть длины и в полторы сажени ширины люльку; оная, оказавшись меньше против надобной меры, сыскали другую, в которую и положили чистенько младенца, не щадя при сем все то, что могло служить к успокоению его. Слух лишь поразнесся, что освободилась счастливо Гаргантина от бремени рождением такого страшного младенца, то великим множеством людей дом наполнился, и всякий величине его дивился. Показанный младенец имел голову величиной в четыре большие сороковые бочки, а бедра в два большие жернова. Он каждого великана ужасал, и вид его не на новородившего, а на сорокалетнего великана походил.



Глава третья
О всеобщей радости, Гаргантуасовым рождением причиненной

Зрители были по большей части поколения тех несчастных великанов, которые громом Юпитеровым в прах обращены; между ими находились столько дерзкие, что, не наглядясь на младенца, говорили: «Конечно, сей ребенок со временем за пролитую нашу родительскую кровь верховному богу отмстит»; к чему дерзновенно присовокупили и то, что если по сие время род человеческий был богам подвержен, то, без сомнения, и они царству Гаргантуасову подвергнутся. Они столь о нем много думали, что гром Юпитеров не приводил их в ужас и, колыбель околдовавши несколько раз, всю благовонными травами окурили, благословивши при том младенца с матерью. При сем случае радость была несказанная; в продолжении сего времени позабыли заботы свои и печаль; стали смеяться, песни петь, в ладоши бить и окружили танцами колыбель. Шум чрезвычайный поднялся в комнате, где ребенок тихим сном наслаждался; он как-то нечаянно пробудился и стал кричать. Торжествующий тут народ, ужаснувшись оному крику, подумал, что ветром дом разнесет; находясь же в таком страхе, все разбежались; к несчастию их, пол обломился и все провалились: иной себе голову расшиб, другой ноги переломал, а были и такие, которые под развалинами пропали; число умерших простиралось до шестидесяти человек; в оных находились те великаны, которые с презрением о богах говорили, почему и не упустили случай приписать оное приключившееся несчастие к дерзновению, с которым они пред сим о богах рассуждали.

Гаргантина, находясь поблизости в комнате, услышала вышеописанное неустройство; вдруг встала, побежала со слезами в то место, где ребенок опочивал, и которого, будучи в отчаянии, думала застать совсем погибшим; но какое ж радостное удивление, как узрела его, с покоем в колыбели на воздухе опочивающего. Боги, предвидя, что будет он со временем самым страшным великаном, рассудили над ним сие чудо учинить, и дабы чрез такое действие милосердие и всемогущую власть свою оказать.

Напоследок надобно же было бедного Гаргантуаса в сохранное место прибрать, поелику в таком положении жизнь была в опасности, и к исполнению такого предприятия потребовалось более орудий, нежели можно было их найти в обсерватории. И так чрез великое множество людей перенесли его в приуготовленную комнату, где мать, с несказанным восторгом его посещая, умильно и поминутно сына любезного своего целовала.



Глава четвертая
О Гаргантуасовых кормилицах и о кашице, ему ежедневно даваемой

По успокоению всего стали только младенцем заниматься; сначала приставили к нему полдюжины кормилиц, между которыми пять славных великанок находились, а шестая, именем Проглотихина, хотя не так велика, но добротою молока и опрятностью своею всех прочих превосходила: оные ничем более не занимались, как давать по очереди ребенку грудь, соблюдая при сем в очереди порядок такой, какой можно в музыке соблюсти. К похвале их надлежит упомянуть здесь, что со тщанием отправляли препорученную им должность. Наконец, к исходу двух недель Гаргантина, видя, что они не в состоянии более при дитяти быть, приобщила к прежним еще дюжину кормилиц, а чрез три недели после того нашлась принужденной взять еще осмьнадцать; итак, в течение трех месяцев при Гаргантуасе было три дюжины кормилиц, и все между славных великанок выбранные. При таком множестве кормилиц Гаргантуас хотя и всех истощил, однако ж чуть с голоду не умер. Мать его Гаргантина на место оных других к нему приставила, с приложением к тому числу еще одной дюжины; все сие не мешало: ребенок кричит, и никто не может его унять; напоследок решились престрашной кашицей его кормить.

