Текст книги "Встречи с призраками"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Герберт Джордж Уэллс,Редьярд Джозеф Киплинг,Роберт Ирвин Говард,Герман Мелвилл,Эдит Уортон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Да, сэр.

– Помнишь тот случай? Ты ведь тогда состоял при батальонном штабе, правильно?

– Да, сэр. Ординарцем. – Стрэнджвик говорил невнятно, язык его, казалось, тяжело ворочался во рту: по-видимому, успокоительное снадобье уже начинало действовать. – Это случилось двадцать первого января, сэр.

– Ага, точно. Он отбыл из окопов, отметился в штабе, а потом, после наступления темноты, ему предстояло сесть на поезд до Арраса – забавный такой старенький паровозик с несколькими вагонами… Ну и поскольку у него еще было несколько часов, прежде чем отправиться к станции, он, видимо, решил провести это время в тепле, а не на холоде. В общем, сержант зашел в небольшой пустовавший блиндаж, как раз во Французском тупике, и взял для обогрева две угольные жаровни, позаимствованные из какого-то разрушенного кафе. Как назло, это оказался единственный из уцелевших блиндажей, оборудованный для того, чтобы пересидеть в нем газовую атаку: с дверью, открывающейся внутрь и очень плотно прилегающей к косяку, все щели тоже плотно законопачены… Наверно, старик пригрелся и задремал, не заметив, как дверь случайно закрылась. Короче говоря, к отправлению поезда он не явился. Поиск был объявлен почти сразу: исчезновение взводного сержанта – не шутка. Но нашли его уже утром. Мертвого. Угарный газ внутри плотно закупоренного блиндажа столь же смертоносен, как боевые отравляющие газы снаружи. Кажется, на него наткнулся кто-то из пулеметчиков, да?

– Нет, сэр. Минометчик. Капрал Грант, сэр.

– Точно. Капрал Грант, у него еще на шее был такой приметный шрам…

– Бородавка, сэр.

– Да, она самая. Что ж, сынок, с памятью у тебя все в порядке, более чем. А как звали того сержанта – помнишь?

– Годзой, сэр. Джон Годзой.

– Верно. Я его осматривал наутро – окоченевшее тело между двумя жаровнями… Ну, они погасли, конечно, так что температура в блиндаже действительно опустилась ниже нуля, да и трупное окоченение тоже имело место, это-то у меня сомнений не вызвало. А вот что при мертвеце не оказалось, кроме официальных документов, ни клочка бумаги – вызвало. Ни начатого письма домой, ни писем из дома, ни блокнота, ни дневника… Честно говоря, это единственное, что заставило меня усомниться, точно ли произошел несчастный случай. А не… что-то другое.

Стрэнджвик слегка привстал на диване, окинул взглядом комнату и нахмурился, словно не вполне уверенный, где находится.

– Я ведь тогда все рассказал, сэр. Специально для вас. Отлично помню, как вы записывали мои показания… Он тогда догнал меня и спросил о дороге. Я указал ему тропку вдоль ряда столбов… Думал, он пойдет через траншею Пэррота, сэр, это ведь к станции и кратчайший путь, и самый удобный. До Французского тупика еще поди доберись: там после артобстрела целый завал из бревен был на пути.

– Ну да, ну да, теперь и я это вспомнил. Ты был последним, кто видел старину Годзоя живым. Это было двадцать первого января, говоришь? Именно так. А не припомнишь ли, когда Дирлоу и Биллингс привели тебя ко мне? Именно в тот момент ты ничего не соображал, но ведь позже, к вечеру того же дня, пришел в себя… так какого это было числа?

И Кид опустил руку на плечо Стрэнджвика – так, как в детективных историях победоносный сыщик кладет руку на плечо изобличенного злодея.

Юноша посмотрел на него в полном недоумении.

– Я попал к вам двадцать четвертого января, сэр, – пробормотал он. – Но… ведь вы же не думаете, что я причастен к смерти сержанта?

Я не мог сдержать улыбки при виде того, как сконфузился Кид.

– Тогда что, черт возьми, произошло с тобой двадцать четвертого? – рыкнул он, пытаясь яростью замаскировать смущение.

– Я же говорил вам, сэр. Это Мясницкий ров так на меня повлиял. Вы ведь сами знаете, как там все…

– Чушь! Ты соврал мне тогда, так не повторяй то же самое сейчас! Именно потому, что я действительно знаю, «как там все». Мы оба солдаты, молодой человек, и на фронте были не первый день! Нет уж: случилось что-то совсем особенное! Может быть, даже в Мясницком рву. Но что-то такое, о чем ты мне не рассказал!

