Текст книги "Сколько стоит песня (Рассказы)"
Автор книги: Авигея Бархоленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
ГОРОД НА ЗАРЕ
Я врач «скорой помощи» и еду на вызов.
В нашей работе встречаются, как у нас говорят, ложные вызовы, и по некоторым репликам телефонного разговора я подозревал, что вызов, по которому еду, именно такого рода. Мне подумалось, что, может быть, в эту минуту я срочно необходим в другом месте.
Шофер Ахмат, молчаливый и загадочный парень, в свободное время читавший толстые медицинские книги, аккуратненько вел машину, огибая подошвы приземистых гор: горы разрывали город на много частей. Когда я приехал сюда после института, втайне довольный, что буду работать в большом городе, я был разочарован: одноэтажные деревянные дома, почерневшие от времени, высокие заборы… Со всех сторон за домами высились то лесистые, то лысые горы, и вначале я решил, что просто ошибся станцией. Лишь взобравшись на одну из лысин, я увидел в котловинах между горами все тот же город, на этот раз с белокаменным центром и частоколом заводских труб. По склонам так же взбегали темные домики, и я догадался, что и то, что я вижу отсюда, еще не весь город, что домики продолжаются и по другую сторону гор, и там тоже заводы, а весь город можно увидеть только с самолета или на крупной карте. В тот день я вдохнул грибной запах лесов, запах холодных родников и дымный запах труда. Теперь мне не нужно города, который пахнет иначе…
Как я и думал – вызов ложный. На такой-то улице, в таком-то подъезде лежит человек. Пьян вдрызг, в стельку, в лоск, в доску. Лежит у лестницы ненужной ступенькой. Те, кто спускаются вниз или поднимаются наверх, перешагивают через него. А сердобольная молодая девушка стоит над ним со стаканом воды. Я догадываюсь, что это она звонила в «скорую помощь».
Порой меня приводит в бешенство поразительное всепрощение женщин. Мой приятель, доктор Сачков, утверждает, что из обращающихся к нему с бытовыми травмами лиц третью часть составляют женщины, избитые мужьями. Да и самому мне не раз приходилось сталкиваться с этой мерзостью: сегодня пьяный супруг измывается над женой, а завтра на такси сопровождает ее в хирургический кабинет и выглядит более внимательным, чем в медовый месяц; и жена, довольная публичным вниманием мужа, рассказывает, что ненароком упала с лестницы и ребро себе переломила. Впрочем, моя заботливая девушка была очень молода и опыта в таких делах не имела.
– Дайте воды, – сказал я.
Девушка с готовностью протянула стакан. И вода, и стакан были хрустально прозрачны, и девушка была похожа на «Шоколадницу». Щеки ее алели – ей нравилось оказывать помощь.
– Не стакан, а ведро, – проговорил я с сарказмом.
Мой сарказм вряд ли понятен ей, но она вспыхивает и бросается выполнять просьбу. Приносит полное ведро воды, и я с удовольствием выплескиваю его на голову пьяницы.
– В другой раз при подобных обстоятельствах звоните, пожалуйста, в вытрезвитель, – сказал я с убийственной вежливостью.
Я ненавижу пьяных. Мой сосед, будучи навеселе, ударил по голове пятилетнего сына. Мальчик стал глухонемым.
Мы повернули обратно.
Солнце уже скрылось за круглой горой, и город, как в темную воду, погрузился в сумерки. В небе зеленовато переливается единственная звезда, и такая же звезда внизу, в таинственной глубине длинного озера, своенравно раскинувшегося посреди города. Звезда в озере мигает и кажется странным, недоумевающим глазом. Набережная полна гуляющих, некоторые стоят и смотрят на зеленую звезду. Я немного завидую им: у меня впереди целая ночь дежурства.
Два часа прошли спокойно. Я играл в шахматы с доктором Галичем. Он постоянно проигрывает и после каждой партии ходит мрачный, как морговский сторож Аким. Я отдал ему лишнюю пешку, и у Галича засветилась детская радость в глазах. Тут затрещал телефон, наша Люсенька приняла вызов. Мы с Ахматом выехали в темноту.
