332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Астрид Линдгрен » Расмус-бродяга. Расмус, Понтус и Глупыш. Солнечная Полянка » Текст книги (страница 9)
Расмус-бродяга. Расмус, Понтус и Глупыш. Солнечная Полянка
  • Текст добавлен: 2 января 2021, 10:30

Текст книги "Расмус-бродяга. Расмус, Понтус и Глупыш. Солнечная Полянка"


Автор книги: Астрид Линдгрен




Жанры:

   

Детская проза

,


сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Оскар остановился у калитки:

– Ясное дело, дома тоже наши! Например, вот этот дом пусть будет нашим.

Он отворил калитку.

Расмус засмеялся:

– Ну и горазд ты шутить, Оскар. Что, мы будем здесь петь?

– Нет уж, здесь нам нужно петь как можно меньше.

Он без лишних слов направился к дому. Расмус пошел за ним.

Тут он увидел женщину, которая развешивала белье. Она стояла к ним спиной и вешала полотенца на веревку, натянутую между двумя яблонями.

– Мартина! – позвал Оскар, и женщина повернулась к нему.

У нее было грубоватое широкое лицо. Увидев Оскара, она нахмурилась.

– Вот оно что, – сказала она. – Явился!

Расмус остановился поодаль. Видно, Оскар знал эту женщину. Она была не слишком-то любезна с ним. Вид у нее был даже очень сердитый.

– А кого это ты привел? – спросила она, указывая на Расмуса.

Оскар бросил на Расмуса подбадривающий взгляд.

– Да вот, шел по дороге и нашел мальчика. Такого маленького, что едва заметишь. Зовут его Расмус.

Женщина продолжала сердито смотреть на них, и Расмусу захотелось, чтобы они поскорее ушли отсюда.

– Ну и как тебе жилось, покуда меня не было? – почти с тревогой спросил Оскар.

– А как ты думаешь? Работала с утра до ночи, не разгибая спины, да еле сводила концы с концами. Да какая тебе забота! Знай шатаешься по дорогам!

– Ты сильно сердита на меня, Мартина?

– Ясное дело, сердита. До того зла, что готова стукнуть тебя – хорошенько…

Она замолчала и вдруг, к удивлению Расмуса, засмеялась, обняла Оскара и сказала:

– Да, сердита. Но до чего же я рада, что ты воротился домой!

Расмус стоял растерянный, ничего не понимая. Значит, Оскар живет здесь? Значит, в самом деле есть такое место, где он живет? Об этом Расмус даже не мечтал. Для него Оскар был путником, шагавшим по дорогам изо дня в день, летом и зимой, и не жил нигде. Но если он все-таки живет здесь, кто же тогда эта Мартина? Неужто он женат на ней? Расмус стоял у яблони и пытался сообразить, как обстоят дела. Переполнявшая его радость улетучилась. Он чувствовал себя покинутым.

Оскар и Мартина смотрели друг на друга и весело смеялись. Расмуса они не замечали, будто его и вовсе не было.

Но внезапно Мартина отпустила Оскара и подошла к нему. Она стояла перед ним, подбоченясь, рослая, здоровенная, почти как Оскар. Теперь глаза ее стали добрыми, веселыми и лукавыми. Глядя на него, она засмеялась, но смех этот был добрый, будто что-то ее рассмешило.

– Вот как, Оскар, стало быть, ты шел по дороге и нашел мальчика! – сказала она и оглядела Расмуса с головы до ног.

– Да, чудного маленького парнишку, который хочет, чтобы бродяга стал его отцом. Как тебе это нравится? Он не захотел стать сыном Нильссона из Стенсэтры, а выбрал меня в отцы. Каково, а?

– Ну, если он выбрал такого отца, как ты, ума у него не много.

– Твоя правда. Но если матерью ему будешь ты, он не пропадет.

– Правда, такого я никак не ждала. Однако от тебя ведь никогда не знаешь, чего ожидать, какую штуку ты еще выкинешь. А что, у парнишки вовсе нет родителей?

– Нет у него никаких родителей, кроме нас с тобой.

Мартина взяла Расмуса за подбородок, подняла его голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Она долго и испытующе смотрела на него, а потом спросила:

– А ты хочешь этого? Хочешь жить у нас?