– Ой… Доктор, вы догадались еще тогда? – Стрэнджвик вдруг всхлипнул совершенно по-детски.

– Помнишь, что сказал мне, когда Дирлоу и Биллингс держали тебя за плечи?

– Что-нибудь о Мясницком рве?

– О нет! То есть и это тоже, много всего ты сказал о том, как промерзшие трупы скрипят под ногами, – но это все была «упаковка», в которую ты завернул свой вопрос о том, видел ли я телеграмму. Какую телеграмму? А когда ты спросил, какая польза бороться против зверей-офицеров, если мертвецы не встают, – это что имелось в виду?

– Я… Я сказал «зверей-офицеров»?!

– Именно. Не бойся, это не призыв к мятежу, а цитата из заупокойной службы. Слегка перевранная, но можно догадаться, о чем речь.

– Ну… Значит, я где-то слышал эту фразу. Как же иначе? – Стрэнджвик внезапно вздрогнул всем телом.

– Наверняка. Вопрос только, где именно. И другой вопрос – где ты слышал тот гимн, который распевал до тех самых пор, как я сделал тебе укол. Что-то о милосердии и любви. Вспоминаешь?

– Сам гимн? Да… Во всяком случае, постараюсь вспомнить. – Юноша наморщил лоб, а потом процитировал, слегка неуверенно: – «Когда у кого-то есть в сердце Господь – да верует, верует в милость Его» – да, что-то в этом роде, кажется. Там дальше, точно, есть и про любовь еще. Но я уже забыл[56]56
  Это фрагмент евангелистского гимна. «Обычный» англичанин той поры, если он не слишком увлекался религией, действительно сохранял в памяти все строки этих гимнов лишь до тех пор, пока в детстве и отрочестве посещал воскресную школу, а к юности они уже понемногу начинали забываться.


[Закрыть].

Он встряхнулся и пожал плечами.

– А от кого ты это слышал? – Кид был настойчив.

– Так от Годзоя же. – Стрэнджвик снова пожал плечами. – Двадцать пер…

Он осекся.

– Ох… Да, этого я вам тогда не рассказал, сэр, – после короткой паузы произнес он странно высоким голосом. – А зачем? Что бы вы с этим стали делать? Особенно раз уж она действительно умерла…

– Кто умер?

– Те… Тетушка Арминий.

– Значит, в той телеграмме, насчет которой ты обмолвился, сообщалось о смерти тети? И ты, чтобы меня запутать, начал болтать о чем-то постороннем, изображая шок? Так?

– Не совсем, но… Доктор, ладно, у меня нет шансов обмануть вас. Но я только потом понял, что от тех жаровен может быть и… и такое тоже. Как я мог догадаться? Да мы все грелись у них! Вот я и решил, что дядя Джон тоже хочет там отогреться, прежде чем идти к поезду. Откуда мне было знать, что он имел в виду, когда сказал, мол, ему надо «подготовиться к дороге»…

Стрэнджвик резко, неприятно рассмеялся. А потом из его груди вырвались звуки, похожие на рыдания, вот только слез на глазах не было.

Кид, вновь обретший невозмутимость, терпеливо ждал, пока молодой человек успокоится тоже.

– Итак, продолжим. Значит, Джон Годзой был твоим дядей?

– Нет. – Стрэнджвик смотрел в пол. – Мы просто его так называли – я и сестренка. На нашей улице, сэр, все общались запросто. А я его всю свою жизнь знал, да. С детства. Мой отец с ним был дружен – не разлей вода. Ну а тех, с кем па и ма дружат, у нас в квартале всегда зовут «дядя» или «тетя», что, нельзя разве?

– Можно, можно. Значит, дядя… Что он за человек был – можешь мне рассказать?

– Лучше не бывает. Он все деньги, что ему как сержанту следовали, домой отправлял, жене. У них маленький домик с палисадником, на стенах всякие индийские диковины развешаны – я с детства любил на них глазеть… Да и потом, во время войны, бывал там часто, это ведь на соседней улице. Дядя Джон сразу в армию отправился – а мне еще три года как срок не пришел. Его жена, она намного младше, меня в их доме принимала прямо как сестра, даже не как тетушка…

– Значит, она намного младше… А он как, разве не слишком стар был, чтобы попасть в действующую армию?