Небо было темно-синим, а горы черными, и по черному – мерцающие золотые россыпи, – уральская шкатулка с драгоценностями, мой город.
Мы приехали по адресу. У женщины сердечный приступ. Я сделал укол и все необходимое. Больная открыла глаза и проговорила:
– Спасибо, доктор…
Эти слова всегда волнуют меня до глубины души. Во мне возникает чувство, что люди не по делам моим щедрой мерой награждают меня, и я в бесконечном долгу перед ними.
Мать женщины, круглая старушка в широкой юбке почти до пола, догнала меня у дверей и протянула две банки с вареньем. Банки необыкновенные, круглобокие, похожи на старушку. Старушка все протягивала мне их и ласково спрашивала:
– Может, грибков еще? Маринованных? Груздочки такие славные получились…
– Нет, нет, мать. Не нужно.
– Да что ты, милый! Варенье-то возьми! От чистого сердца ведь я!
– Спасибо, мать. Только не возьму. Нельзя.
Старушка обиделась до слез.
И так бывает.
Потом снова были вызовы, и снова мне говорили спасибо, и снова что-то вспыхивало во мне, и хотелось сделать для людей больше, чем я делал.
Потом, далеко за полночь, меня вызвали к старой женщине. Я был удивлен, узнав, что женщина живет одна: она не могла двигаться, она нуждалась в постоянном уходе. Присматривают за ней соседки.
– А детей у вас нет? – спросил я.
Женщина глубоко вздохнула и промолчала. Ответила соседка:
– Есть! И сын есть, и дочь есть! И живут чуть ли не под боком! И уже год как не заглядывают к матери. Перечисляют денежки на алименты – и скажи спасибо…
Мать не смотрела на меня, но я заметил, что глаза ее полны слез.
Ее бы детям хоть на минуту испытать то, что чувствует она! И откуда в нас эта черствость? Почему соседка, чужой человек, оказывается лучше сына и дочери?
И придется мне завтра писать на работу к этим людям, через начальство, а может, через газету добираться до их уснувшей совести. Горько встречать такое, и горечь эта так сильна, что забываешь о тех людях, совесть которых будить не нужно, которые лаской сердца своего утишают чужое горе. Мне ли не знать, с какой готовностью идут на помощь, мне ли не знать, что сила человека в других людях! А вот забываешь же, и становится тебе трудно.
А тут еще произошел нелепый случай. На очередном вызове меня не пустили в квартиру больного. Соседи, извиняясь, объяснили:
– Сектанты они, науку не признают! Марья, сама-то, прибежала к нам: дочь, говорит, в жару, совсем при смерти. А Демьян, сам-то, дверь на замок: не пущу, говорит, никаких докторов, от дьявола они!..
Мы стучались, уговаривали – за дверью молчали. После нелепости этой мне и впрямь стало тошно.
Я пошел к машине. Дверца была открыта. При неясном свете занимающейся зари Ахмат дочитывал толстое руководство по внутренним болезням. Мы поехали. Разгоралась заря – алая, безоблачная, чистая, и по ней плыли силуэты высоких труб и заводских корпусов, темные прямоугольники домов, волнистые горные цепи. Дорога сделала петлю, и картина повторилась: горы, дома и трубы – четкий рисунок города на алом полотнище зари, грандиозная картина великого художника. И я невольно подумал, что больные и несчастливые такого города построить не могут, и обрадовался, что в этой картине, дышавшей разумной и мощной красотой, нет места моим ночным теням. Такова высшая правда – мелочи умирают в громадном. И еще я понял: мне было трудно, и город подставил мне свое плечо. Город был другом.
Мы спустились вниз, к озеру. На его матовой глади чернели сонно-неподвижные лодки рыбаков. До лодок больше километра, но я вижу полоски удочек и мгновенный серебристый блеск выдернутой из воды рыбы.
Я ищу на сиденье папиросы, но под руку попадается толстый том «Руководства по внутренним болезням». Я беру книгу. У Ахмата делается непроницаемое лицо. Кажется, он ждет очередной остроты по поводу своей необычной для шофера склонности к медицинским трудам. А я, не раз видевший в его руках толстые книги, впервые догадываюсь о его мечте.
