Текст книги "Встречи с призраками"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Джек Лондон,Герберт Джордж Уэллс,Редьярд Джозеф Киплинг,Роберт Ирвин Говард,Герман Мелвилл,Эдит Уортон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

VI

Стрелковое поле в Роборо – одно из красивейших мест, которые я когда-либо видела. В длину оно достигает полумили, поверхность его очень тщательно вымерена и размечена, так что мишени можно выставлять на самые разные дистанции от двухсот до семисот ярдов. Самые отдаленные из них кажутся крохотными белыми квадратиками, едва различимыми на зеленом фоне окрестных холмов.

Само поле как таковое является частью обширной равнины. По краям – там, где завершается разметка, – плавно поднимаются склоны невысоких холмов. Благодаря этой симметричности очертаний человеку с богатой фантазией может представиться, что весь стрелковый полигон – плод работы великана, аккуратно срезавшего участок земли, как отрезают ломоть сыра, но тут же убедившегося, что этот сыр его совсем не привлекает.

Этот же человек с богатой фантазией мог зайти в своих предположениях и дальше: например, вообразить, что всю снятую землю великан стряхнул со своего сырного ножа на одну из окраин поля, как раз ту единственную, где вздымался холм заметно выше прочих. С него отлично просматривался весь полигон[49]49
  Несколько «подправленное», но все равно узнаваемое описание главной спортивной площадки в окрестностях Саутси: правда, там главным образом проходили крикетные матчи, а не стрелковые состязания. При этом А. Конан Дойл был ведущим игроком местной крикетной команды – и в целом исполнял такую же роль, как Чарли в команде стрелков из Роборо.


[Закрыть].

Именно на этом возвышении и был оборудован стрелковый рубеж и места для болельщиков. Сюда-то мы и направились в тот роковой полдень.

Команда противников прибыла раньше нас. С ними были и их болельщики: множество офицеров, флотских и армейских. А длинный ряд крайне разномастных экипажей подтверждал, что добрые граждане Плимута решили не упускать шанс и привезли в качестве зрителей всех своих чад и домочадцев.

На самой вершине холма помещалась трибуна для дам и почетных гостей. Она представляла собой не менее живописное зрелище, чем тенты, предназначенные для участников, и фуршетные столики.

Местные фермеры, собравшиеся тут в немалом количестве, азартно делали ставки на местных же чемпионов. Гарнизонные офицеры, разумеется, с не меньшей пылкостью поддерживали своих.

Чарли, Тревор и Джек без труда проводили нас сквозь громогласную разгоряченную толпу – до самой трибуны, откуда нам удобно было наблюдать все происходящее вокруг. А посмотреть было на что – и вскоре мы так увлеклись открывшимся нашему взору великолепным видом, что совсем перестали обращать внимание на болельщиков, принимавших ставки, переругивавшихся и обменивавшихся друг с другом едкими шуточками.

Далеко внизу, на юг от нас, в летнем безветрии поднимались к небу прозрачные дымки из труб Плимута. А за ними расстилалось море – бескрайнее и бесстрастное, лишь местами испещренное пеной случайных волн, словно бы протестующих против самой идеи абсолютного покоя, столь несвойственного природе. Прямо же перед нами, будто на гигантской карте, простерлось все побережье Девона…

Я, как зачарованная, не могла оторваться от прекрасного зрелища, когда меня вдруг привел в чувство голос Чарли:

– Эх, Лотти! Тебе, я вижу, совсем неинтересно то, ради чего мы здесь собрались…

– О нет, любимый, мне очень интересно! – поспешила возразить я, защищаясь от еле уловимой нотки упрека, прозвучавшей в этих словах. – Но ты же видишь, какая красота открывается отсюда, а море ведь всегда было моей слабостью… Ну ладно, ладно, больше не буду! Расскажи мне про состязания все-все, как можно подробнее. А для начала объясни, как понять самое простое: ну, хотя бы кто побеждает.

– Да я уже, собственно, объяснил. Повторить?

– Ох, извини меня, дорогой. Ну, повтори, пожалуйста. Клянусь: теперь я буду самой внимательной слушательницей!

– Что ж, попробуем. С каждой стороны участвует по десять стрелков. Стрельба ведется поочередно: сначала один из нас, потом один из них – и так вся десятка… Это понятно?

– Да, пока что я не сбилась.