– О, сэр, если по-честному – у него ни единого шанса не было. Ему ведь сильно за полсотни. Но когда наш Южно-Лондонский батальон только формировался да проходил обучение – обучал нас как раз он, его должность значилась «сержант-инструктор». А когда нашим пришло время отбывать на фронт – он как-то сумел сделать так, чтобы отправиться вместе с ними, просто сержантом. Писал с фронта моим родителям, и мне тоже. Предлагал, когда я войду в призывной возраст, подать заявление, чтобы попасть не куда-нибудь, а в наш земляческий батальон, в его взвод. И вот в начале семнадцатого года – мне тогда действительно пришел срок надевать форму[57]57
  Если так, то, получается, битву на Сомме Киплинг ранее упомянул по ошибке: Стрэнджвик не мог в ней участвовать, т. к. боевые действия там завершились по меньшей мере за три с половиной месяца до того, как он попал в армию.


[Закрыть], – ма сказала: раз так, то и вправду лучше к дядюшке Джону…

– Я и представить себе не мог, что вы с ним так хорошо знакомы, – буркнул Кид.

– Ну так, сэр, этого и вправду было не разобрать. Дядюшка Джон – он у себя во взводе любимчиков не заводил, хоть как ты будь с ним знаком. И поблажек мне по службе никогда не делал, да я от него и не ждал такого. Зато когда писал ма и па, обязательно рассказывал о моих успехах. О боже мой! О черт! – Стрэнджвик вдруг застонал. – Как же все перепуталось в этой кровавой каше – особенно когда между людьми такая разница в возрасте…

– Ну-ну, успокойся. – Кид не дал ему снова впасть в отчаяние. – Значит, он писал твоим родителям?

– Ага. У ма ухудшилось зрение во время этих воздушных налетов на Лондон – она то шила, то те же письма читала, когда приходилось из-за бомбежек в полутемные подвалы спускаться… В общем, последние письма она уже просила читать кого-нибудь из родных. Чаще всего – тетю Арминий.

– Ту, о смерти которой ты получил телеграмму? Постой: но разве…

– Ну да. Я говорил, что дядя Джон мне не дядя, по крови то есть, но вот его жена – она мамина младшая сестра. Ма тогда было крепко за сорок, а та – сильно младше. Когда дядя Джон ушел на войну, она осталась одна, но ни на секунду не потерялась – все делала, всем помогала, во всем разбиралась лучше всех, а ведь в те первые военные годы, сэр, даже самые опытные из старших растерялись, нам-то, подросткам, это было виднее всего… Чтоб не сидеть дома, пошла работать на армейский склад, да еще и нашу Сисси, это моя младшая сестренка, выхаживала, буквально спасла ее, когда та хворала корью. После этого мы с Сисси, если честно, больше у нее жили, чем у себя дома. Устроили там себе, как это у нас называлось, «зайчиные логова»… Дело в том, что дядя Арми… э… дядя Джон – он столяр был, ну, знаете, «ремонт домашней мебели, установка встроенных шкафов и прочее», такие объявления в газетах; вот и у них в доме мебель была не покупная, всякие шкафчики встроенные, и еще как – играй там, прячься, живи… А ей, в смысле тете Арминий, тоже в радость. Она этого не говорила, но мы чувствовали. У них ведь, сэр, своих детей не было…

Молодой человек остановился и смущенно посмотрел на нас. Мы с доктором не знали, что сказать.

– Судя по твоему описанию, это была замечательная женщина, – после короткой паузы нарушил молчание Кид.

– Так и есть, сэр. А вдобавок еще и высокая, очень стройная и вообще по-женски красивая – мальцом я, конечно, этого не замечал, но к семнадцатому-то году был уже не такой и малец, чтобы… Имя ее было Белла, но мы с сестренкой всегда называли ее «тетушка Арминий». Понимаете?

– Вообще-то нет.

– Ну как же, сэр, в школьном учебнике есть картинка Арминия[58]58
  Арминий – германский вождь и полководец, в 9 г. н. э. сумевший нанести римлянам сокрушительное поражение в так называемой «битве в Тевтобургском лесу». С этого сражения принято отсчитывать если не историю, то предысторию появления «новой», послеримской Европы. Поэтому романтизированный образ Арминия был очень популярен во многих европейских странах: и в кайзеровской Германии, и в викторианской Британии, даже когда они воевали друг с другом. В английском языке это имя вдобавок созвучно вооружению, доспехам – что делает его особенно подходящим для подростковой шутки.