– Ахмат, – говорю я, – почему же ты не идешь в медицинский?
Ахмат долго смотрит на озеро.
– Поймал! – удовлетворенно хвалит он далекого рыбака и только после этого отвечает на вопрос: – Сестренка у меня, Изинга. Родителей нету, умер. Изинга школу кончает. Кончит – вместе пойдем, вместе врач будем…
Ахмат открыто улыбается мне.
Озеро остается позади. Обогнув гору, по которой карабкаются старик и мальчишка с плоскими корзинами – за грибами! – мы выезжаем на центральную улицу. Она многолюдна – идут рабочие. Рабочие не умещаются на тротуарах и пестрой рекой текут по проезжей части улицы. Они расступаются перед нами и смыкаются сзади, и их так много, так радостно много, что наша машина, мчавшая нас ночью от одного несчастья к другому, кажется мне теперь не больше щепки в половодье.
СКОЛЬКО СТОИТ ПЕСНЯ
Мать металась на постели, шептала, не открывая глаз:
– Сыночек, Василек… Как же ты будешь без меня?
Василь ходил по комнате, баюкал сестренку. Сестренке всего несколько дней, у нее туманные глаза и личико древней лесной старушки из сказок матери.
– Василек, – шептала мать, – умру я… Ты не пугайся меня мертвой-то, слышишь, Василек?
– Слышу, – хрипло ответил Василь. У него вдруг пересохло в горле.
Мать медленно выпрямилась под одеялом. Руки успокоились на груди.
– Не бойся, сынок, – сказала она. И больше не говорила и не двигалась.
А сестричка все плакала на руках, плакала громко, потом тише, а потом и совсем перестала плакать. И кругом была ночь, и были гитлеровцы, а Василю было десять лет.
Днем соседи похоронили вместе и мать, и синеглазую сестренку. Тетка Даша звала Василя к себе, но он только помотал головой. Прибегали мальчишки, товарищи и, войдя в дом, притихали, посапывали от неумения утешить. Петька Чебуков подарил биту, которая раньше очень нравилась Василю. За окнами, невдалеке, слышались выстрелы – кого-то расстреливали эсэсовцы.
Поплелись одинокие дни, длинные, как осенний дождь. Василь ложился спать засветло, потому что ложиться в темноте было страшно. И вот раз, когда на улице тихо тлели сумерки, раздался осторожный стук в окно. Василь спрыгнул с кровати, подкрался к окну, посмотрел сбоку: прижимаясь к стене дома, стоял парень в разорванной рубахе. Парень оглядывался и настойчиво, хотя и тихо, постукивал по стеклу.
– Хозяева, – вполголоса говорил парень, – откройте окошко, черти полосатые… Ей-богу, я не жулик!
– А кто же? – строго, но тоже вполголоса спросил Василь.
– Браток, – обрадовался парень, – открой окошечко, враз все объясню…
Парень легко перемахнул через подоконник, прислушался к чему-то и подмигнул Василю.
– Ну? – сдвинул брови Василь. – Ты кто?
– Я-то? А я – Степан.
– А-а… – протянул Василь. И предложил: – Картошки вареной хошь?
– Дай-ка полотенце – руку перевязать… Само собой, съедим и картошку. Только прежде вот тебе махра, пойди посыпь возле того желтого дома на углу. Чтоб в случае чего – собаки почихали малость! – И парень снова подмигнул.
Когда Василь, рассыпав махорку, где было велено, возвращался домой, в центре города ухнуло солидно и тяжело, и вслед заухало и затрещало часто и помельче, будто семечки жарили на гигантской сковородке. В небо повалил дым.
– Складики-то немецкие – тю-тю! – подмигнул ему Степан. – А теперь, друг сердешный, докладай, почему живешь один. Батя где? На фронте, так. А мать? Невеселая, брат, история… Но ты нос не вешай, понял? Давай картошку есть. Сам копал? Дело. Слушай сюда, курносый: хочешь, крестную тебе пришлю? Обыкновенная крестная, родственница тебе будет, понял? Порядочек тебе наведет, и все такое.
– А это ты – склады-то? – спросил Василь. В ответ Степан только щелкнул его по вздернутому носу.