Восприятое намерение, к счастию их, с желаемым успехом совершилось; голод ребенка прекратился, лишь стал кашицу есть; он по полуторых сотен пудов оной ел, отчего терпеливее прежнего ожидал смену каждой кормилицы; и так Гаргантина сим средством не принуждена была число кормилиц умножить.

По таким обстоятельствам можно видеть, что при Гаргантуасе более пяти дюжин кормилиц не было; клеветники число оных до четырех тысяч пятисот простирают – ложь, происходимая от его неприятелей, имеющих желание Гаргантуасову славу помрачить. Журнал же Могольского владетеля следующее свидетельствует, смотри шестисот тысячную пятисот тридцати миллионную девятисот шестидесяти семи тысячную семисот девятую страницу: Гаргантуас в каждые сутки по шести больших котлов ел кашицы, меньший же из оных котлов был величиной против колокола Ивана великого. Мне кажется, что всякий благоразумный человек безопасно на сей журнал может ссылаться.



Глава пятая
Гаргантуас при шестимесячном возрасте одну из своих кормилиц проглотил

Показанный журнал удивительное описывает приключение; видим здесь, пишет он, дело, которое на предбудущие времена покажется невероятным. Гаргантуас, сын Бриарея, и из числа тех великанов, которые вознамерились царство богов покорить, проглотил при шестимесячном возрасте своем пришедшую к нему для давания груди кормилицу; сие Гаргантуас так легко учинил, как нам свежее яйцо проглотить. На другой день оного несчастия нашли ее, ко всенародному удивлению, в Гаргантуасовой колыбели умершую.

Сие весьма достойное повествования обстоятельство: итак, вот каким образом все то произошло. В некоторый день забыли кашицею его накормить (что было в обычае прежде, нежели дать ему грудь); чрез же такую оплошность бедная кормилица Проглотихина, подошед по своей очереди к ребенку около одиннадцатого часу пополудни, вздумала для обласкания его поцеловать; но голод, преодолевши Гаргантуаса, принудил его схватить кормилицу и со стремлением ее в рот вбросить; куда голова лишь только попала, как вся была в его желудке.

Как время наступило к обеду, то весьма удивились, не видя между кормилицами Проглотихину. Начали справляться, не вышла ли куда с двора; нет, подобная тюрьма не позволяла ей об этом помышлять, и так повсюду искали ее, не подозревая совсем найти там, где она опочивала. На другой же день великанка Экзимена, переменяя у младенца пеленки, нашла в колыбели кормилицу. Экзимена, увидя такое несчастие, так сильно стала кричать, что всех в дому оглушила. В каком же удивлении находились зрители, как увидели Проглотихину в сем положении! Сие позорище казалось им удивительным, и каждый не понимал, что может шестимесячный ребенок такое горло иметь; и чему еще не могли поверить, чтоб без всякого повреждения обратно ее выкинул изо рта своего.

После такого приключения каждый к нему подойти ужасался, и ни одна кормилица не посмела более его грудью кормить; самый смелый великан боялся ему в руки попасться; напоследок все, наполненные страхом, решились кормить только кашицей, которую же и давали на трехсаженной лопатке. Ребенок, отнятый от груди, стал вдвое больше каши есть, почему и были принуждены в день по двенадцати котлов оной варить, и сим образом еще четыре месяца младенец питался. По окончании сего времени, ребенок зачиная ходить, мать сшила ему платьице, на которое пошло шестьсот шестьдесят четыре аршина материи, шириной в полтора аршина. Он поминутно стал расти, и всех великанов перерос; по одиннадцатому месяцу Гаргантуас умел говорить, а по третьему году так был разумен, что почитали его за сорокалетнего человека.



Глава шестая
При Гаргантуасе сколько ни было учителей, все скоропостижной смертью погибли

Гаргантина, имея только о любезном сыне своем попечение, всячески старалась хорошо его воспитать: она с четырех лет заставила в училище ходить, где в короткое время великие оказал успехи; с таким же дарованием, уверяют, что он не только выучился грамоте, но был искусен в Греческом, Латинском, Немецком и Гасконском языках; последний же из них всем прочим предпочитал. Гаргантуас к приобретению наук отменную имел склонность, и до кончины жизни своей оными занимался.