[Закрыть] – молодой такой красавец в доспехах; так вот, она – вылитый он. Такая вся рослая и статная из себя. Сисси еще в шутку спрашивала: «Тетя, а куда ты свой шлем и броню запрятала, почему их не носишь? Они бы тебе так хорошо пошли, честно-честно!»

– Понятно… Значит, она читала твоей матери письма вслух. Письма от своего мужа, где шла речь о тебе. И, наверно, твои письма тоже… Так?

– Вот побожусь, сэр, что я это словно бы своими глазами вижу: как тетя Арминий каждый раз, получив очередное письмо, переходит через улицу, стучится в дверь нашего дома… Что хотите со мной делайте, да пусть меня хоть повесят: я тогда, на фронте, не представлял себе это, а именно видел, несколько раз, не знаю уж как! Это никакие не шутки, когда такое вот виденье обрушивается человеку на голову – и… и… и если мертвые действительно восстают, то что мне со всем этим делать – со всем, во что я верил в жизни… Вот кто скажет, что мне с этим делать дальше? Кто мне скажет?!.

Я даже отшатнулся почти в испуге. Но Кид не дрогнул.

– А тебе самому сержант Годзой показывал эти письма? – очень тихо спросил он. – Те, в которых он писал о тебе – твоим родителям, своей жене?

– Да там особенно нечего было, наверно, показывать, – с неожиданным равнодушием, равнодушием молодости, ответил Стрэнджвик. – Сами знаете, как эти фронтовые письма сочиняются… В окопах, по правде, не до того. Но дяде Джону, конечно, спасибо: его письма обо мне были большим утешением для ма. Сам-то я писать не мастак… А вот письма из дома до дыр зачитывал, это да. Сохранил их все. Мои домашние тоже писать не очень – но каждые две недели от них что-нибудь да приходило. С этим мне точно повезло больше, чем чуть ли не всем остальным. За это тоже спасибо дяде Джону: без его писем так навряд ли бы вышло…

– Понятно. Но ты все же иногда и сам писал домой, разумеется. Сообщал новости о сержанте?

– Ну как, сэр… Скорее нет. Хотя должен бы, само собой. Но вообще-то разве что про свои дела быстренько упомяну – и ладно… А вот он, дядя Джон то есть, всегда мне что-то зачитывал вслух из тех писем, что ему приходили, если там про меня было. Как-то раз пошутил: мол, если со мной – с ним! – что-нибудь случится, ты – я! – тетушку Арминий не оставь. А то, дескать, твоя (моя в смысле) ма пишет, что ты последний год все время в доме моей жены ночевал. А ведь взрослый уже парень. И родство не такое близкое, чтобы из-за этого было запретно вступать в брак, и разница в возрасте, мол, не больше, чем у нас с ней… то есть у дяди Джона с тетей Арминий, пускай в их случае старший он, а в нашем – она… Меня аж в жар бросило: я ведь, когда в отпуск приезжал, познакомился с одной девушкой, провожал ее до дома, записки в окно ей швырял – вот как далеко у нас с ней все зашло…

– И что же, ты женился на ней? – Кид остро глянул на своего собеседника. – Сейчас, когда вернулся домой?

– Нет! – Юноша прямо-таки содрогнулся при этом вопросе. – То есть… не потому, что дядя Джон сказал – но… Или все-таки потому? Клянусь, сэр, я же не мог о ней так даже подумать – ведь не мог, правда? Она настолько старше меня, да и замужем, и мы вообще, что называется, дружили семьями – ну как же такое можно, ведь совсем нельзя, так? Тем паче что, когда я приезжал на побывку, перед Рождеством это было, она со мной говорила как с любимым племянником, и только! Сказала мне…

И тут голос Стрэнджвика изменился.

– …Сказала мне, – продолжил он, – «Ты ведь с моим Джоном, сержантом Годзоем, скоро увидишься?» – «Даже слишком скоро», – отвечаю: оно, конечно, кому бы не хотелось задержаться в отпуске еще хоть на денек-другой. «Тогда скажи ему, что к двадцать первому числу следующего месяца я, похоже, избавлюсь от всех моих проблем, – говорит, – и приду увидеться с ним». «Это как?» – не понимаю. «Так, что я умру, – говорит совершенно спокойно. – Все хорошо, ты только не волнуйся, и он тоже пусть не волнуется. Двадцать первого января или сразу после я с ним повидаюсь».

– Что с ней было? – спросил Кид, мгновенно превращаясь из самодеятельного следователя в профессионального врача.