Следующий день он просидел на чердаке. Василь сварил чугунок картошки и тоже забрался к нему. Они разговаривали и в слуховое оконце посматривали на улицу. Около полудня на дороге показались конвойные с собаками и колонна пленных. Колонна долго шла мимо дома.
– Куда это их, а? – шепотом спросил Василь.
– Тут лагерь для военнопленных, туда гонят.
И снова они смотрели на серую, пыльную колонну. Один из пленных, поравнявшись с домом, остановился на миг, ясно означилось его землистое лицо. Василь вцепился в оконце, закричал страшно:
– Па-а-пка-а!..
Пленный с серым лицом дернулся и опустил голову. Сзади его подтолкнули другие пленные, и стали видны только одинаковые серые спины. Степан держал рвущегося Василя, зажимал ему рот, уговаривал:
– Нельзя… Нельзя кричать, и бежать никуда нельзя… Молчи, Василь.
Колонна скрылась в пыли. И собаки скрылись в пыли. Василь перестал вырываться, заплакал судорожно. Степан до искр затянулся самокруткой.
– Не плакать надо, а ненавидеть, – сказал он.
В ту же ночь, он ушел.
Через неделю во двор зашла незнакомая женщина. Василь сидел на крыльце, гладил облезлого кота, вопросительно смотрел.
– Василек? – проговорила женщина.
И оттого, что женщина назвала его так же, как раньше называла мать, и оттого, что у женщины был протяжный, ноющий голос, и оттого, что глаза ее смотрели ласково, – Василь всхлипнул, бросился к ней и уткнулся лицом в мягкие, добрые руки.
– Ты – крестная? – спросил он, вдыхая теплый и тоже добрый запах ее платья.
– Крестная, сыночек, крестная… Пойдем-ка в дом, покажи, как живешь.
Принесла крестная что-то в узелке. Когда Василь полюбопытствовал, то увидел сапожные щетки и баночки с ваксой.
– А это зачем? – удивленно приподнимая белесые брови, спросил он.
– Тебе, – улыбнулась крестная. – Степан послал.
– Фрицам сапоги чистить?! – задохнулся Василь. – А они – моего батьку в лагере…
– Слушай меня, Василек. Пересыльный лагерь устроен прямо в городе. Ты выберешь место, откуда можно видеть его… Ты понял, Василь?
– А их освободят?.. И папку моего тоже?..
– Освободят, Василь. И папку твоего тоже.
И пошел Василь чистить сапоги. Он чистил немцам сапоги, а сердце прыгало от радости. Летали пушистые щетки, осеннее солнце отражалось в фашистских ботинках, а Василь мурлыкал поселку, которую любила петь крестная:
Во поле березонька стояла…
– Что ты поешь мальчшик?
– Песню, господин офицер.
– Про что есть эта песня?
– Про березу, господин офицер.
– Ты будешь петь песни всякий день, когда чистишь мой обувь. Яволь?
– Яволь, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
– Ты хорошо работаешь, мальчшик.
– Стараюсь, господин офицер.
– Сегодня ночью много русских бежало из лагерь. Ты знаешь?
– Не знаю, господин офицер.
– Партизаны убили охрана, пленные бежали леса… Я буду платить тебе отдельно за мой обувь и за твоя песня. Хорошо?
– Я не продаю песни, господин офицер.
Во поле зеленая стояла…
– Здравствуй, мальчшик. Ты работаешь на другой места?
– Здесь больше народу, господин офицер.
– Ты разумный мальчшик, йа. А знаешь, что строят в этот дом?
– Нет, господин офицер.
– В этот дом строят военный склад.
– Большой дом, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
– В парке тоже хотят что-то строить, господин офицер?
– Йа, мальчшик.
– А почему мало строителей, господин офицер?
– Здесь много не нужно…
– Будут строить из дерева, господин офицер?
– Йа, мальчшик.
– Что же здесь будет, господин офицер?
– Виселицы, мальчшик.
– Сегодня ты плохо почистил мой обувь, мальчшик.
– Везде блестит, господин офицер.
– Да, но ты чистил мой обувь без песня.