Хотя Гаргантуас был к учению прилежен, но занимался, как и все школьники, забиячеством; не было того дня, чтоб на него не пожаловался бы учитель или ученик.

В некоторый день явился он к учителю с невытверженным уроком, на что и постращал его розгами учитель. – Кому думаете вы говорить, господин Профессор? – спросил Гаргантуас. – Вам, сударь, – ответствовал он. – Мне? – Да, вам. – Ты довольно забавная животная, – сказал на это Гаргантуас и, вышедши из терпения, схватил за пояс бедного педанта и с несказанным стремлением чрез кровлю перекинул.

Наконец, Гаргантуасу заблагорассудилось учиться танцевать, на рапирах биться и на разных музыкальных инструментах играть. Зачал он с танцевания, и велел призвать самого искусного танцмейстера. Он легко стал понимать основательные правила, но в рассуждении легкости, к оному искусству потребной, увидел в себе великую неспособность; величина туловища его не позволяла учителю подражать, который же поминутно нежные показывал движения. Гаргантуас скакал за облака, но без той приятности, которая соделывает все оного мастерства искусство. Учитель, как по обыкновению, наблюдая всегда свой карманный интерес, хвалил ученика своего и, выкидывая ему разные увеселительные штуки, был всегда готов, как и все учителя, имеющие богатых учеников, незаслуженной похвалою Гаргантуаса ободрить.

Вздумалось учителю, в несчастный для него день, показать Гаргантуасу, как назад прыгать, и подал несколько примеров; любезный же ученик, последуя таким движениям, вспрыгнул назад и стоящего позади себя учителя опрокинул, который, на пятнадцать шагов отлетевши, так сильно об стену ударился, что тело на мелкие частицы раздробилось. Увидевши несчастное сие приключение, Гаргантуас оставил танцевание и зачал фехтованием заниматься. Вдруг фехтовальный мастер по приказанию его явился, который и взялся в короткое время выучить его, не подвергаясь опасности людей убивать; учитель, в том слово свое одержав и взявши у ученика руку, стал показывать, что значит тиерца и кварта, и для лучшего понятия заставил его рапирами действовать. Гаргантуас, лишь до него коснулся, то нагрудник с рапирою насквозь тела его прошли, и от удара наземь повалился. В таком положении кончил бедный фехтовальный мастер жизнь свою.

«Не глуп ли я, – вскричал тогда Гаргантуас, – учиться фехтовальному искусству? искусство же бессильным людям только нужное; но я боюсь ли быть на улице обиженным, и отважится ли кто у меня что-нибудь отнять?! Не довольно ли я велик, чтоб с одного удара своего неприятеля и всех разбойников, в столице находящихся, наземь повергнуть? Итак, не совершенное ли с моей стороны дурачество прилагать время и старание к приобретению такого искусства, которое силою заменяется?»

Гаргантуас, отказавши таким образом всем своим учителям, решился напоследок музыкальным инструментам учиться, и к чему великую склонность являл. Он, дабы свое желание совершить, приказал разного рода музыкантов собрать, от которых и потребовал совета, с чего следует начать. Скрипач предложил ему, что непременно нужно, для познания прочих инструментов, привыкать смычком действовать. Содружники его, услыша такое хвастовство, пожаловали ему в награждение каждый по щелчку; после чего всякий стал свой инструмент хвалить: клавикордный мастер до небес хвалою возносил клавикорды; другой все преимущество гуслям давал; наконец, сыскался такой, который оным предпочитал балалайку. Гаргантуас, увидя такое между ими несогласие, всех по домам разослал.