– Да что-то с сердцем… Но она о своих телесных хворях никому не рассказывала. Никогда. Мы все думали – она и по части здоровья, что называется, «в доспехах», как Арминий…

– Понятно. Да, такое бывает… – В голосе доктора сквозила грусть. – Ты точно запомнил ее слова?

– Да уж куда точнее. «Скажи дяде Джону, что к двадцать первому января я избавлюсь от всех моих проблем. То есть умру. И приду увидеться с ним, пусть он не волнуется». Я стою, челюсть отвесив, а она смеется: «Да ты наверняка все забудешь: у тебя ведь голова дырявая, мне ли не знать! Давай-ка я лучше это запишу. Отдашь ему сразу, как увидишься». Села за стол, написала какую-то короткую записку, вложила ее в то письмо, которое уже раньше подготовила для своего мужа, и закрыла конверт.

– А потом что?

– Потом она меня поцеловала в лоб и в щеку – я всегда был ее любимцем… не в том, конечно, смысле, вы же не думаете так, сэр?.. Дала мне то письмо, мы попрощались – и я отбыл к месту несения службы. Насчет моей дырявой памяти она, пожалуй, была права: разговор этот, такой странный, мне не то что совсем не запомнился, но так… как-то поперек соображения встал. Ну вот, на третий день, как вернулся на передовую, доставляю из штаба какой-то пакет минометчикам, то есть капралу Гранту и его ребятам, – и вижу, что у них в блиндаже несколько человек из второго взвода. И сержант Годзой тоже с ними. Я взял и отдал ему то письмо. Что ж, мы немного посидели, погрелись возле жаровни – одной из тех, – и тут вдруг капрал Грант и говорит, не понижая голоса, на весь блиндаж: «Мне это не нравится». «Что?» – спрашиваем. А он, таким особенным своим голосом, вы же знаете: «То, как он читает письмо это. Твою могилу, папаша Джон, вижу на листе бумаги сей!» Ну, сэр, вы же знаете, как это бывало, когда Грант своим особенным голосом изрекал пророчества, или уж как их назвать… и что порой случалось потом… Ранкин, например, после такого вот предсказания решил, что ему дешевле будет застрелиться, чем ждать, пока все оно сбудется!

– Знаю, – подтвердил Кид и, взглянув на меня, объяснил: – Грант, что не так уж редко случается у горцев, обладал даром «двойного зрения»… но пользовался им, черт его побери, только чтобы пугать своих товарищей по окопной жизни. Через некоторое время после того случая он погиб – и, скажу по правде, лично я о нем не слишком сожалел. Ладно – так что же было дальше?

– Дальше… Дальше Грант прошипел мне: «Вот, любуйся, проклятый англичанин: это твоих рук дело!» И кивнул в сторону сержанта Годзоя. А дядя Джон сидит себе, прислонившись к стене, и ничего такого вроде по нему не видно. Наоборот, выглядит он как-то торжественно, важно, словно только что побрился. И гимн мурлычет – тот, который я потом пытался вспомнить… Заметил, что мы на него смотрим, улыбнулся – а это с ним нечасто случалось! – и говорит: вот, мол, мне тут написали, что совсем скоро, двадцать первого, меня сюрприз ожидает. Аккуратно сложил письмо, спрятал его в нагрудный карман и вышел.

– Он при этом держался спокойно?

– Ну да. Совсем. В общем, похоже было, что капрал со своим предсказанием насчет могилы попал пальцем в небо. Я ему тогда сразу сказал, чтобы он поосторожней трепал языком: и про могилу, и про «проклятых англичан» – с нами-то ладно, а вот если кто из офицеров услышит… Как бы там ни было, вскоре я обо всем позабыл: это ведь, сэр, случилось одиннадцатого числа, а в те дни мне пришлось мотаться больше обычного. Джерри тогда попытались начать подготовку к наступлению – а мы, соответственно, делали все, чтобы им воспрепятствовать…

– Я помню, – сухо произнес Кид. – Рассказывай о сержанте.

– С сержантом, дядей Джоном то есть, мы следующие десять дней и не виделись ни разу. А вот двадцать первого я доставлял в их взвод несколько извещений – ну и его имя там, помню, тоже значилось. Но вообще-то туда я только на обратном пути заглянул. Основное задание у меня тогда было – восстановить связь с батареей, что в Попугайчиковом овраге стояла, помните?

– В каком? А, в Малом Попугайном?

– И так тоже его называли. В общем, эта позиция то и дело оказывалась отрезана. Вот и двадцать первого джерри как начали садить тяжелыми минами, так и прервалось сообщение.

– Так минометный-то обстрел еще не самое худшее. Там у них за полуразрушенным домом располагалась пулеметная точка – специально по душу тех, кто станет к тому оврагу пробираться…

– Да, была такая. Четверо ребят из Варвикского полка незадолго до меня как раз и нарвались, один за другим. Открытое ведь пространство, хоть беги, хоть ползи… Но от канала тогда очень удачно потянулась стена тумана – вот я и проскочил. Другое дело, что потом, уже на обратном пути, в том тумане заплутал немного: там были две неглубокие траншеи, очень похожие, мне бы по восточной пойти, а я двинулся вдоль западной. Вот меня и вывело к Французскому тупику. И тут – раз! – туман рассеивается, а я оказываюсь на виду у пулеметчиков. Ничего: успел залечь. Дальше уж путь один: ползком мимо старой котельной, потом через Зоопарк Скелетов – это где лошадей поубивало… пробрался под телегой, где довольно удобный лаз, только надо прямо по мертвецам ползти, их там на шесть футов навалено: в Зоопарке ведь поубивало не только лошадей…

Стрэнджвик умолк. Его тело содрогалось в ознобе.

– Я понимаю, это тяжело вспоминать… – начал было Кид.

– Тяжело? – Юноша чуть ли не отмахнулся. – Нет, холодно! Как раз в такие минуты если о чем-то думать в том смысле, что «тяжело» или там «страшно», – тут тебе и конец. Но пока я полз, морозом меня пробрало до самых костей, что правда, то правда. И вот в эту минуту вдруг вспомнил про тетю Арминий… сам не знаю, с чего вдруг. Почему-то мне это даже смешным показалось. Ладно, дальше уже местность закрытая от обстрела, встаю на ноги, иду… и все гадаю: а почему это я именно сейчас о тете подумал? И тут – вижу ее…

– Что?!

– Не знаю… Вижу ее… или не ее: краем глаза, полсекунды… Обернулся – да нет, конечно, ничего, только мешки с песком стенкой сложены, и над ними клок тумана колышется, а сквозь него просвечивают какие-то лоскуты на колючей проволоке. И снова мне это смешным показалось: вот так я тогда чувствовал. Что ж, иду себе, иду: без спешки, осторожно, потому как сейчас вовсе нечего давать джерри лишнюю возможность себя ухлопать – и по Аллее Старых Грабель выхожу на позиции второго взвода. Передал пакет офицеру, дядю Джона в тот раз не увидел, потому что мне еще надо было спешить на левый фланг… Ну и дальше, до самого вечера, то ползком, то бегом: гелиограф[59]59
  Гелиограф – разновидность оптического телеграфа: сигнальный аппарат, передающий информацию при помощи световых вспышек. Продолжал играть значительную роль во время Первой мировой войны, когда полевые радиостанции были тяжелы, малонадежны и не очень широко распространены.


[Закрыть] и полевой телефон – это, конечно, хорошо, но вестового они не заменят. В половине девятого, уже совсем никакой, прихожу в себя – и вижу, что последнее поручение снова занесло меня во второй взвод. Дядюшка Джон уже, насколько мог, привел в полный порядок форму, умылся, тщательно отскоблил щетину, как настоящий денди: готов отправляться в Аррас и дальше в Лондон. А что ж, по всему выходило, ему там и быть уже назавтра – само собой, если джерри не начнут артобстрел ближнего тыла; тогда поезд к станции, конечно, не подадут. Но не было похоже, что у них в планах такой обстрел. «Пойдем вместе, – говорит, – нам больше полдороги по пути». Мы и тронулись понемногу. По старой траншее – помните, сэр, той, которая вела через Хэлнакер?[60]60
  Хэлнакер – деревушка в Чичестере, графство Западный Сассекс; сейчас – почти дальний пригород Лондона, но во времена Киплинга это было глухое малонаселенное захолустье. Почему в честь нее назван какой-то участок обороны, понять трудно.


[Закрыть] – мимо землянок, укрепленных шпалами… помните же, да, сэр?

Кид кивнул.

– Значит, идем мы – и дядя Джон заводит разговор о том, что вскоре увидит моих ма и па, спрашивает, не передать ли им чего… И тут, боже, дьявол, сам не знаю, отчего вдруг, я возьми и брякни, что прямо сегодня, недавно совсем, видел тетю Арминий. И добавил: мол, вот уж чего точно никак не ожидал – так это встретиться с ней здесь. А потом, дурак такой, рассмеялся. Кажется, это вообще был последний раз, когда я смеялся… «О! – говорит он самым обыкновенным голосом. – Правда видел?» – «Нет, конечно. Померещилось». – «А где?» – «Да мы как раз сейчас недалеко проходим», – отвечаю. И показываю ему: вот мешки с песком, вон обрывки материи на проволоке… тумана там уже нет, но все равно понятно – можно тут обмануться, особенно в сумерках… «Вполне вероятно», – говорит он и вроде бы совсем не волнуется: идет со мной рядом, следит, чтобы в грязь не вступить… Тут мы доходим до завала-баррикады перед Французским тупиком – он поворачивает и лезет через нее. «Да нет, – говорю, – нам же не сюда, это же я тут раньше проходил, когда мне померещилось». Он не обращает на меня внимания и исчезает за бревнами завала. Я, ничего не понимая, стою, жду… Через несколько минут дядя Джон возвращается оттуда с двумя жаровнями в руках.

– Теми самыми?

– Да, сэр. «Что ж, Клем, – говорит; а он, сэр, очень редко меня по имени называл, – не боишься?» Я смотрю на него – баран бараном, пытаюсь смекнуть, о чем это он. Вроде получается – о том, не попадем ли мы по пути в тыл под обстрел джерри. Так ведь нет же сейчас никакого обстрела, и ясно, что по темноте вряд ли начнут… «Не боюсь, – мотаю головой. – Да и кто уж теперь чего-то боится…» «Я боюсь, – как-то совсем спокойно говорит он. – Боюсь, что кое-какие строки из письма могут обернуться не так». По-прежнему ничего не понимаю: он что, сейчас письмо думает писать, прямо здесь? А потом он что-то сказал насчет жизни, которая завершает свой круг… и те слова из заупокойной службы, которые я, сэр, так неправильно запомнил.

– «По рассуждению человеческому, – медленно продекламировал Кид, – когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают?»[61]61
  Цитата из «1-го послания к коринфянам» апостола Павла.


[Закрыть]

Стрэнджвик кивнул.

– Вот и все… – немного помолчав, продолжил он. – Затем дядя Джон с этими жаровнями прошел в Мясницкий ров – и я за ним. Там было очень холодно. Замерзшая грязь хрустела под ногами. И мне кажется…

– Не надо о том, что только кажется, – прервал его Кид. – Рассказывай лишь то, что видел своими глазами.

– Извините, сэр. Значит, дядя Джон идет по траншее, по Мясницкому рву то есть, держит в руках жаровни и бормочет гимн – тот, что я тоже не очень хорошо запомнил, но лучше, чем про зверей в Ефесе. Доходит до места, которое я ему раньше показывал, и спрашивает: «Где, ты говоришь, она, Клем? А то у меня глаза уже немолодые…» «Она в своем доме, в Лондоне, – отвечаю даже немного сердито, – по позднему времени, наверно, спит уже. И нам тут тоже нечего делать в такое время, идем дальше, у меня уже зуб на зуб не попадает!» «А я… – говорит он, – да, это я…» И тут я понимаю, что говорит это он не мне.

Юноша сглотнул. В воздухе повисла долгая пауза.

– «Что же это с тобой случилось? – говорит он, и я не узнаю его голос. – Как же это? Когда? Но раз так – хвала Господу, Белла, что нам довелось свидеться…» Мы стоим возле того самого блиндажа, где… где его и нашли потом. И да, где мне раньше тетушка померещилась. Я только глазами хлопаю. Вправо оглядываюсь, влево – нет никого, только мы двое в траншее. А потом… вот что хотите – но вижу ее, тетю Арминий. Стоит возле входа в блиндаж. Смотрит на нас. То есть на дядю Джона. Друг на друга они смотрят, глаза в глаза. Вот тут у меня все в голове перемешалось. Все, что я знаю о том, что бывает и что нет; все, что понимаю о жизни… Вот я об этом вам ничего и не рассказал потом, когда вы меня расспрашивали. Никому ничего не рассказал. Думаете, я должен был рассказать, сэр?

Кид в затруднении пошевелил пальцами.

– Вижу, у дяди Джона начинает дрожать рука, – продолжил Стрэнджвик. – Наверно, от мороза все-таки: у меня ведь и у самого тогда зуб на зуб не попадал. И вот, сэр, можете считать меня сумасшедшим, но тетя Арминий протягивает ему свою руку. Это я тоже вижу, понимаете? Их пальцы соприкасаются – и его рука перестает дрожать. А потом тетя ему что-то говорит. Я это тоже вижу, но не слышу. А он слышит, и я слышу его ответ: «Да, Белла, за все эти годы мы виделись только один раз. И вот сегодня – второй». Потом вдруг делает такое движение, словно хочет снять с плеча винтовку. И останавливается. «Нет, Белла, – говорит, – не искушай меня. У нас впереди вечность. Проведем ее вместе. А час-другой уже ничего не решает».

– И что же было потом?

– Потом дядя Джон берет те жаровни, подносит их к самому входу в блиндаж. Ставит на землю. Выливает на каждую немножко бензина – там, сэр, перед входом для этого специально бутылочка была припасена, если кто захочет погреться, – чиркает зажигалкой. Коротко кивает мне. Снова берет жаровни, открывает дверь блиндажа, смотрит на тетю Арминий – а она, сэр, все это время стояла там же, где я ее увидел, и рука ее была так же протянута вперед, как когда она коснулась дядиных пальцев, – и говорит ей: «Идем, дорогая»…

– А она?

– А она входит за ним следом. В блиндаж. И дверь закрывается за ними обоими. Плотно. Вот и все, сэр. Боже мой, да конечно я этого вам не рассказал – разве в такое можно поверить? Я и сам бы ни в жисть самому себе не поверил, если б не видел все собственными глазами!

Следующие несколько минут молодой человек посвятил очень эмоциональному повторению этого высказывания на разные лады, в нескольких формулировках, пусть и отличающихся друг от друга, но в равной степени окопных. Мы молчали. Наконец Кид спросил юношу, помнит ли он, что случилось дальше.

– Тут у меня некоторый провал, сэр. Что-то я делал, где-то был, куда-то шел… как-то добрел до своей землянки… Меня уже утром разбудили, когда выяснилось, что сержант Годзой в поезд не сел – и кто-то вспомнил, что из взвода он ушел со мной вместе. Разбирательство длилось несколько часов. Ну, вы это, наверно, помните, сэр.

– Разумеется.

– А потом я вызвался доставить сообщение на передовую вместо Дирлоу. Он, знаете, стер большой палец на ноге: и смех и грех – в лазарет с такой ранкой не пойдешь, но… вестовому она, сами понимаете, может стоить жизни. Ну а я к перебежкам, переползанию и прочему в том же духе был готов не меньше, чем вчера. Оно, пожалуй, мне даже нужно было: чтоб не думать… не вспоминать о… Но я дядю Джона найти не успел, сэр. Грант его первым обнаружил. Вернее, так: когда я подошел к блиндажу, Грант уже стоял рядом и пытался его открыть. Это оказалось не так-то просто: дверь изнутри была подперта одним из тех мешков с песком. Специально, сэр. Там раньше у косяка оставалась маленькая щелочка – так вот этот мешок ее и закрыл. Пока мы там возились, я уже понял, что внутри никого живого не найдем. Это было как… не знаю… в общем, все равно что гроб открывать.

– Значит, вот как обстояло дело… – угрюмо произнес Кид. – Почему же ни мне, ни другим офицерам никто ничего не сказал?

– Мы решили – так будет лучше для доброго имени покойного, – ответил Стрэнджвик. Голос его на сей раз был абсолютно тверд.

– А почему вдруг Грант там оказался?

– Он видел, как дядя Джон собрал уголь для этих жаровен и оставил его в мешочках возле той баррикады. Давно, еще за несколько дней. И Грант каждый раз, как проходил мимо, поглядывал: на месте ли мешочки? А вот в то утро их не оказалось. Ну и когда увидел, что дверь в блиндаж не открывается, все сразу понял. Мы с ним, сэр, когда дверь все-таки сдвинули, тот мешок с песком убрали. Вот оно потом и выглядело, как несчастный случай…

– Значит, Грант знал или догадывался, что на уме у сержанта Годзоя, – и не попытался этого предотвратить?

– Да, сэр. – Если Кид был по-прежнему мрачен, то и голос Стрэнджвика не сделался менее твердым. – Грант знал, что ничто на небе или на земле уже не может ни помочь, ни помешать сержанту Годзою. Так он мне сам сказал, сэр. И я ему верю.

– Понятно. – Доктор явно ощутил, что настойчивость в этом вопросе проявлять не следует. – И что же ты сделал потом?

– Вернулся в штаб. – Юноша пожал плечами. – А там мне вскоре передали телеграмму из Лондона. От моей ма. О том, что тетя Арминий умерла.