– У меня сорвался голос, господин офицер.
– Не детским очам такой картина, йа. Не нужно смотреть на виселицы.
– Там моя крестная, господин офицер.
– Что есть крестная? Мать?
– Все равно что мать, господин офицер.
– О, мой мальчшик… Но слушай, что скажет тебе один умный немец: песня должна жить, мальчшик!
Прошел месяц. Выпал первый, ослепительно белый снег. Утром Василь, как обычно, взял ящик со щетками и вышел из дома. Воздух сладко пах мягким снегом. Василь постоял-постоял на крыльце и начал лепить снежную бабу. Баба была почти готова, когда тонко пискнула калитка и во двор вошел тот странный немец, которому нравились русские песни.
– Ты есть здесь?.. – изумился немец. – А кто еще живет в этот доме?
– Больше никого, господин офицер.
– Я могу войти в комнат? – Он прошел на кухню, сел на табурет, забарабанил пальцами по непокрытому столу. – Мальчшик, я задам тебе один важный вопрос… Сюда, в этот дом, приходит кто-нибудь?
– Приходят… Соседки приходят, – осторожно ответил Василь. – Помогают.
– Конечно, конечно. Ты умный мальчшик, я понимаю… Но я не имею другой выход. – И он, расстегнув шинель, стал вытаскивать небольшие, аккуратные свертки. – Это есть много документ. Для партизан, мой мальчшик.
Василь вытаращил глаза. Немец усмехнулся:
– Закрой рот, мальчшик. А это есть важнее, чем документ…
Он написал что-то на листке из записной книжки и протянул Василю. Встал.
– Я не имею больше времени, дружок. Прощай.
У самой двери остановился и, снова встретив недоумевающий взгляд Василя, сказал:
– Я коммунист, мальчшик.
Улыбнулся странной и грустной улыбкой. И ушел.
Потрясенный Василь перевел взгляд на листок, зажатый в руке. Там было написано по-русски: «Группу выдал Сычев. Вульф». Вульф – это была, видимо, фамилия странного немца.
Василь не пошел чистить сапоги, осторожно прятал на чердаке свертки и ждал, что вот-вот придет за ними кто-нибудь из партизанского отряда.
Засинел вечер, легла ночь, но никого не было. На другой день Василь схватил ящик со щетками и побежал к комендатуре. День прошел, Вульфа тоже не было. Офицер, которому Василь кончил наводить глянец на обувь, снял ногу с подставки и зашагал прочь.
– Господин офицер, – крикнул ему Василь, – вы забыли заплатить за работу!
Маленький эсэсовец остановился, взглянул с тонкой усмешкой:
– Ты слишком много поешь. Ты поешь дикий песня!
И хотел идти дальше.
С вскипевшей вдруг обидой Василь сказал:
– Господин Вульф даже платил мне за песни!
– Господин Вульф?.. – Маленький эсэсовец, осторожно, вкрадчиво ступая блестящими ножками, приблизился к Василю. – Откуда ты знаком с господин Вульф?
– Я чистил ему сапоги.
Василь догадался, что напрасно сказал о Вульфе.
– А что говорил тебе господин Вульф?
– Господин Вульф говорил, что ему нравится эта песня.
– Мальчшик, я тоже заплачу тебе много денег, если ты скажешь, что еще говорил господин Вульф…
– Господин Вульф сказал еще, что всегда будет платить мне за песни…
У немца разочарованно сузились глаза, но он продолжал вкрадчиво:
– Сколько же стоит твоя песня? Одна марка? Пфенниг? Один вшивый русски рубль?.. Или вот это?.. – И маленький эсэсовец кожаной перчаткой стал хлестать мальчика по лицу. Перчатка упала в снег, и он бил узкой ладонью с противными, белыми пальцами. Василь почувствовал вкус крови во рту.
– Ты не сметь разговаривать с немецки офицер! Ты есть маленьки русски свинья! Ты понял меня?
– Понял, господин офицер…
Эсэсовец скрылся в комендатуре. Василь собрал щетки, запер их в ящике и побежал домой.
Он ждал еще два дня. Никто к нему не приходил. Вульф тоже пропал. Тогда Василь вытащил из чулана старый, наполовину съеденный мышами тулуп, отрезал, что оказалось лишним по длине, разорвал еще в нескольких местах и стал пришивать заплаты. Под заплаты раскладывал документы, принесенные Вульфом, и особенно тщательно зашивал бумажку с именем предателя Сычева. А поутру отправился в дальнюю дорогу: шел к двоюродному дядьке, который жил в деревне, километров за тридцать от города. Валил мокрый снег. Дорога превратилась в кашу. В ботинках чавкало, пальцы сводило от холода.
Только поздней ночью, падая от усталости, добрался Василь до деревни, где жил дядька. Пока дядя изумленно взирал на него, Василь сбросил на пол раскисшие ботинки и спросил:
– А немцы коммунистами бывают?
– Ну… могут быть, – ответил дядя.
– Мне к партизанам надо, – сказал Василь, положил голову на руки и заснул.
В землянке сидело несколько человек. Почти все были с бородами. Василь засомневался:
– Вы партизаны, дяденьки? А может – не партизаны?..
– Василь!.. – раздался вдруг чей-то голос – Да, товарищ командир, да это же тот самый хлопец!..
Василь всмотрелся в человека с забинтованной рукой и тоже закричал:
– Степан! Степанушка!.. – И скинул с себя тулупчик, трясущимися пальцами стал отдирать заплаты. – Вот, это вам немец передал…
…Потом командир подошел к Василю, положил ему руки на плечи:
– Спасибо тебе, партизан. Спасибо, сынок.
– А Вульфа расстреляли, Василь… – сказал Степан, и сердце мальчика дрогнуло от жалости к странному немцу.
– Товарищ командир, а батька мой – у вас?..
– Слыхал я про твоего батьку, которого мимо родного дома в фашистский лагерь гнали… Во время боя в лагере погиб твой батька смертью храбрых.
Сурово сжал губы Василь и не проронил ни одной слезы.
– Ты прав, малец. Солдаты не плачут, – глухо сказал командир.
– Пошлите меня в разведку, товарищ командир, – прошептал Василь.
…И снова Василь в городе, но уже без щеток. На нем тот же драный тулупчик, а сам он изображает жалкого сироту, нищего, дурачка. Шмыгая мокрым носом, глупо глазеет по сторонам. К нему привыкают, его знают. Немцам приятно видеть русского идиота, ему бросают подачки, и Василь беспрепятственно залезает во все щели. Однажды он почувствовал, что за ним кто-то идет. Оглянулся и встретил внимательные, ненавистные глазки маленького эсэсовца. Эсэсовец стал попадаться все чаще, и раз к вечеру, когда Василь сидел на чердаке, поджидая Степана, из-за угла показались немцы, и среди них маленький эсэсовец с собакой.
Василь понял: идут к нему.
Еще можно было убежать, огородами успеть пробраться к реке и лесу, но с минуты на минуту придет Степан…
Василь вытащил из кармана трут, начал лихорадочно высекать огонь. Трут закоптился. Раздувая, Василь подложил его под сено, достал из-под доски пистолет и спрыгнул в снег. И ушел бы. Ушел бы, если бы соседка, полицаева жена, злыдень-баба, не закричала:
– Вот он, паразит несчастный, коммунистов сын, ловите его, господа немцы хорошие!.. – И вдруг, заметив продырявленную огнем крышу, завизжала по-поросячьи: – И-и-и, пожар, люди добрые!..
Эсэсовец спустил с поводка собаку. Василь спиной ощутил опасность и повернулся. Овчарка неслась бесшумными прыжками, чуть наклонив к следу острую морду. Василь прострелил ее на последнем прыжке. В тот же миг около его головы просвистели две пули. И быстрее пуль пронеслась мысль, что, раз уйти невозможно, нужно притвориться убитым. Василь видел, как безвольно оседают убитые, и расслабил тело. К нему, подбирая полы шинели, бежал эсэсовец.
– Теперь будешь знать, гад, сколько стоит песня!.. – прошептал Василь и выстрелил в упор.
Эсэсовец схватился за живот и лег около собаки. Рядом хлопнул еще выстрел. Василь задохнулся от боли.