Между сим происшествием, один из вышеупомянутых музыкантов в комнате той, где происходило рассуждение, средство нашел скрыться; он, увидевши содружников своих ушедшими, явился Гаргантуасовым очам в важном виде, и стал мнения их опровергать. «Они намерены, – сказал он, – учить вас на инструментах играть, а сами ни одной ноты не знают; не достойны ли для такой наглости, чтоб их батажьем высечь? Если вы хотите мне поверить, государь мой, – продолжал он, – так начните с музыки; посредству же ее можете дойти до совершенства, но, не следуя моему совету, не ожидайте никаких успехов». Гаргантуас, по таким пространным об музыке разговорам, склонился на его предложение и согласился учиться науке, им толико хвалимой. Сей учитель подал сначала общие той науки правила и растолковал, что разные голоса, которые всю соделывают музыки приятность, выражаются следующим образом: ге, а, га, це, де, в, эф и проч.; итак, сказав, что вся музыка в переменении оных состоит, начал весьма приятно их по голосам выговаривать; повторивши же то самое несколько разе, стал ученика своего просить, чтоб он запел. Гаргантуас по показанному примеру понял, что с приумножением голоса каждая нота выговаривается, и начал так ее петь: ге, а, га, це, де, в, эф; сей бедняк, не слыша на своем веку никогда такого журчания, принужден был уши свои заткнуть, дабы тем от подобной музыки освободиться. Но сие предосторожностью никак ему не послужило, и ушные у него перепонки, при окончании последних трех нот, от ужасного звуку лопнули: при таком пении всякому казалось слышать Юпитера, на небесах гремящего. Сей учитель, к совершенному несчастью своему, почувствовал страшную в ушах перемену; он не преминул дать об том знать своему ученику, и сказал ему: «Государь мой, как я даже и своих речей не слышу, то желаю знать, подлинно ли я глух; итак, извольте с начала данный мною вам урок запеть». Гаргантуас, избегая повторения учительской просьбы, принялся вдруг так сильно музыкальную азбуку петь, что поблизости стоящие дома от такого громогласия все затряслись. «Изволили вы слышать, – спросил Гаргантуас учителя своего, – и правильно ли я пел?» Учитель, не внимая ни одного слова из Гаргантуасовых речей, стал еще неотступно просить его о прежнем же. Гаргантуас на такой неожидаемый вопрос ответствовал: «Советую тебе, друг любезный, как глухота никак не согласуется с музыкой, не иметь более мне подобных учеников»; но, увидя, что ни одно слово до него не доходит, дал ему для излечения сей болезни несколько денег и потом, оборотившись к нему спиною, положился более ни чему не учиться и препроводить в забавах и веселиях жизнь свою.



Глава седьмая
О издержках Гаргантуасова стола, и о числе поваров и других служащих при нем официантов

Гаргантуас осмьнадцати месяцев перестал кашицу есть и принялся за мясо; он, по третьему году сидя в обеде за столом, так жадно ел, что перед ним исчезало по четыре быка, по пятидесяти баранов, по триста пар куропаток; а дошедши до осмьнадцати лет, так удвоил означенный прием, что уже понадобилось ему за последним столом пятьдесят быков, четыреста баранов, две тысячи ягнят, четыре тысячи каплунов и три тысячи куропаток; сверх же того, для утоления жажды исходило по шестидесяти оксовтов французского вина, по двадцати полубочек сладкой анисовой водки и по двенадцати бутылок ратафии; при десерте подавалось ему три тысячи тарелок, наполненных тамошними фруктами, двенадцать тысяч тарелок наилучших сахарных сухарей, и осмьнадцать тысяч горшков варения и сухих конфет. Все оное в обыкновенные дни подавали, но о праздниках втрое более того на столе ставили. Он же в такие дни пил ренского вина до двух тысяч пятисот оксовтов. Гаргантуас за завтраком ел одну только солонину и окороки, чего для и приставили шесть человек, которые ничем более не занимались, как кидать ему в рот лопатками горчицу. Он до перцу великий был охотник, и в похлебку свою оного до четырех пуд клал. В рюмку же Гаргантуасовую по двенадцати полубочек входило, и лишь ее только наполнят, то без всякого принуждения опоражнивал. Гаргантуас по четыре раза в день кушал, и во всякий раз с великим голодом за стол садился. В некоторый день спросил он, нет ли чего испить; ему и отвечал слуга: «Если прикажете, так пирожков велю принесть». «Очень хорошо, – сказал на это Гаргантуас, – прикажи подать мне несколько тысяч, я желаю знать, что будут ли они вкусом так хороши, как те, которые на сих днях я ел». Он не успел речь окончить, что вдруг принесли наполненные пирожками блюда; они ему так вкусны показались, что, схватя своею ложкою до тридцати тысяч, так легко в рот всунул, как булочники хлебы в печь сажают. Упрятавши ж в пещерах своего брюха до четырехсот тысяч таковых, испить попросил; слуги по сему приказанию принялись за бочонки, и двенадцатибочечную его рюмку наполнили; Гаргантуас, ухвативши ж ее правою рукою, поднес ко рту и разом в своем желудке потопил такое множество пирожков, которые единственно служили ему к умножению аппетита.