И тут Расмус понял, что он хочет именно этого. Что он хочет жить с Оскаром и Мартиной в этом маленьком сером доме на берегу озера. Оскар и Мартина не были ни красивыми, ни богатыми. У Мартины не было голубой шляпки с перьями, но Расмус все равно хотел жить в этом доме.

– А ты, Мартина, захочешь взять мальчика с прямыми волосами? – робко спросил он.

Тут Мартина обняла его. Никто не обнимал его с тех пор, как у него стреляло в ухе и он сидел на коленях у фрёкен Хёк. Руки у Мартины были твердыми и сильными, и все же они казались ему мягкими, намного мягче, чем у фрёкен Хёк.

– Хочу ли я взять мальчика с прямыми волосами? – засмеялась Мартина. – Конечно хочу. Сам понимаешь, зачем мне курчавый мальчишка, когда у меня у самой волосы прямые, как гвозди. Хватит нам и одного курчавого в семье, – сказала она и посмотрела на Оскара.

Оскар сидел на крыльце и гладил маленького черного котенка, который ласкался к нему.

– Нам нужен парнишка только с прямыми волосами или никакой, – заявил Оскар. – Это мы с Мартиной всегда говорили.

Глаза Расмуса засияли, и лицо осветила улыбка.

– Послушай-ка, Расмус! – позвал его Оскар. – Ты видел эту киску?

Расмус подбежал к нему, уселся рядом на крыльце, стал гладить котенка, потом взял его на руки и прижал к себе.

– Точно такой котенок мне снился.

– Тогда теперь он будет твой, – сказал Оскар. – Знаешь, Мартина, мы с Расмусом сочинили песню про кота, который ест картошку с селедкой.

– Картошку с селедкой? У меня как раз на плите картошка с селедкой. Будете есть?

Оскар кивнул.

– Спасибо, будем, – ответил он и пропел: – «Хочешь – верь, хочешь – нет, но мой кот на обед уплетает селедку с картошкой».

Он шутя ухватил Расмуса крепкой рукой за воротник.

– Пошли обедать!

Быть может, Расмус и родился в таком же вот сереньком торпарском домишке и первое, что он увидел, появившись на свет, была такая же убогая кухня, с начисто выскобленным полом, с выдвижным деревянным диванчиком и распахнутым столом, с геранью на окне. Может быть, именно потому Расмус, переступив высокий обшарпанный порог, почувствовал себя дома.

Он сидел с Оскаром и Мартиной за кухонным столом и ел картошку с селедкой. Ему было так хорошо и уютно, он пришел к себе домой. Мартина весело смеялась и громко болтала, не верилось, что это была та же самая Мартина, которая так сердито встретила их. При ней невозможно было сидеть, молча потупившись, она волей-неволей заставляла тебя говорить. Но она вела себя вовсе не так, как взрослые, которые говорят с тобой, лишь желая показать свое расположение или снисходительность. Она говорила с Расмусом, потому что ей это нравилось.

– Ну и прохвосты! – воскликнула она, когда Оскар рассказал ей про Лифа и Лиандера. – Уж я бы потолковала с этими бандитами!

– Они и без тебя получат по заслугам, – ответил Оскар. – А вот с кем тебе надо потолковать, я знаю! Тебе нужно уладить дело с властями, чтобы нам позволили оставить Расмуса. От меня в этом деле толку будет мало, я с ними говорить не умею. Пойду, а они спросят: «Что ты, Оскар, делал в четверг?»

– Да, мне это тоже интересно. Не знаю, что ты делал в четверг, а я в тот день, не разгибая спины, стирала белье в прачечной у пастора до одиннадцати вечера.

Нарезая хлеб и подкладывая им селедку, она рассказывала, как нелегко быть женой такого лентяя, как Оскар.

– Можешь ты понять, Расмус, каково мне. Просыпаюсь утром, а в кухне на столе записка: «Ушел побродить опять». Всего-навсего записка, мол, ушел «побродить». Что ты на это скажешь?

А Оскар и не думал расстраиваться, продолжая уплетать картошку, он весело сказал:

– Давай, давай, Мартина, ругай меня хорошенько!

– Не знаю, как тебя еще отругать. Я ведь уже назвала тебя лентяем.

Тут на помощь Оскару пришел Расмус:

– Оскар не настоящий лентяй. Он говорил мне, что не может работать круглый год изо дня в день. Зато когда работает, то ломит вовсю.