– Первая дистанция – двести ярдов. Там расположена самая ближняя из мишеней. По ней мы даем пять выстрелов, потом пять по следующей, более удаленной, и снова пять – по мишени на рубеже в семьсот ярдов. Вон она, видишь, там, довольно высоко на склоне. Побеждают те, кто набрал больше очков. Это понятно тоже?

– О да, это не слишком сложно даже для меня.

– Хорошо. А знаешь ли ты, дорогая, что такое «яблочко» или «бычий глаз»?

– Нечто очень сладкое! – уверенно ответила я.

Чарли до глубины души был поражен моим невежеством.

– «Яблочко», оно же «бычий глаз» – это черная точка в самом центре мишени, как зрачок посреди радужной оболочки глаза, которая, в свою очередь, окружена белком. Если попасть точно в него, засчитываются сразу пять очков. Вокруг этой точки очерчен кружок, которого ты, милая, отсюда не разглядишь – да тебе, кажется, и не нужно. Это – центр мишени как таковой. Попадание в центр приносит четыре очка. Попадание в «радужину», мишень за пределами центра – три очка. Место попадания ты можешь определить по цвету диска, который поднимает вот этот человек – корректировщик. На него же возложена обязанность следить за тем, чтобы не возникало путаницы, чья пуля и когда попала в цель.

– Да, теперь я и в самом деле все поняла! – радостно сообщила я своему жениху. – И знаешь, Чарли, что я сделаю? Я буду записывать результаты каждого выстрела! Таким образом у нас сохранится документ, определяющий судьбу Роборо.

– Отличная мысль! – Чарли одобрительно рассмеялся и поспешил присоединиться к своей команде стрелков, потому что как раз в этот момент прозвучал гонг, возвестивший начало состязания.

Я посмотрела на стрелковый рубеж. Команда Роборо в серых куртках опустилась на траву, изготовившись к стрельбе из лежачего положения. Справа от нее такую же позицию заняла армейская команда в красных куртках.

Бах! Прозвучал первый выстрел. Над травой поднялось еле заметное облачко дыма.

Фанни радостно вскрикнула, и я с не меньшим ликованием подхватила ее крик, потому что увидела белый диск, означавший попадание в «бычий глаз». Это был первый успех команды Роборо.

Мой восторг, впрочем, скоро был охлажден результатами следующего выстрела, принесшего пять очков армейцам. Новый выстрел, Роборо – снова «бычий глаз», и опять армейцы тут же взяли реванш.

Когда стрельба на ближнюю дистанцию была завершена, выяснилось, что обе команды держатся почти наравне: сорок девять очков против пятидесяти.

– Это становится интересно, – сказал Чарли, подходя к трибуне. – Ну, через несколько минут мы посмотрим, как они стреляют на пятьсот ярдов…

– Чарли, Чарли! – вне себя от волнения воскликнула Фанни. – Ради всего святого, не оплошай!

– Сделаю все, что в моих силах! – весело заверил ее брат.

– Ты ни разу не промахнулся мимо «бычьего глаза»! – заметила я.

– Да, но на бо́льших дистанциях, когда придется задирать мушку, это не будет так легко. Однако я уже сказал: каждый из нас сделает все, что в наших силах. Хотя следует признать – у противников отличные стрелки на дальние дистанции. О! Гм… – На лице моего жениха вдруг появилось выражение тревоги. – Лотти, ты не могла бы отойти со мной на пару слов?

– Что случилось, Чарли? – спросила я, когда он отвел меня в сторону.

– Опять этот тип… – недовольно прошептал он. – Какого дьявола он здесь делает? Я уже думал, что мы с ним никогда больше не встретимся!

– Какой тип? – Мой голос дрожал, а сердце, полное каких-то смутных предчувствий, забилось неровно.

– Да этот проклятый швед или кто он там… Октавиус Гастер.

Я проследила за взглядом Чарли – и замерла, обомлев. На склоне холма, совсем неподалеку от того места, где лежали стрелки, виднелся высокий, угловато-ломаный силуэт чужестранца.

Среди окружавших его крепких, приземистых, просто одетых фермеров он, безусловно, казался белой вороной. На него уже поглядывали, но Гастер, похоже, не обращал на это никакого внимания. Он медленно шарил по толпе взглядом, явно высматривая кого-то. Еще мгновение – и наши взгляды встретились.

Наверно, мне это почудилось (расстояние все же было слишком велико), но из глаз его буквально выплеснулся луч торжествующей ненависти.