Как не стало более в кухне пирожков, то об оном и донесли Гаргантуасу; он, рассердись на сей донос, закричал: «Так принесите скорее чего-нибудь другого, а между тем подайте испить». Шесть больших лакеев принялись рюмку наполнять, а другие шесть, сошедши в кухню, с превеликими возвратились блюдами, и все отменным кушаньем наполненные; двадцать же других слуг шести первым последовали, и все с блюдами в руках к Гаргантуасу явились; они целый час продолжали оным заниматься. Гаргантуас, по окончании такого потчевания, весьма удивился, как сказали ему, что более в поварной нет никаких припасов. Сей неожидаемый донос едва не рассердил его, но, призвавши своего дворецкого, дал приказание, чтоб вперед было всегда в готовности для стола в съестном чулане около шестидесяти быков жареных и до трехсот телят и баранов, и к сему примолвил он: «Меня лишь только стало на еду позывать, то чрез ваше небрежение принужден с голоду мучиться; прошу, – продолжал Гаргантуас, – быть вперед старательнее в отправлении своей должности», и по окончании премудрого сего наставления пошел до обеда в сад прогуливаться; он не успел двух раз вокруг оного обойти, как слуги прибежали к нему с уведомлением, что стол готов. Гаргантуас, ожидая с великим нетерпением такое уведомление, вошел без замедления в столовую, в которой было довольно съестного припасу, чтоб насытить в течении четырех дней десятитысячное войско: он со стремлением на кушание кинулся и, хотя уже довольно позавтракал, но, несмотря на то, съел пятьдесят быков и четыреста баранов с таким проворством, как будто дни два не ел.

Всякий скажет, что сие сущая басня, и что невозможно Гаргантуасу, как бы не был богат, более двух недель съесть четвертую часть таких подержек; но как узнают, что десяти лет возвели его с согласием всех народов на престоле, то никто не может более тому противиться. При дворе Гаргантуасовом, по всенародному старанию, все было в изобилии; во многих областях его государства паслись многочисленные стада баранов, в других же сеяли и сажали для его стола плоды, а из дальних мест привозили ко двору ежегодно по ста тысяч оксовтов вина, и приганивали от пятнадцати до шестнадцати тысяч баранов. Всем подданным наистрожайшим образом приказано было двор всем снабдевать.

Официанты, имеющие честь при Гаргантуасе служить, одеянием своим великолепию и пышности двора соответствовали. Всякому ученому человеку небезызвестно, что у него при поварной находилось для беспрерывного варения кушания следующее число мундкохов: у приуготовления соусов было четыреста человек, у варения похлебки такое ж число, да у жаркого шестьсот из первейших кухмистров; оным в помогу давалось еще две тысячи четыреста поваров и три тысячи пятьсот поваренков; при таком же множестве людей находились две тысячи триста сорок пять пирожников и тысяча восемьсот пятьдесят конфетчиков, знавших совершенно свое ремесло. Здесь не упомяну я еще число других официантов, которые у разных должностей при дворе Гаргантуасовом находились, как-то метрдотели и кравчей; но скажу только, что три тысячи слуг ливрейных носили в блюдах ужасной величины по целому быку, или по четыреста баранов, что и почитал Гаргантуас крошками. Он так много ел, что по три быка сажал на вилку и разом проплачивал, не откидывая же костей, которые в мгновение ока под страшными его зубами в пепел превращались. Гаргантуас во время такого действования испускал из рта своего искры, подобно как из трубы, в которой великий огонь бывает.



    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю