Текст книги "Измена. Ушла красиво (СИ)"
Автор книги: Ася Исай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Измена. Ушла красиво
Глава 1. Последний счастливый вечер
Неужели это и есть оно? То самое долго и счастливо? Тот самый хеппи-энд, которым щедро одаривают лучшие истории?
Но, как оказалось, в реальной жизни конец – это только начало.
Свечи на торте дрожат, как маленькие языки пламени, танцующие под невидимую мелодию. Сорок. Цифра, которая еще вчера казалась такой далекой, теперь мерцает передо мной в теплом свете ресторанных люстр. Я закрываю глаза, собираясь загадать желание, и в этот момент чувствую, как Иван нежно сжимает мою руку под столом. Его пальцы теплые и надежные, как всегда за эти восемнадцать лет.
– Загадывай, любимая, – шепчет он мне на ухо, и от его дыхания по коже бегут мурашки.
Я открываю глаза и вижу лица близких людей, освещенные мягким светом свечей. Маша, наша двенадцатилетняя дочь, смотрит на меня с такой любовью, что сердце сжимается от нежности. Она трясется от нетерпения. Кажется, вот-вот задует свечи сама.
Я задуваю свечи одним долгим выдохом, и зал взрывается аплодисментами. Иван первым тянется ко мне с бокалом шампанского.
– За мою прекрасную жену, которая с каждым годом становится только лучше, – произносит он, и я вижу в его серых глазах ту же влюбленность, что и много лет назад.
Шампанское щекочет нёбо крошечными пузырьками. Я чувствую легкое головокружение – не от алкоголя, а от счастья. Вот оно, думаю я, то самое ощущение полноты жизни, когда всё сложилось именно так, как должно было сложиться.
– Мам, расскажи, как вы с папой познакомились! – просит Маша, и её голос звенит, как колокольчик.
Эту историю она слышала сотни раз, но никогда не устает переслушивать. Я улыбаюсь и начинаю рассказывать о том студенческом вечере, когда Иван пролил на меня кофе в университетской столовой. Пока я говорю, мой взгляд скользит по его лицу. За эти годы в уголках глаз появились морщинки, виски слегка тронула седина, но он всё такой же – мой Ваня, надежный, как скала.
Вечер течет, как медовая река. Я впитываю каждое мгновение, каждый звук, каждый взгляд. Хрустальные бокалы звенят при соприкосновении, создавая свою мелодию праздника.
– Я на минутку, – шепчу Иван, когда официанты уносят пустые тарелки после основного блюда.
Он кивает, увлеченный разговором с Виктором о какой-то новой инвестиционной стратегии.
Мои каблуки цокают по мраморному полу, отражаясь эхом от стен. Толкаю тяжелую дверь дамской комнаты и оказываюсь в роскошном помещении с зеркалами во всю стену и мягкими пуфами, обитыми кремовым бархатом. Воздух здесь пропитан ароматом дорогого парфюма.
Я подхожу к зеркалу и вижу счастливую женщину. Глаза блестят, на щеках играет румянец, губы изогнуты в довольной улыбке. Я вижу ту самую восемнадцатилетнюю девочку и тихо ей шепчу:
– Сорок тебе к лицу. Ты со всем справилась! – восхищенно оглядывая себя, иду в кабинку.
Именно в этот момент открывается дверь, и входят две женщины. Не обращаю на них внимания, но их голоса врезаются в мое сознание, как осколки разбитого стекла.
– ...не могу поверить, что Ульяна всё еще с ним живет, – говорит одна из них.
– А что ей остается? У них же дочь. Видела, как она ему улыбается? У меня бы всю рожу перекосило так притворяться! – отвечает вторая. Они проходят в кабинки, продолжая разговор.
– Дети – это не причина терпеть такое. Представляешь, он уже пять лет содержит эту свою... как её... Светлану, кажется. И не просто содержит – у них двое взрослых детей, собака, попугай, змея и дом в элитном районе. Всё как положено!
Сердце начинает биться чаще. Грудину на живую вспарывает нож. Я медленно опускаюсь на крышку унитаза, стараясь не шуметь.
– Самое противное, что он даже не скрывает особо. Помнишь, на корпоративе в прошлом году? Она там была, представляешь? Правда, всем представлял её как дальнюю родственницу.
– А Ульяна?
– А что Ульяна? Делает вид, что ничего не замечает. Хотя я уверена, она всё знает. Просто боится остаться одна, наверное. В её возрасте...
Звук спускаемой воды заглушает следующие слова.
Выхожу из своего укрытия, стараясь держаться на ногах. Цепляюсь за раковину, чтобы устоять.
Дверца кабинки открывается, и девушка выходит, направляясь к соседней раковине. Увидев меня, она на секунду замирает, но быстро берет себя в руки.
– Ульяна! Какая встреча! Просто шикарный юбилей, все по высшему разряду!
Её голос звучит слишком бодро, слишком фальшиво. Я заставляю себя улыбнуться.
Она суетливо моет руки, избегая смотреть мне в глаза. И выталкивает подругу, чтобы шла быстрее. Они практически выбегают из туалета, оставляя после себя шлейф терпких духов.
Я остаюсь одна. В ушах звенит. Колени подгибаются. Мрамор холодный, почти ледяной под моими влажными ладонями.
"Они говорили не об Иване," – пытаюсь убедить себя я. "Это какой-то другой мужчина, другая семья."
Внезапно всё встает на свои места, как кусочки пазла. Частые командировки последние годы. Задержки на работе. Странные звонки, после которых он выходил поговорить на балкон.
Я всегда находила объяснения. Бизнес растет, конкуренция жесткая, нужно много работать. Я доверяла. Я любила. Я была слепа.
В груди разрастается черная дыра, засасывающая всё хорошее, что было в этот вечер. Счастье, умиротворение, ощущение полноты жизни – всё исчезает, оставляя только боль и пустоту.
Нужно вернуться. Там, в зале, меня ждут. Ждет торт, подарки, тосты. Ждет Маша с её сияющими глазами. Ждет и Иван с его лживой улыбкой.
Я смотрю на свое отражение и не узнаю себя. Все так же чертовски красива. Но минуту назад сияющие глаза, стали пустыми, как у куклы.
Механически поправляю волосы, промакиваю салфеткой уголки губ. Нужно вернуться и сыграть роль счастливой именинницы. Сыграть роль жены, которая ничего не знает.
Дверь дамской комнаты кажется неподъемно тяжелой. Я толкаю её и выхожу в коридор. Смех, звон посуды, музыка – обрушиваются на меня, как лавина. Каждый шаг дается с трудом.
В дверях зала я на мгновение останавливаюсь.
"У них двое взрослых детей."
Я делаю глубокий вдох и вхожу в зал. Иван первым замечает меня, его лицо озаряется улыбкой. Той самой улыбкой, которая когда-то заставила моё сердце биться чаще. Теперь от неё только тошнота подкатывает к горлу.
– А вот и именинница! Мы уже начали скучать, – говорит он, вставая и отодвигая для меня стул.
Его рука касается моей спины – жест, повторенный тысячи раз. Раньше от этого прикосновения по коже бежали мурашки. Теперь хочется отпрянуть, как от прикосновения к раскаленному железу.
Я сажусь, растягивая губы в улыбке. Никто ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает? Может, все знают? Может, я последняя узнала о том, что мой муж живет двойной жизнью?
– Мам, ты в порядке? – Маша смотрит на меня с легким беспокойством. – Ты какая-то бледная.
– Всё хорошо, солнышко. Просто немного устала.
Наконец, гости начинают расходиться. Объятия, поздравления, обещания скоро встретиться. Я функционирую на автопилоте, правильные слова вылетают изо рта сами собой.
В машине Маша засыпает на заднем сиденье, утомленная впечатлениями вечера. Иван ведет машину, насвистывая какую-то мелодию. В свете фонарей его профиль кажется чужим, незнакомым. Кто этот человек рядом со мной? Знала ли я его вообще?
– Отличный вечер получился, – говорит он, не отрывая взгляда от дороги. – Ты довольна?
– Да, – выдавливаю я. – Спасибо.
– Я люблю тебя, – произносит он, как произносил тысячи раз.
Раньше я отвечала автоматически. Сейчас слова застревают в горле. Молчание затягивается.
– Ты точно в порядке? – в его голосе появляется нотка беспокойства.
– Устала, – повторяю я. – И немного перебрала с шампанским.
Он смеется – легко, беззаботно. Как может он смеяться, живя во лжи? Как может спокойно спать рядом со мной, зная, что предает меня каждый день?
Дома я помогаю сонной Маше раздеться и лечь в постель. Целую её в лоб. Моя девочка. Как я скажу ей? Как объясню, что папа, её герой, оказался предателем?
В нашей спальне Иван уже в постели, листает что-то в телефоне. Я иду в ванную, запираю дверь. Смываю макияж, и вместе с тушью по щекам текут первые слезы.
Как я буду лежать с ним в одной постели? Как буду делать вид, что ничего не случилось? Но нужно. Пока нужно. Мне нужны доказательства. Нужно всё обдумать. Нужно защитить Машу.
Я выключаю свет и ложусь на самый край кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Иван откладывает телефон и поворачивается ко мне.
– Иди ко мне, – шепчет, протягивая руку.
Я заставляю себя придвинуться, позволяю ему обнять меня. Его тело теплое, знакомое до каждой родинки. Сколько ночей я засыпала вот так, чувствуя себя защищенной? Сколько раз просыпалась счастливой от одного ощущения его рядом?
– Спокойной ночи, любимая, – шепчет он мне в волосы.
Я закрываю глаза, но сон не идет.
Время течет, унося с собой остатки моего счастья. К утру мне нужно придумать, как жить дальше. Как смотреть в глаза человеку, который предал меня самым жестоким образом. Как защитить дочь от правды, которая может её сломать.
Но это будет утром. А пока я лежу в темноте рядом с чужим человеком, которого пятнадцать лет считала самым близким, и учусь дышать в мире, где больше нет воздуха.
Глава 2. Сомнения
Просыпаюсь в четыре утра. Иван спит рядом, его дыхание ровное, спокойное. В полумраке спальни различаю знакомые очертания его лица – те самые скулы, которые когда-то свели меня с ума, чуть приоткрытые губы. Сердце сжимается от боли. Как может человек так безмятежно спать, живя двойной жизнью?
Тихонько выскальзываю из-под одеяла. Босые ноги касаются холодного паркета, и по спине пробегает дрожь.
Крадусь к его стороне кровати. На тумбочке лежит телефон, хранящий все секреты. Рука тянется к нему, но замирает в воздухе. Пальцы подрагивают. Я же никогда... Никогда не проверяла его вещи. За пятнадцать лет брака – ни разу.
Беру телефон. Экран требует пароль. Конечно. Пробую дату нашей свадьбы – не подходит. День рождения Маши – тоже нет. Его день рождения... Телефон мягко вибрирует и показывает: «Неверный пароль. Осталось попыток: 2».
Кладу обратно. Руки влажные, сердце колотится так громко, что, кажется, он точно слышит и сейчас откроет глаза, чтобы поймать меня с поличным. Возвращаюсь в постель, натягиваю одеяло до подбородка. Лежу, уставившись в потолок, где танцуют тени от фонаря за окном.
Утром за завтраком изучаю его лицо. Иван читает новости на планшете, периодически хмурится, цокает языком. Обычное утро обычного человека. Маша ковыряется в овсянке, морщит нос.
– Мам, можно я не доем? – спрашивает дочь.
– Доедай, – машинально отвечаю, не отрывая взгляда от мужа.
Он поднимает глаза, улыбается:
– Что смотришь? Плохо выбрился?
– Нет, всё хорошо, – отворачиваюсь, делаю глоток остывшего кофе. Горечь обжигает горло.
После его ухода на работу начинаю настоящее расследование. Захожу в его кабинет – святая святых, куда я обычно вхожу только с пылесосом.
Рабочий стол идеально чист. Ноутбук закрыт, рядом аккуратная стопка документов. Открываю верхний ящик – ручки, скрепки, визитки. Ничего подозрительного. Второй ящик – папки с договорами. Третий заперт.
Дергаю сильнее. Заперт.
В висках начинает пульсировать. Где ключ? Что он может вообще прятать в собственном доме? Обшариваю все полки, заглядываю за книги. Пыль щекочет нос, чихаю. На верхней полке, за собранием сочинений Чехова, нащупываю маленький ключик.
Руки дрожат, когда поворачиваю его в замке. Ящик открывается с тихим щелчком. Внутри... квитанции. Обычные квитанции об оплате. Разочарование смешивается с облегчением. Перебираю бумаги – счета за электричество, воду, интернет...
Стоп.