Мартина кивнула:

– Что правда, то правда. Знаешь, Оскар, что Нильссон из Стенсэтры сказал мне на днях? Он сказал: «Оскар мой лучший торпарь, когда берется за работу».

– А сейчас возьмусь. И буду молить Бога, чтобы меня больше не тянуло бродяжничать, а тянуло бы крестьянствовать.

Потом он бросил на Расмуса лукавый взгляд и добавил:

– Хотя будущей весной мы с Расмусом отправимся немного поразмяться.

Расмус смотрел на него глазами, полными обожания. До чего же хорошо, когда у тебя отец – бродяга, Божья Кукушка!

– Сперва будем думать, что нам делать завтра, – сказала Мартина. – Завтра тебе надо будет починить изгородь и окучивать картошку. А послезавтра ты отправишься в Стенсэтру и будешь возить сено.

Оскар кивнул:

– Знаю, Нильссон мне об этом уже говорил. Но завтра утром мы с Расмусом встанем пораньше и пойдем ловить окуней. У нас есть старая лодка на берегу, ясно тебе? Возьмем ее, поплывем на окуневую отмель и будем рыбачить. Любишь, поди, удить рыбу?

Расмус просиял:

– Я никогда не удил.

– Тогда самое время начать.

Счастливчик тот, у кого отец бродяга. А мать – Мартина. Счастливчик тот, у кого есть отец и мать. Что он говорил Гуннару! Надо самому отправиться искать людей, которые захотят взять тебя. И тут его как громом поразила мысль: Гуннар! Подумав о нем, Расмус чуть не подавился селедкой.

О Господи, если бы Гуннар и в самом деле жил в Стенсэтре, они могли бы видеться! Ведь туда по лесу не больше полумили. Он мог бы ходить в Стенсэтру с Оскаром в те дни, когда тот работает в этой усадьбе. Он смог бы тогда поглядеть на щенков Гуннара, а Гуннар мог бы даже приходить сюда поиграть с его котенком. А иногда они могли бы даже вместе ходить на рыбалку.

– Ясное дело, – ответил Оскар, когда Расмус спросил его об этом, – Гуннар сможет приходить к нам и ловить окуней.

– И играть с моим котенком.

– Ясное дело, пусть играет с твоим котенком. Расмус не мог сидеть спокойно. Как тут усидишь, когда у тебя прямо-таки все тело какое-то счастливое.

– Подумать только, – сказал он. – А в Вестерхаге нет вовсе никаких животных, разве что вши в голове.

Мартина засмеялась:

– Ну уж нет, вшей нам здесь не надо. К слову сказать, вы грязные, как поросята. Идите-ка отмойтесь в озере.

Оскар вздохнул:

– «Начинается!» – сказал поводырь медведя. Расмус выбежал из кухни. Как здорово, что здесь есть еще и озеро!.. Это в самом деле волшебный день. Таких чудес у него в жизни еще никогда не было!

Он остановился на крыльце и стал ждать Оскара. Его котенок нежился на солнышке. Да, вот это уж точно волшебный день. У него есть озеро, котенок, отец и мать. У него есть дом. Вот этот маленький серый домик и есть его родной дом. Бревна старые, истертые до блеска, шелковистые. Какой красивый, какой хороший этот дом! Маленькой, худой, грязной рукой Расмус гладил бревна родного дома.




РАСМУС, ПОНТУС И ГЛУПЫШ

В этой книге речь идет о

Расмусе Перссоне, одиннадцати лет.

Стало быть, здесь ни на йоту нет речи

ни о Расмусе Оскарссоне, девяти лет,

ни о Расмусе Расмуссоне, пяти лет.

Если тебе захочется почитать о Расмусе Оскарссоне,

возьми книжку «Расмус-бродяга»,

а захочется узнать о Расмусе Расмуссоне,

прочитай, пожалуйста, книжку

«Калле Блумквист и Расмус».

Между этими тремя Расмусами

решительно нет ничего общего, кроме имени,

которое у нас одно из самых распространенных.

Не правда ли?

Автор

Глава первая

а партой у самого окна сидел шустрый голубоглазый растрепанный мальчуган. Звали его Расмус, Расмус Перссон; было ему одиннадцать лет, и он приходился сыном полицейскому Патрику Перссону в Вестанвике.

– Мой единственный сын Расмус – любимчик всех учителей, – имел обыкновение повторять его отец всем, кто хотел его слушать.

Магистру[6]6
  Магистр (шв.) – ученая степень. Здесь: преподаватель, учитель.


[Закрыть]
Фрёбергу, учителю математики, наверняка никогда не доводилось слышать этих слов, иначе, пожалуй, он не стал бы обращаться так к любимчику всех учителей в этот солнечный майский день на уроке арифметики в одном из классов старинного учебного заведения в Вестанвике:

– Маленький шалопай… да, да, именно ты, Расмус Перссон!

Расмус вскочил и виновато посмотрел на учителя.

– Почему ты швырнул чернильную резинку в голову Стига? По-твоему, так принято вести себя на уроке?

Расмус мог бы ответить, что раз Стиг треснул его самого линейкой на уроке, то и отомстить надо тоже на уроке, тут уж ничего не поделаешь! Но он промолчал. Стиг достаточно разумно улучил момент, когда магистр повернулся лицом к черной доске, а теперь сидел за своей партой необыкновенно послушный и прилежный с виду…

– Ну, – продолжал магистр Фрёберг, – нельзя ли получить хотя бы краткое объяснение, почему ты бомбишь Стига чернильными резинками? Есть же, вероятно, какое-нибудь объяснение?

– У меня под рукой ничего другого не было, – пробормотал Расмус. – А швырнуть ручку я побоялся.

Магистр Фрёберг задумчиво кивнул:

– В самом деле? Надеюсь, не мое жалкое изложение математических правил помешало тебе это сделать? Тебе, пожалуй, нужно разрешить кидаться ручками, если у тебя возникает такое желание.

– Да, но ручка мне необходима на следующем уроке – у нас чистописание, – пробормотал Расмус.

Магистр Фрёберг был его любимым учителем, но, когда магистр впадал в иронический тон, он бывал довольно обременительным; как знать, отвечать ли ему в том же духе или молча выслушивать его тирады?

Магистр снова кивнул:

– Ах вот оно что! Тогда в самом деле тебе надо немного отдохнуть в коридоре, а не то, пожалуй, у тебя не хватит сил швыряться своими письменными принадлежностями на следующем уроке. Ну а решать задачи ты с тем же успехом можешь и в другой раз.

Расмус послушно направился к дверям. Из класса его выставляли не впервые. Учителя с каким-то удивительным предпочтением относились к нему, выгоняя время от времени из класса именно своего любимчика.

Когда Расмус проходил мимо Понтуса, тот подбадривающе подмигнул ему, и Расмус тоже подмигнул ему и ответ. Понтус был его верным спутником и другом не на жизнь, а на смерть, и он явно более чем охотно последовал бы за ним в изгнание.

Но магистр Фрёберг утверждал, что время досуга в коридоре надо использовать, чтобы поразмыслить немного о самом себе, а для этого, разумеется, необходимо пребывать в одиночестве. Расмус не совсем понимал, почему магистру хочется, чтобы дети думали о себе, разве нет ничего более интересного. Да и в самом-то деле, о Расмусе Перссоне думать особенно нечего – так считал Расмус. Но раз магистр требует, что ж, можно капельку и поразмышлять.

В коридоре было тихо и пустынно. Только слабый-преслабый гул доносился туда из классов. Расмус расположился на подоконнике в той оконной нише, где всегда сидел, когда его выгоняли из класса, и где, вероятно, многие поколения мальчиков разных времен раскаивались в своих грехах. Расмус попытался честно поразмышлять о самом себе, но это было отчаянно неинтересно. После того как он подумал, что не силен и арифметике, и что не следует кидаться различными предметами, и что вообще-то запустить бы лучше в Стига по прозвищу Стикка Спичка просто-напросто ручкой… когда он все это осознал, его мысли потекли по совсем другому руслу. Подумать только, а что, если этот гул из классных комнат уловить с помощью звукоусилителя, а потом поместить в какой-нибудь распределитель, где этот гул распался бы на мелкие частицы, елки-палки… Подумать только, какая куча немецких предлогов и обозначенных штрихами щечных зубов и притоков рек вываливалась бы оттуда! Собственно говоря, не так уж невозможно изобрести какой-нибудь современный аппарат для усвоения школьной премудрости. Аппарат должен представлять собой своего рода насос, который накачивал бы каждое утро умеренную дозу учености в твою черепушку. А уж остальное время дня ты был бы свободен и мог бы Немного повеселиться.