Мной вдруг овладело странное предчувствие. Обеими руками я схватилась за запястье любимого.

– Чарли! – закричала я. – Не отходи от меня! Придумай какой-нибудь предлог, откажись от продолжения соревнований – и поедем домой, прямо сейчас!

– Ну что ты, не говори глупости, малышка. – Он только засмеялся. – Нашла кого бояться!

– Ты не понимаешь! Он… Он может…

– Не паникуй, дорогая. Если он что-то «сможет» в таких условиях, то это вообще не человек, а как минимум полубог какой-то. О, вот и гонг. Ну, мне пора к своим.

– Хорошо, иди… – Я сделала несколько шагов следом за Чарли, не в силах отпустить его руку. – Тогда обещай мне, что не будешь к нему приближаться!

– Ладно, ладно, не стану…

Мне пришлось удовольствоваться этой уступкой.

VII

На пятисотярдовой дистанции борьба оказалась не менее напряженной. Сперва Роборо опередило противников на два очка, но потом лучшие из армейских стрелков сумели поразить «бычий глаз», и это склонило победу на их сторону. В результате наша команда уступила армейцам целых три очка. Этот результат был встречен шквальными аплодисментами плимутцев и полным унынием местных болельщиков.

Все это время Октавиус Гастер неподвижно и бесстрастно продолжал стоять на прежнем месте. Мне показалось, что самими состязаниями он подчеркнуто не интересуется. Он смотрел вроде бы в сторону мишеней, но на самом деле его взгляд был слепо устремлен куда-то вдаль.

Один раз мне удалось увидеть его сбоку. Почти уверена, что не ошибаюсь: его губы быстро двигались, будто шепча молитву. Впрочем, все-таки возможно, это был лишь обман зрения, вызванный поднимавшимся над землей горячим маревом. Как бы там ни было, но я готова утверждать под присягой, что видела шевеление его губ.

А состязания тем временем перешли на максимальную дистанцию. И именно этот результат должен был подвести окончательный итог.

Стрелки из Роборо приступили к делу с мрачной решимостью наверстать упущенные три очка. Но, конечно, и армейцы не собирались им уступать.

Снова, один за другим, над полем затрещали выстрелы. Волнение зрителей возросло до такой степени, что они подступили к стрелкам вплотную. А когда корректировщик показывал попадание в «бычий глаз» – встречали это известие лихорадочными аплодисментами.

Мы, тоже не вытерпев напряжения, сошли с трибуны и смешались с толпой, готовые терпеливо выдержать толкотню, лишь бы не упустить решающий момент, который может принести победу нашим чемпионам.

Военные пока набрали семнадцать очков, наши – шестнадцать. Болельщики из Роборо были в отчаянии, но на двадцати четырех очках счет сравнялся, а потом наши вышли вперед с тридцатью двумя очками против тридцати. Однако теперь еще предстояло отвоевать три очка, потерянные на средней дистанции.

Обе команды делали отчаянные усилия, стремясь закрепить победу за собой. Но вот толпа содрогнулась, как один человек: последний из команды красных курток сделал свой выстрел. А у наших оставался в запасе еще один выстрел; армейцы пока вели с разрывом в четыре очка, но…

Даже мы, женщины (хотя нам, вообще говоря, положено быть равнодушными к спорту) не могли теперь думать ни о чем, кроме этого последнего выстрела. Выстрела, который должен был сейчас принести победу той или другой стороне.

Если последний из наших стрелков выбьет «бычий глаз», победа будет за нами! И лишь от финального выстрела зависит судьба призового кубка, честь всей стрелковой команды и, разумеется, многочисленные ставки…

Нетрудно понять, что испытала я, когда, изо всех сил вытянувшись и привстав на цыпочки, увидела: последний выстрел надлежит сделать Чарли. Он с величайшим хладнокровием передернул затвор, вложил в винтовку новый патрон…

Чарли, любимый! От твоего мастерства зависит честь Роборо!

Если бы не это, никогда бы я не нашла сил протиснуться через толпу и занять место в первом ряду зрителей. Но я оказалась там и поэтому видела абсолютно все.

Справа и слева от меня, как башни, высились два дюжих фермера. Они переговаривались прямо через мою голову, и мне поневоле приходилось их слушать.

– Ну и харя у этого долговязого! – сказал один из них.

– Да уж. Что харя, то харя, – согласился другой.

– Не, ну ты только посмотри на него! Экий журавль! Ты раньше хоть видал его когда? Я, побожусь, ни в жисть не видал!

– Ей-ей, Джек, не божись: я и так тебе поверю. Не, глянь только: да у него же пена на губах! Точь-в-точь как та собачонка Ватсона[50]50
  Несмотря на то что Ватсон здесь не доктор, а кто-то из соседей этих фермеров (роль доктора в рассказе отдана совсем другому персонажу!) – перед нами первое для А. Конан Дойла упоминание фамилии будущего спутника Холмса. Эта фамилия тоже принадлежала реальному человеку, и именно доктору, но, в отличие от Тревора, Ватсон был не соучеником Конан Дойла по университету, а… одним из его коллег по Саутси. То есть очень возможно, что два молодых доктора свели знакомство как раз в те дни, когда один из них (разумеется, не Ватсон, а Конан Дойл) писал этот рассказ.


[Закрыть] – помнишь, щенок бульдога, который взбесился да и подох? Ну просто псих!

Как ни ожидала я выстрела Чарли, но при этих словах все-таки оглянулась, чтобы посмотреть, кого это простодушные сыны полей обсуждают с таким темпераментом. И сразу же увидела позади себя доктора Октавиуса Гастера, о котором успела совсем забыть.

Лицо его было обращено ко мне, но было совершенно ясно, что он не замечает меня: взгляд его неподвижно уставился в точку, находящуюся примерно на половине расстояния между стрелковым рубежом и дальней мишенью.

Никогда я не видела ничего, что могло бы сравниться с запредельной, нечеловеческой напряженностью этого взгляда. Глаза Гастера, буквально вылезшие из орбит, налились кровью, а зрачки сузились до величины булавочной головки.

По его лицу, сейчас не просто мертвенно-бледному, но прямо-таки трупному, обильно стекал пот. А в углах рта (фермер не ошибся!) действительно клубилась пена. Челюсти были сжаты так плотно, что я, казалось, могла слышать скрип его зубов. Я сразу почувствовала: Гастер сейчас напрягает свою волю до последнего предела.

Это страшное, отвратительное лицо я теперь буду видеть в ночных кошмарах весь остаток жизни…

Я вздрогнула всем телом и отвернулась, питая напрасную надежду, что фермер прав и все, секунду назад виденное мною, объясняется самой прозаической причиной: сумасшествием.

Чарли наконец перезарядил винтовку. Улыбнулся. Снова лег на траву и прижал приклад к плечу. Вокруг воцарилась благоговейная тишина.

– Все будет хорошо, мистер Чарльз, не волнуйтесь, – вдруг подал голос Макинтош, отставной сержант, старейший стрелок нашей команды. – Нужны только глазомер и твердость руки. А это у вас есть – и ваше дело в шляпе.

Чарли снова улыбнулся и начал целиться. Тишина вокруг сделалась по-настоящему мертвой. Казалось, можно услышать, как растет трава.

Он целился долго, не меньше минуты. И уже готов был нажать на спуск, но вдруг передернул плечами, встал на одно колено и выронил оружие из рук.

Все с изумлением уставились на Чарли. Он был бледен, точно мертвец, а по лицу ручьями струился пот.

– Макинтош, – странным голосом, словно задыхаясь, произнес он. – Кто это стоит между мной и мишенью?

– Между вами и мишенью?! Да нет там никого, сэр! – в крайнем недоумении ответил старый сержант.

– Да вон же, дружище, посмотри сюда! – крикнул Чарли, хватая его за руку и указывая на что-то. – Неужели не видите его? Прямо на линии выстрела?

– Там никого нет! – закричало сразу с полдюжины голосов.

– Как – никого нет? Ох, да, и в самом деле… Что-то мне такое померещилось… – сказал Чарли и провел рукой по лбу, смахивая пот. – Что за черт! Я ведь мог бы поклясться… Ладно, давайте винтовку.

Он снова лег на землю и плавно поднес оружие к плечу. Но тут же снова вскрикнул и вскочил на ноги.

– Ну вот же он! Я вижу его совершенно отчетливо. Человек в серой куртке нашей команды и вообще, кажется, похож на меня. Кто это тут собрался меня дурачить? Что за шутки – выставлять напротив мишени моего двойника! – Чарли в ярости обернулся к зрителям. – Ну, кто из вас скажет, что не видит вон там человека, похожего на меня? Человека, до которого сейчас всего-то двести ярдов?

Я бы давно уже вмешалась, но понимала, как тяжело сейчас будет Чарли принять женское заступничество. Особенно мое. И мне оставалось только одно: ждать…

– Я заявляю протест. – Какой-то армейский офицер сделал шаг вперед. – Этот джентльмен должен сделать свой выстрел. В противном случае состязание завершено и победа остается за нами.

– Но я же убью его! – Лицо Чарли исказилось.

– Что за ерунда! Стреляйте же! Стреляй, черт возьми! – зароптали уже многие зрители.

– Дело ясное, – сказал один из военных своему соседу. – У парня сдали нервы. Вот он и старается увильнуть.

Этот идиот, конечно, никогда не узнает, как близок он был к тому, чтобы прилюдно получить от моей руки звонкую пощечину.

– Да просто принимать натощак поменьше надо, особенно всякого этакого, трехзвездочной крепости, – вполголоса ответил тот. – Иначе не то что двойника – зеленого чертика увидеть можно! По себе знаю…

Смысл этой фразы был понят мною с большим запозданием; стало быть, очевидцу зеленых чертиков повезло – иначе он подвергся бы той же опасности, что и его товарищ.

– Ну так что? Стреляешь? Будете вы сегодня стрелять или нет? – доносилось уже со всех сторон.

– Да! Да, я буду… – простонал Чарли. – Я выстрелю прямо сквозь него. Но знайте: это кончится убийством!

Я никогда не забуду безумного взгляда, которым он обвел жаждущую выстрела толпу.

– Я убью его, Макинтош, – прошептал Чарли, в третий раз поднося к плечу винтовку.

Все замерли в напряженном ожидании – и тут сверкнуло пламя выстрела. А грохота его почти не было слышно, он потонул в рукоплесканиях.

– Отлично! Превосходно! Молодец, парень! – восторженно ревели сотни глоток, когда белый диск возвестил попадание в «бычий глаз» и нашу победу.

– Славный выстрел, юноша! Этот молодой Пиллар из Тойнби-холла – стрелок что надо! Качать его, ребята! Отнесем его домой на руках! Да здравствует Роборо! Что там такое, сержант Макинтош? Что случилось? В чем дело?!

Толпа растерянно смолкла. Затем люди начали перешептываться. Кто-то горестно вздохнул.

– Не трогайте ее! Оставьте! Пусть уж бедняжка поплачет…

И снова над стрелковым полем повисла тишина, нарушаемая лишь женскими стонами и плачем. Чарли, мой бедный Чарли лежал на траве мертвый, все еще продолжая сжимать ложе роковой винтовки.

Я, точно сквозь пелену, слышала, как кто-то пытается меня утешить. Слышала звенящий от горя голос лейтенанта Дэйсби, призывавшего меня держаться. Ощущала, как он медленно уводит меня прочь от тела моего возлюбленного…

Вот и все, что я помню; а потом – мрак забвения вплоть до того дня, когда я очнулась в Тойнби-холле. Рядом со мной была сиделка. Она мне и объяснила, что три недели я провела между жизнью и смертью, в горячечном бреду.

Неужели я больше ничего не помню?

Временами мне кажется – нет.

А порой как будто припоминается момент просветления среди долгих ночей непрерывного бреда. Я вижу, как сиделка выходит из комнаты… Как в окне появляется длинный, тощий бескровный силуэт… как я слышу голос…

И он говорит:

– Я свел счеты с твоим возлюбленным. Теперь мне только остается сделать это еще и с тобой.

Голос кажется мне знакомым. Кажется, я уже слышала его где-то… когда-то… Быть может, во сне?..

«И это все? – скажете вы. – И на таких шатких основаниях безумная истеричка позорит в газетах имя честного ученого? И на еще более шатком основании пытается выстроить против него несуразное обвинение в чудовищном преступлении?»

Да, это все. Я понимаю, что на вас, уважаемый читатель, описанные мною события не могут произвести такого впечатления, какое они произвели на меня. Но одно я знаю твердо. Если бы я находилась на середине моста и с одной стороны был бы Октавиус Гастер, а с другой – свирепейший из тигров индийских джунглей, я, не колеблясь ни секунды, бросилась бы к тигру, уповая на его защиту.

Моя жизнь разбита навеки.

Как и когда она оборвется – не имеет значения.

Мне нечего больше желать.

И только одно желание у меня еще сохранилось: может быть, эти строки сумеют хоть как-то помешать чудовищу в его дальнейших действиях. Может быть, они даже смогут спасти от него чью-нибудь жизнь…

Эпилог

Через две недели после того, как был записан этот рассказ (правдивость его я клятвенно подтверждаю!), моя дочь бесследно исчезла.

Поиски ее не привели к какому-нибудь обнадеживающему результату.

Один из железнодорожных служащих ближайшей станции показал, что видел молодую леди, по описанию напоминающую мою дочь, которая садилась в вагон первого класса. Ее спутником был высокий и худощавый джентльмен.

Несмотря на это свидетельство, я не могу допустить, чтобы она отправилась в подобное путешествие по собственной воле. Тем более – спустя столь малый срок после перенесенной ею ужасной потери. А вдобавок еще и не сказав об этом ни слова мне.

Мы все-таки передали сыщикам эту информацию.

Возможно, они и сумеют отыскать след…

Эмма Андервуд

Перевод Марины Маковецкой и Григория Панченко

Редьярд Киплинг. Окопная Мадонна

Киплинг, как и Конан Дойл, хорошо известен современным читателям. «Окопная Мадонна» входит в поздний цикл его «масонских» рассказов, находящихся на стыке нескольких жанров – включая мистику, детектив и фантастику. Повествование ведется от первого лица, но сюжеты не связаны сколько-нибудь тесно, действующие лица (кроме доктора Кида, который фигурирует в двух из этих историй) тоже не совпадают, поэтому трудно понять, всегда ли рассказчик является одним и тем же человеком.

Масонские ложи у англичан в ту пору скорее играли роль клубов, так что сами по себе они не объясняют мистический колорит. Гораздо важнее другое: общим фоном этих рассказов служит Первая мировая война, уже несколько лет как отбушевавшая, но заставившая многих тянуться к встречам за гранью жизни. Это в полной мере касается и самого Киплинга, потерявшего на войне сына.

 
Что бы ни вздумал люд простой
О тех, кто выше поставлен судьбой,
Являли в веках они вновь и вновь
Величье души и без меры любовь.
 
 
О милая, счастье души моей!
Пусть нас разлучило течение дней,
Исчезла навечно ты, скрылась из глаз —
Но боги не сделают так еще раз!
Суинберн. Les Noyades [51]51
  Пер. Алины Немировой.


[Закрыть]
 

После завершения войны ряды нашей «Ложи Инструкторов» (филиал ложи «Вера и Труд», исполнительный комитет № 5837), сильно поредевшие, начали пополняться в основном за счет бывших солдат. Чуда тут никакого не было: сейчас ведь, собственно, значительная часть человечества из таких солдат и состояла… А вот если бы у новичков, каждый из которых продолжал нести в душе груз фронтовых воспоминаний, получилось легко и просто наладить сотрудничество с остальными собратьями по ложе, это точно стало бы чудом. Но наш доктор – он же Первый страж, он же просто брат Кид, энергичный крепыш с острой бородкой, вечно устремленной вперед, словно торпеда, – всегда был готов разобраться со всем, хоть мало-мальски имеющим отношение к нервному срыву. Так что я мог со спокойной совестью проверять кандидатов только на верность принципам ложи, а если мне что-то казалось сомнительным с медицинской точки зрения, то я отправлял новичков к нему. Кид не зря оттрубил два года военным врачом Южно-Лондонского батальона[52]52
  Речь идет о так называемом «земляческом батальоне»: довольно характерная для Первой мировой (особенно начального периода) ситуация, когда жители городского района, большой улицы или небольшого поселка записывались в одно военное подразделение. После войны те из них, кто выжил, обычно продолжали поддерживать друг с другом тесные отношения.


[Закрыть]. Разумеется, по этим самым причинам среди попадавших к нему на консультацию братьев по ложе часто оказывались фронтовые друзья и знакомые, но отзывы доктора во всех случаях были беспристрастны.

Клемент Стрэнджвик, рослый худощавый юноша, пришел к нам как раз из какой-то Южно-Лондонской ложи. Его работа не вызывала нареканий, собеседование тоже прошло успешно, но странный блуждающий взгляд молодого человека и его покрасневшие от бессонницы глаза все-таки наводили на мысль о нервной болезни. Так что я после некоторых колебаний отправил его к Киду. Тот сразу признал в новичке штабного ординарца своего батальона, поздравил его с тем, что тот не только жив, но и здоров, – после чего двое однополчан погрузились в воспоминания о совместно пережитом на Сомме[53]53
  Один из наиболее кровопролитных эпизодов Первой мировой войны, продолжавшийся с июня по октябрь 1916 г.


[Закрыть].

– Надеюсь, я поступил правильно, Кид? – спросил я доктора, когда мы готовились к очередному заседанию ложи.

– О, вполне. Парень, кстати, напомнил мне, что мы уже встречались как врач и пациент.

– Во время битвы на Сомме?

– Нет, уже в восемнадцатом, при Сампуа[54]54
  В отличие от Соммы, Сампуа (Sampoux) – вымышленное место: никаких «боев при Сампуа» история Первой мировой не знает. Видимо, Киплинг намеренно не захотел связывать действие своего рассказа с каким-либо реальным населенным пунктом.


[Закрыть]. Он и в ту пору был вестовым. Мне тогда, кстати, пришлось буквально собирать его по кусочкам – не телесно, слава богу, но именно в плане психики… а это тоже не сахар.

– Шок?

– Да как сказать… Нечто вроде того, но он тогда мне не помог во всем разобраться, а, прямо скажем, мешал всеми силами. Причем о симуляции речь не идет: юноша был буквально на пределе, с ним случилось что-то весьма серьезное, но… Ну, сами понимаете: если бы пациенты говорили нам только правду, медицина, наверно, сделалась бы по-настоящему точной наукой.

Заседание мы провели успешно – но потом Кид попросил нас всех задержаться и прочитал нечто вроде импровизированной лекции о строительстве Храма Соломона, во время какового строительства и были сформированы первые ложи, причем входившие в них собратья в равной мере наслаждались работой и великолепными банкетами – и у меня создалось впечатление, что во всех этих процессах Кид выше всего ставит искусство заваривания чая, как и совместное курение сигар. По ходу лекции мы как раз и предавались табакокурению на фоне чаепития, все было пусть не слишком занимательно, но очень мило – однако Стрэнджвик в какой-то момент вдруг явственно занервничал, покраснел и вместе с креслом отодвинулся от стола. Ножки кресла завизжали по паркету – бывший ординарец рывком вскочил и с возгласом «О, моя тетушка! Нет, я больше не могу этого вынести!» под общий смех выбежал из зала заседаний.

– Так я и думал, – шепнул мне Кид. – Идем за ним!

Мы настигли молодого человека в коридоре, истерически рыдающего и заламывающего руки; подхватив его под локти, довели, чуть ли не донесли, до небольшой комнаты, где у нас хранилась запасная мебель и парадные регалии ложи, используемые крайне редко; плотно закрыли за собой дверь.

– Не волнуйтесь, я… я в порядке, – жалобно произнес юноша.

– Разумеется, мой мальчик, – кивнул Кид.

Он раскрыл дверцу небольшого шкафчика, достал оттуда графин с водой, стакан и какой-то пузырек (если не ошибаюсь, еще вчера там ничего подобного не было, но, похоже, доктор заранее все припас), быстро смешал микстуру, дал Стрэнджвику выпить, усадил его на кожаный диван.

– Тут даже не о чем говорить. Я видел тебя в десятикратно худшем беспорядке. Но лучше все-таки расскажи, что тебя волнует.

Успокаивающе держа руку пациента в своих ладонях, он ловко подтащил ногой стул и уселся напротив дивана. Стул скрипнул.

– Нет! – буквально завизжал Стрэнджвик. – Я не могу этого вынести! Ни скрипа, ни когда что-то со скрежетом тянется по полу, ни звука дверных петель – ничего! Как тогда эти короткие французские сапожки… из-под деревянного настила… а скрипит оно все вместе… Что мне было делать? Что я должен был сделать?

Кто-то деликатно постучал в дверь и негромко осведомился, нужна ли нам помощь.

– Нет-нет, все нормально, – ровным голосом произнес Кид. – Возвращайтесь в зал, а мы еще немного пробудем в этой комнате, хорошо? Оставьте нас здесь одних, пожалуйста…

Снаружи донеслись шаги, звук задергиваемых занавесок, приглушенные удаляющиеся голоса, потом мы услышали, как осторожно закрывается дверь в зал. Коридор опустел.

Стрэнджвик, давясь словами, невнятно бормотал что-то страшное: о насквозь промерзших мертвецах, чьи тела скрипят, как дерево на морозе.

– Он по-прежнему таится, – уголком рта шепнул мне доктор. – Все как в прошлый раз. Говорит о разной жути – лишь бы не проболтаться о том, что его на самом деле пугает.

– Почему же? – возразил я. – Человеческий мозг ведь и вправду с трудом выносит такое. Помню, как-то у меня тоже был на фронте случай: конец октября, мороз…

– Тсс-с! Не спугните парня! Кажется, сейчас он действительно проговорится насчет адреса того ада, в котором… О чем ты сейчас думаешь? – Эту последнюю фразу Кид произнес в полный голос.

– Французский тупик, Мясницкий ров, – немедленно ответил юноша странным тоном.

– Да, кое-что там было, в Мясницком рву, – кивнул Кид. – Но не лучше ли взглянуть страху в глаза, чем позволить ему подкрадываться со спины?

Он взглядом попросил меня поддержать игру.

– Так что случилось во Французском тупике? – наугад поинтересовался я.

– Так у нас называли позицию, которую мы заняли после французской части, когда этой части… не стало, – совершенно спокойно объяснил доктор. – Как раз под Сампуа. То есть вся часть по-прежнему была там, но… Знаете, каждая нация в смерть уходит по-своему, так вот, французы делают это очень аккуратно. Они все лежали ровными рядами по ту сторону бруствера, и их тела образовывали дополнительную стену, удерживая собой полужидкий вал грязи и подтаявшего снега. Незадолго перед этим пришла оттепель, так что почва в промерзших траншеях превратилась в кашу. Собственно, ничего особенного: нашим ребятам тоже довелось сложить из своих тел еще одну линию бруствера, не здесь, так где-то рядом. Но там нас не было, а были мы в Мясницком рву… так его у нас прозвали. Зрелище, конечно, было нелегкое. Джерри[55]55
  «Джерри» (от German) – прозвище, которым англичане именовали немецких солдат: нечто вроде привычного нам по Великой Отечественной войне прозвища «фрицы».


[Закрыть] держали наши позиции под таким плотным обстрелом, что даже и речи не могло зайти о том, чтобы убрать трупы. Счастье еще, что мы оказались в этом рву уже на исходе ноября… Ладно. Помнишь, как это было, Стрэнджвик?

– Боже мой, да! Помню! Они все лежали там несколько месяцев, совсем твердые! А потом, когда нам вот-вот предстояло подниматься из окопов в атаку, сверху набросали щиты из досок, как помост, – и мы ступали то по доскам, то по телам! И тела под сапогами скрипели точно так же, как доски!

– На мой взгляд, скорее как дубленая кожа, – невозмутимо заметил Кид. – И в самом деле действует на нервы.

– Действует на нервы?! – выдохнул Стрэнджвик. – Да я до сих пор только эти звуки и слышу! Прямо сейчас – тоже!

– Отнюдь. Всему свое время – и сейчас время жизни. Еще год будешь слышать этот скрип, но все тише и тише… А потом – все. Ну-ка, мой мальчик, глотни еще вот этого снадобья – и сосредоточься на том, как утихает душевная боль. А потом для разнообразия постараешься не прятаться от правды, но посмотреть ей в лицо. Договорились?

Доктор снова открыл шкаф и осторожно добавил в стакан небольшую порцию какой-то темной жидкости.

– Так, отлично… Выпей залпом, полежи еще несколько минут, и будет порядок. Нет-нет, ничего не говори.

Отставив в сторону опустевший стакан, Кид повернулся ко мне. Задумчиво потеребил бороду.

– Да уж, Мясницкий ров – точно не то, что захочется увидеть во второй раз, – произнес он вполголоса. – И вспоминать об этом тоже… удовольствие из последних. Я вот сейчас изображаю из себя старшего, опытного, хладнокровного – но мне ведь тоже впору забиться в истерике, как этому юноше. Так что давайте поговорим о чем-нибудь другом. О другом… Хммм, как раз тогда имел место один странный случай: был у нас во втором взводе сержант – убей меня бог, не вспомню его фамилию… такой пожилой дядька, явно преуменьшивший свой возраст из патриотических соображений, чтобы попасть на фронт. Но, пожилой там или нет, как сержант он был в высшей степени на своем месте: отличный служака, точный и опытный. Ему как раз предстояло отправиться в двухнедельный отпуск, но… В январе это было. До сих пор не понимаю, как он мог совершить такую ошибку… Эй, молодой человек, ты по-прежнему слышишь меня?