Чек из ювелирного магазина. Дата – две недели назад. Сумма заставляет присвистнуть. Золотые серьги с бриллиантами. Я таких не получала.
Ноги подкашиваются. Опускаюсь прямо на пол, сжимая чек в руке. Бумага хрустит. Перед глазами плывёт. Значит, правда? Всё правда?
Следующие дни превращаются в пытку. Я становлюсь шпионкой в собственном доме. Проверяю карманы его пиджаков – нахожу только мятные конфеты и чеки из обычных магазинов. Обнюхиваю рубашки – только знакомый запах его дезодоранта и едва уловимый аромат офисной жизни: кофе, бумага, усталость.
Пытаюсь взломать его почту. Сижу перед компьютером, кусаю губы. Пароль не угадать. Захожу в соцсети – его страница пуста, последний пост год назад: наше семейное фото с отпуска. Мы втроём на фоне моря, загорелые, счастливые. Маша смеётся, показывает язык. У меня в руках панама, ветер треплет волосы. Иван обнимает нас обеих.
Слёзы капают на клавиатуру. Вытираю их рукавом.
Начинаю следить за его маршрутами. Благо, мы давно открыли друг другу доступ к геолокации «для безопасности». Точка движется предсказуемо: дом – офис – обед в ресторане неподалёку – офис – дом. Иногда заезжает в спортзал, в магазин. Никаких подозрительных адресов.
Может, я схожу с ума? Может, тот разговор в туалете был не о нём?
В пятницу он задерживается на работе. Сижу на кухне, слежу за точкой на экране. Девять вечера, десять... Точка не движется, замерла в офисе. Набираю его номер.
– Да, солнце, – голос усталый. – Прости, тут аврал, клиенты из Германии завтра утром требуют презентацию. А мои олени одни не справляются. Не жди, ложись.
– Хорошо, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал обычно. – Поужинал?
– Заказали. Не волнуйся.
Кладу трубку. Точка всё ещё в офисе. Может, телефон оставил на столе? А сам...
Не выдерживаю. Одеваюсь, вызываю такси. Еду к его офису, сердце колотится. Что я скажу, если встречу его? Придумаю что-нибудь.
Бизнес-центр освещён, в окнах горит свет. Поднимаю голову – пятнадцатый этаж, их офис. Свет горит. Прячусь за припаркованной машиной, жду. Холодный ветер пробирается под куртку, зябко кутаюсь.
Из дверей выходят люди – усталые, с папками, с сумками. Узнаю его коллегу, Виктора. Потом ещё двоих. И Ваня. Один. Садится в машину, уезжает.
Еду домой на такси, чувствуя себя полной идиоткой. Водитель пытается завязать разговор, отвечаю односложно.
Дома он уже в душе. Слышу шум воды. Быстро раздеваюсь, ныряю под одеяло. Притворяюсь спящей, когда он ложится рядом. Целует в висок – губы холодные.
– Спи, милая, – шепчет.
Лежу с закрытыми глазами, считаю его вдохи и выдохи. Пытаюсь уловить чужой запах – духов, помады. Ничего.
Так проходит неделя, другая. Я худею, плохо сплю. Маша спрашивает, не заболела ли я. Иван предлагает съездить к врачу. Отмахиваюсь – всё нормально, просто устала.
Подруга Ленка зовёт в кафе. Сидим, пьём капучино. Она болтает о своём новом увлечении йогой, о том, что муж, наконец, согласился на отпуск в Таиланде. Киваю, улыбаюсь, а сама думаю: может, рассказать ей? Но слова застревают в горле.
– Ты какая-то странная последнее время, – Ленка наклоняется ближе. – Всё в порядке?
– Да, – лгу. – Просто осенняя хандра.
Она долго смотрит на меня, потом пожимает плечами. Меняет тему.
В тот вечер мое сердце никак не могло найти покоя.
Мы с Машей дома, смотрели какую-то комедию. На экране герои попадают в дурацкие ситуации, дочь хохочет. Я машинально улыбаюсь, поглядывая на часы. Половина десятого. Иван обещал быть к девяти.
Телефон вибрирует, и я не глядя на экран принимаю вызов.
– Алло?
– Ульяна Сергеевна? – трубка оживает незнакомым мужским голосом. – Это дежурный из третьей городской. Ваш муж...
Мир останавливается. Звуки становятся ватными, картинка перед глазами расплывается.
– Что с ним?
– Авария. Он в реанимации. Вам лучше приехать.
Трубка выпадает из рук. Маша вскакивает, трясёт меня за плечи:
– Мама! Мама, что случилось?
Пять минут и мы в больнице. Белые коридоры, запах хлорки и лекарств, мерцающий свет ламп. Врач – усталый мужчина в помятом халате – говорит страшные слова: «Лобовое столкновение», «переломы», «черепно-мозговая травма», «делаем всё возможное».
– А второй... – спрашиваю севшим голосом. – Второй водитель?
Врач качает головой:
– Это был пешеход. Скончался на месте. Ваш муж пытался увернуться, но не успел затормозить.
Оседаю на пластиковый стул. Маша вцепилась в мою руку, ногти больно впиваются в кожу. Но эта боль – ничто по сравнению с тем, что разрывает грудь изнутри.
Глава 3. Разрушенный мир
– Можно его увидеть? – мой голос звучит чужим, сдавленным.
– Пока нельзя. Подождите здесь.
Время тянется как смола, густая и вязкая. Маша уснула у меня на плече, её дыхание щекочет шею. Я глажу дочь по волосам – они такие же мягкие, как у Ивана. Господи, как же я могла... Как могла подозревать, следить, копаться в его вещах, когда он... когда мы...
Какие-то суки оболгали его, возможно зная, что я нахожусь в туалете. А я повелась как девчонка.
Желудок скручивает от отвращения к самой себе. Всего три часа назад, пока он мчался домой, я лихорадочно пыталась взломать пароль от ноутбука и следила за ним. Искала доказательства измены, представляла, как брошу ему в лицо распечатки переписок. А он в это время...
Напротив сидит женщина лет пятидесяти. Платок сбился набок, седые корни проступают сквозь рыжую краску. Она качается взад-вперед, прижимая к груди мужскую куртку. Наши взгляды встречаются – в её глазах я вижу то же животное отчаяние, что чувствую сама.
– Сын, – шепчет она. – Мотоцикл. А у вас?
– Муж. Авария.
Больше слов не нужно. Мы понимаем друг друга без объяснений. Она снова утыкается в куртку, я – в макушку Маши.
Линолеум под ногами в черно-белую шашечку. Считаю квадраты – восемнадцать до стены. На девятом – бурое пятно, похожее на высохшую кровь. Или кофе. Хочется верить, что кофе.
Рассвет застает нас в том же коридоре. Сизый свет, превращаясь в ярко-алую краску, ползет по стенам, выхватывая из полумрака потертые плакаты о вреде курения и расписание приема врачей. Маша просыпается, трет глаза кулачками.
– Мам, папа где?
– Врачи его лечат, солнышко. Скоро увидим.
Она кивает с той доверчивостью, что бывает только у детей. Для неё папа – непобедимый герой, который обязательно поправится. Я бы отдала всё, чтобы верить так же.
Двери операционной распахиваются. Врач выходит, снимает шапочку. Волосы у него мокрые от пота, на виске отпечаток от резинки. Вскакиваю, ноги ватные, не держат.
– Операция прошла успешно. Критический период миновал. Но... – он трет переносицу, оставляя красный след, – впереди долгое восстановление. Множественные травмы: перелом трех ребер, ушиб легкого, разрыв селезенки – пришлось удалить. Сотрясение мозга средней степени тяжести. И психологически будет тяжело.
Слова долетают как сквозь вату. Жив. Иван жив. Остальное неважно.
– Можно к нему?
– Ненадолго. Он еще под наркозом.
Оставляю Машу в коридоре с медсестрой. Толкаю тяжелую дверь палаты.
Запах лекарств бьет в нос – острый, химический, с металлической ноткой крови. Иван лежит на высокой койке, весь опутанный проводами и трубками. Лицо бледное, восковое, под глазами фиолетовые тени и ссадины. На лбу швы, уходящие под повязку.
Подхожу медленно, боясь потревожить эту хрупкую тишину. Только монитор мерно пикает, отсчитывая удары его сердца. Жив.
Сажусь на стул рядом, беру его руку. Теплая. На костяшках ссадины, под ногтями запекшаяся кровь.
Слезы, наконец, прорываются. Плачу молча, уткнувшись лбом в его ладонь. Соленые капли скатываются по его пальцам, но он не чувствует. Наркоз держит его где-то далеко, в безопасном небытии, где нет боли, вины и разбитых жизней.
Следующие дни сливаются в бесконечную карусель. Больница – дом – больница. Маша остается у моей мамы. Я практически живу в палате, выучила каждую трещинку на потолке, каждый скрип линолеума.
Иван приходит в себя на третий день. Открывает глаза, долго фокусирует взгляд.
– Ульяна? – голос хриплый, чужой.
– Я здесь. Все хорошо, ты в больнице.
– Человек... Тот человек...
– Тише. Не надо сейчас об этом.
Но он помнит. Помнит все. Как тот мужчина выскочил на дорогу. Как ударил по тормозам, но было поздно. Глухой удар. Тело, перелетающее через капот. Кровь на лобовом стекле.
Психиатр приходит на пятый день.
– Острая реакция на стресс, – говорит она мне в коридоре. – Возможно развитие ПТСР. Ему нужна будет длительная терапия. И ваша поддержка.
Дни превращаются в недели. Иван почти не говорит. Ест через силу. Физиотерапевт заставляет его вставать, делать упражнения – ребра срастаются медленно, каждое движение причиняет боль. Но физическая боль – ничто по сравнению с тем, что происходит у него внутри.
Ночами он кричит. Просыпается в холодном поту, хватает ртом воздух. Он цепляется за меня как утопающий, и я не могу, просто не могу сказать ему то, что собиралась. Не могу добить человека, который и так едва держится.
Выписывают через три недели. Везу его домой на такси – водить он пока не может. Да и не хочет. При виде машин его бросает в дрожь.
Дома он бродит как призрак. Худой, осунувшийся, с ввалившимися щеками. Маша пытается его растормошить, показывает рисунки из школы, но он смотрит сквозь неё.
Адвокат приезжает через месяц. Дело движется к суду. Камеры видеонаблюдения зафиксировали момент аварии – пешеход действительно выбежал на дорогу в неположенном месте. Но человек мертв. Семья погибшего требует компенсацию.
– Скорее всего, условный срок, – говорит адвокат. – И денежная компенсация. Но учитывая обстоятельства...
Иван слушает молча. В глазах – пустота.
Я варю супы, которые он не ест. Лежу рядом с человеком, который становится все более чужим. И каждую ночь борюсь с желанием поговорить с ним о другой семье. Но как? Как добить того, кто и так на дне?
Через три месяца приходит повестка в суд. Читаю мелкий шрифт, юридические термины расплываются перед глазами. "Причинение смерти по неосторожности".
Ночь перед судом не спим оба. Лежим в темноте, каждый на своем краю кровати. Пропасть между нами ширится с каждым днем, но я не могу её преодолеть. Не могу признаться в своих подозрениях. Замкнутый круг.
– Уль, если меня посадят...
– Не посадят.
– Но если... Обещай, что будешь жить дальше. Ты и Маша.
– Иван...
– Обещай.
Обещаю. Слова горчат на языке как полынь.
Утром надеваю строгий костюм, крашусь тщательно – нужно выглядеть женой, которая верит в мужа. Иван в своем лучшем костюме похож на покойника. Руки трясутся, когда завязывает галстук. Помогаю, стараясь не встречаться взглядами.
Здание суда встречает холодом казенных коридоров. Семья погибшего – жена и двое взрослых детей – сидят напротив. В их глазах – ненависть. Понимаю их. Проклинаю весь мир, где мне приходится выбирать между правдой и милосердием.
Адвокат нашел записи с камер, что этот же мужчина часом ранее пытался прыгнуть с моста, но его успешно сняли. Только вот ужел он не домой к семье, а дальше искать смерти. Вот только это не оправдывает...
Судья зачитывает приговор монотонным голосом. Два года условно. Компенсация в три миллиона. Лишение прав на полтора года. Иван стоит прямо, но я вижу, как подрагивают его плечи.
Выходим из зала. Адвокат что-то говорит про удачный исход, про апелляцию семьи потерпевшего. Не слушаю. Смотрю на мужа – сломленного, опустошенного, чужого. И понимаю – я не могу уйти. Не сейчас. Не после всего этого.
В машине молчим. Дома Маша бросается к нам, обнимает папу. Он гладит её по голове отрешенно, механически.
– Все будет хорошо, – вру.
Ложь. Но иногда ложь – это все, что у нас остается.