Он долго смотрел в окно на ясный день и на вольную жизнь за школьными стенами. Над городом светило солнце, был май – пора цветения сирени, когда красиво даже в Вестанвике. Куда ни пойдешь, всюду пышные кисти густо цветущей сирени, но сейчас как раз цвели и каштаны, и над всеми садами города повисли гроздья бело-розового яблоневого цвета, скрывавшего уродство маленьких домиков, утопавших в этом цвету, словно кусочки печенья в пене взбитых сливок. Даже полицейский участок, который Расмус видел из окна, по-домашнему уютно целиком зарос душистой жимолостью и, казалось, не так уж сильно нагонял страх, как можно было ожидать от полицейского участка. Будь у Расмуса с собой бинокль, он, пожалуй, увидел бы в кабинете дежурного и своего отца. Но нет, такого мощного бинокля, наверное, и не существует. И это хорошо, потому что в таком случае у папы был бы такой же, а именно сейчас Расмус считал, что ему лучше находиться подальше от отцовских глаз.

Он посмотрел вниз на улицу. Вот бы туда сейчас! Сегодня весенняя ярмарка, и толпы людей высыпали на улицу… Какая жалость, что приходится сидеть тут зря, когда можно столько сделать, будь ты свободен! А в довершение всего послышалась музыка – возле ярмарочной площади гремел духовой оркестр. Празднично-торжественные звуки сделали солнечный свет еще более ярким, а небо – еще более радостно-голубым. Все ребята на улице тотчас кинулись бежать к площади, словно стадо телят с тормозом на хвосте.

Ну да, в Народной школе сегодня свободный день! Душа Расмуса преисполнилась досады. Слишком поздно он понял, что следовало бы пойти учиться в Народную школу, а не дать соблазнить себя гимназией. Он внезапно почувствовал, что от всей души ненавидит эти высокопоставленные учебные заведения и всех учителей. Они просто надсмотрщики, всячески мешающие тебе веселиться.

Но тут он допустил явную несправедливость. И среди учительского сословия, оказывается, нашлись благородные люди. Старый кроткий ректор вестанвикской гимназии, вероятно, тоже обратил внимание на майское солнце, светившее на редкость ярко, и на то, что в городе ярмарка. И поэтому ему вдруг пришла в голову наисчастливейшая мысль. В ту самую минуту, когда Расмус так несправедливо оценил всю учительскую корпорацию, он как раз послал во все классы вестницу с коротенькой запиской, и которой своеобразным почерком ректора были нацарапаны следующие удивительные слова: «По причине перемены погоды два последних урока отменяются».

А принес эту весть в младшие классы не кто иной, как старшая сестра Расмуса – Патриция, по прозвищу Крапинка. Ей было шестнадцать лет, она училась в одном из старших классов гимназии, но, несмотря на это, промчалась через коридор младших с такой быстротой, что лошадиный хвостик на ее белокурой головке разлетелся во все стороны. Расмус понадеялся было, что обознался. Старшие сестры – почти последние на свете, с кем хочешь встречаться, когда тебя выгоняют из класса. Но Крапинка была самая что ни на есть настоящая, и она уже обнаружила, что фигурка в синих брюках и клетчатой рубашке, фигурка, сидевшая в оконной нише и пытавшаяся принять такой непринужденный вид, – не кто иной, как ее ненаглядный младший брат, которого она так любила и с которым так часто ссорилась.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила Крапинка.

– Гуляю на свежем воздухе и бреюсь, – ответил Расмус. – А ты?

– Не прикидывайся дурачком! Что ты здесь делаешь? Отвечай!

– Размышляю! – сказал Расмус. – Сижу и размышляю. Приказ магистра!

На лице Крапинки появилось удивленное выражение.

– Вот как? О чем же ты размышляешь, позволь спросить?

– Не твое дело! – ответил Расмус. – По крайней мере не об Йоакиме, о котором некоторые думают утром, днем и вечером.

Крапинка фыркнула и исчезла в классной комнате первоклашек.

Вскоре оттуда послышался мощный грохот, крики величайшего ликования, и в тот же миг зазвонил звонок. Гул стал еще сильнее, и изо всех классов так и брызнули орды мальчишек. Они, толпясь, рвались к выходу с тем железобетонным упорством, с каким рвутся к спасательной шлюпке потерпевшие кораблекрушение. Ведь в таких случаях речь идет о секундах! Однако Расмус нерешительно топтался на месте. Он не осмеливался уйти, прежде чем магистр не скажет ему свое слово.

А магистр Фрёберг, уходя из класса, остановился при виде грешника, стоявшего в коридоре с такой покаянной рожицей! Взяв Расмуса за ухо, магистр сказал:

– Ну?!

Расмус ничего не ответил, но магистр Фрёберг понял, как безумно рвется отсюда мальчишеская душа Расмуса, и, поскольку магистр был человеком мудрым, он, мягко улыбнувшись, сказал:

– Узников выпустить на свободу!.. Пришла весна!

И вот они стоят уже перед школой – двое выпущенных на свободу узников, залитых благодатными лучами весеннего солнца.

– Орел или решка? – спросил Расмус, сунув пятиэровую монетку прямо под нос Понтуса. – Если орел, пойдем на Лускнеккармальмен – Вшивую горку, а если решка, то тоже пойдем на Вшивую горку. Но если пятиэровик станет ребром, отправимся домой учить уроки.

Понтус удовлетворенно хихикнул:

– Да, это будет только справедливо! Надеюсь, монетка станет ребром. В самом деле – надеюсь!

Расмус подбросил пятиэровик в воздух, и тот с легким звоном шлепнулся на тротуар. Наклонившись, Расмус широко улыбнулся:

– He-а, он не стал ребром, значит, уроки учить не будем.

Понтус снова хихикнул.

– Судьба! – произнес он. – А против судьбы не попрешь! Вшивая горка одержала верх. Идем!

Вшивая горка с незапамятных времен была городской рыночной площадью, куда барышники и торговцы скотом столетиями стекались на весеннюю ярмарку.

Устремлялись туда и владельцы бродячих цирков, зверинцев и аттракционов, и называлось это все – Тиволи.

Все авантюрное, что только вмещал в себя мирный Вестанвик, скапливалось на ярмарке. И в самом воздухе носилось там нечто авантюрное. Там затаился как бы никогда не выветривавшийся запах застарелого конского навоза и звуки никогда по-настоящему не умолкавшей старой шарманки. Там жили бурные воспоминания о поножовщине в былые времена и о дикой кочевой жизни цыган. Теперь, пожалуй, все протекало спокойнее. Там, как всегда, собирались из окрестных селений радующиеся ярмарке крестьяне – купить поросят или выменять коров. Но барышников теперь водилось там не так уж много, поскольку оставалось не так много лошадей, с которыми можно было бы барышничать. Хотя, конечно, туда по-прежнему наезжали разные темные личности с тощими клячами, которым они устраивали пробный пробег, гоняя так, что пот лил ручьями. Жизнь на ярмарке, разумеется, цвела пышным цветом – крутились карусели, в тарах гремели выстрелы, а чудные иноземцы, говорившие на чудных иноземных языках, жили в домах-фургонах вокруг всей Вшивой горки. И по-прежнему для каждого ребенка в Вестанвике ярмарка была приключением, равных которому не было на свете.

Название Вшивая горка было пережитком былых времен, и теперь уже совершенно несправедливым. В маленьких ветхих деревянных домишках, обрамлявших рыночную площадь, не было никаких вредных насекомых; во всяком случае, это возмущенно оспаривали жившие там люди. И все-таки ни один человек не сподобился называть Вшивую горку ее настоящим именем: Вестермальмен – Западная горка.

Пятиэровик отказался вставать ребром, так что Расмус с Понтусом устремились на рыночную площадь.

Жизнь была прекрасной, день – длинным, спешить было особенно некуда. Дружески обхватив друг друга за плечи, они брели по улице, а ненавистные учебники, болтаясь на кожаных ремнях, били их по ногам. И тут навстречу им выскочила маленькая жесткошерстная черная такса, мчавшаяся с такой быстротой, на какую только способны были ее коротенькие ножки.


– Смотри-ка, Глупыш! – сказал Понтус.

В глазах Расмуса зажегся теплый огонек. Глупыш был его собственным, бесконечно любимым песиком. Расмус до боли обрадовался, увидев Глупыша, однако с упреком сказал:

– Глупыш, ты ведь знаешь, тебе нельзя убегать из дому!

Собака остановилась, сознавая свою вину. Приподняв в нерешительности переднюю лапку, она молча стояла, глядя на хозяина. И Расмус, посмотрев на Глупыша, преисполненным нежности голосом сказал:

– Понимаешь, Глупыш, вообще-то тебе нельзя убегать из дому, но все равно иди сюда!

И Глупыш подбежал к нему. Он прыгал от радости, безумно счастливый каждой клеточкой своего маленького собачьего тельца, оттого что прощен; его хвостик так и мелькал в воздухе, он лаял изо всех сил, он был самым веселым песиком в мире. И Расмус, наклонившись, взял его на руки.

– Ну и дурной же ты маленький песик, Глупыш, – сказал он, погладив темную голову таксы.

Понтус с завистью смотрел на них.

– Какой ты счастливый, что у тебя собственная собака!

Расмус еще сильнее прижал Глупыша к себе.

– Да, в самом деле я счастливый. Он – только мой. Правда, Крапинка заигрывает с ним изо всех сил.

Едва он произнес эти слова, как увидел сестру, прогуливавшуюся на углу улицы. Она была не одна. С ней был тот самый Иоаким фон Ренкен, в которого она в данный момент была ужасно влюблена и, похоже, как раз теперь абсолютно поглощена тем, что заигрывала с ним. Расмус с понимающим видом толкнул Понтуса:

– Видал?! Когда люди влюбляются, они просто не в своем уме!

До чего горько видеть, как твоя собственная сестра так по-дурацки ведет себя! Крапинка расхаживала, держа Йоакима за руку; они смотрели друг другу в глаза и смеялись и вообще не замечали, что кроме них на улице еще кто-то есть.

– Крапинка, ты самая милая из всех, кого я знаю, – произнес Йоаким настолько внятно, что кто угодно мог слышать его слова. – Я просто без ума от тебя!

Расмус с Понтусом захихикали, и это пробудило влюбленных: они осознали, что не одни на свете.

– Понтус, ты самый милый из всех, кого я знаю, – сказал Расмус, заискивающе глядя в глаза Понтусу.

– И знаешь, Расмус, я просто без ума от тебя, – заверил его Понтус.

Крапинка засмеялась.

– Ох уж эти мне братья! – сказала она, взывая к сочувствию Йоакима.

Вообще-то говоря, ей очень хотелось иметь братьев, во всяком случае такого вот резвого востроглазого маленького жеребенка, каким был Расмус, к которому она в глубине души питала такую большую слабость и которого любила и щипала с тех самых пор, как он лежал в колыбели. Кроме того, было так чудесно бродить здесь под лучами майского солнца с Йоакимом и быть самой милой изо всех, кого он знает! Какое ей дело до того, что их передразнивает пара мальчуганов?! Опьяненная весной, она обвила руками Расмуса и крепко, быстро прижала его к себе!

– Хотя вообще-то, – сказала она, – этот мальчонка – настоящий милашка!

Ее братик-милашка защищался изо всех сил; это было ужасно! Такую, как Крапинка, нельзя выпускать на улицу, ведь она позорит не только себя, но и других; ну чем он виноват, что его угораздило обзавестись такой сестрой!

– Отстань! – кричал Расмус пронзительным от негодования голосом. – Попытайся держать себя в руках хотя бы на улице!

Крапинка рассмеялась мягким дразнящим смехом, после чего, снова взяв Йоакима за руку, тут же позабыла, что у нее есть брат.

– Елки-палки! – сказал Понтус, поглядев вслед Крапинке и Йоакиму. – А ведь они не в своем уме! Только бы не стать такими же!

Расмус фыркнул при одной лишь безумной мысли:

– Такими? Ну уж нет, нам это не грозит!

Глупыш прыгал вокруг него и самозабвенно лаял. Он явно считал, что маленькому песику, удравшему из дому только для того, чтобы встретиться со своим хозяином, вовсе незачем смотреть, как люди обнимаются. Если кого и надо обнимать, то только его одного. Хозяин думал то же самое. Он снова притянул Глупыша к себе, он гладил его и наинежнейшим голосом повторял:

– Да-а, какой же ты милашка, Глупыш!

Тут Понтус захихикал:

– По-моему, ты сам сказал: «Попытайся держать себя в руках хотя бы на улице!»

– Ш-ш-ш! – шепнул Расмус. – С собачкой – совсем другое дело!

Но тут же неожиданно смолк. Он прислушался. Снова послышались манящие медные звуки духового оркестра. Они доносились со стороны площади, но уже приближались к ним. Они все приближались и приближались, и вот показался грузовик, медленно катившийся по улице. В открытом кузове грузовика сидели шестеро мальчиков из оркестра Народной школы и дули изо всех сил. Их медные инструменты сверкали на солнце и празднично-торжественно выдавали «Поход Наполеона через Альпы». Вестанвикские ребятишки всех возрастов как бы шествовали по следам Наполеона. Они маршировали за грузовиком в такт веселым звукам и, шальные от счастья, читали слова, написанные на большом плакате, прикрепленном вдоль бортов грузовика. Расмус и Понтус тоже прочитали их:

ПОСЕТИТЕ ТИВОЛИ НА ВЕСТЕРМАЛЬМЕНЕ!

СМОТРИТЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНОГО ШПАГОГЛОТАТЕЛЯ АЛЬФРЕДО!

КАРУСЕЛЬ, СТРЕЛЬБА В МИШЕНЬ.

ВСЕМ, ВСЕМ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

– О! – воскликнул Расмус.

Понтус согласно кивнул:

– Да, но на все это нужны деньги. Есть у тебя деньги?

Расмус подбросил пятиэровик в воздух и снова поймал его.

– Куча денег! Целых пять эре! Можем купить пол-Тиволи, – с горечью сказал он.

Но Понтус нашел выход:

– Продадим немного из нашего металлолома – и порядок!

Расмус кивнул. Какой скудной была бы жизнь бедного школяра с пятьюдесятью эре карманных денег в неделю, не будь он хоть чуточку предприимчив! Расмус и Понтус уже давным-давно поняли это: более предприимчивых старьевщиков, чем они, не было во всем Вестанвике. Они были постоянно настороже. Случайно брошенные пустые бутылки и старый заржавелый железный лом они выгребали из-под земли, как свиньи выгребают подземные грибы – трюфели, и ликующе тащили добычу на свой склад. Понтус принадлежал к одному из старинных почтенных семейств на Вшивой горке. Он жил там в большом и уродливом старом доме, где квартиры сдавались внаем. И это в его доме располагались складские помещения «Объединенного акционерного общества „Металлолом“ – владельцы Понтус Магнуссон и Расмус Перссон», о чем всех и каждого извещала красивая вывеска на дверях погреба.

Посещение Тиволи всего лишь с пятиэровиком в кармане было просто насмешкой. Тут нужны были большие деньги: Расмус и Понтус отправились на Вшивую горку, только чтобы составить себе первое впечатление и хотя бы приблизительно подсчитать, какой понадобится оборотный капитал. Стоя у входа, они тоскливо смотрели на карусели и тиры. О, здесь были богатейшие возможности просадить деньги!

– Деньги надо раздобыть на карусели и на качели!

– Да, и еще на шпагоглотателя, – сказал Расмус. – Я так хочу посмотреть, как он заглатывает шпагу!

Глупыш дико лаял. Карусели он на всем своем собачьем веку никогда не видел. И не был до конца уверен, что такие вот вертящиеся штукенции имеют право на существование. Кроме того, здесь пахло чуждо и странно; и необходимо было, добросовестно лая, откровенно высказаться и заявить, что он решительно не согласен принюхиваться к такому запаху.

– Слушай, Глупыш, – сказал Расмус, – тебе нельзя кататься на карусели, так что и не мечтай!

Он повернулся к Понтусу.

– Во-первых, мне надо отвести домой Глупыша, – сказал он. – А во-вторых – пожрать.

– В-третьих, нам надо пойти к Юхану Старьевщику и продать металлолом, – добавил Понтус. – А в-четвертых, все-таки сделать уроки.

– В-четвертых, плюнем все-таки на уроки, а в-пятых, нам надо прийти сюда вечером, елки-палки, ой как нам надо сюда прийти!

Так они и решили.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю