Текст книги "Лес повешенных лисиц"

Автор книги: Арто Паасилинна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7

Едва держась на ногах, майор Ремес склонился над товарищем. Тот лежал бездыханный, не подавая никаких признаков жизни.

Майор Ремес глубоко раскаивался. Да, он действительно убил человека. Как же такое стало возможным?

Ойва Юнтунен лежал, свернувшись, будто зародыш в утробе матери, между двух кочек ягеля. Комары сразу же принялись пить кровь на безжизненном лице жертвы. С точки зрения комаров, не было никакого различия, жив этот человек или нет, главное, что кровь была свежей. Майор Ремес согнал комаров с лица товарища. Он тяжело вздохнул.

– О Боже праведный.

Майор Ремес пощупал пульс Ойвы, однако сам он еще не остыл и потому так и не понял, бьется сердце или нет. Майор встал на четвереньки рядом с Ойвой Юнтуненом, принюхался к ноздрям. Он вынужден был признать, что тот больше не дышал. Из одной ноздри на верхнюю губу стекло немного ярко-красной крови.

Мокрым от пота носовым платком Ремес вытер кровь, уложил Ойву поудобнее и принялся делать искусственное дыхание изо рта в рот. Он энергично нагнетал кислород в легкие Ойвы под таким давлением, что этого хватило бы на несколько воздушных шаров. В то же время он делал массаж сердца. Его действия были настолько энергичными, что если сердце и остановилось, то оно должно было вновь начать перекачивать кровь, если вообще хотело удержаться в груди своего владельца.

Стремительное растирание и шумное искусственное дыхание продолжалось минут пять. Затем майор отметил, что покойник стал оживать. Изо рта Ойвы Юнтунена вырвался своеобразный вздох, и его сердце начало встревоженно биться. Майор Ремес немного понаблюдал за воскрешением из мертвых, снова изменил позу раненого и, наконец, счастливо вздохнул и закурил.

– Слава Богу. Ожил, чертяка.

Майор притащил из барака старые сани, на которых возили воду. Их полозья выбивали искры из скалы, когда Ремес мчался с ними на место убийства. Со всей возможной осторожностью он погрузил бесчувственного товарища на сани и отвез его в барак. Майор бережно уложил Ойву Юнтунена на кровать начальника и укрыл его.

– Жилистый тип, надо сказать.

Майор положил на лоб больного влажное полотенце и взбил подушку помягче. Он снял с товарища сапоги и расстегнул на нем рубашку. Руки пострадавшего майор на всякий случай сложил на груди крест-накрест. Ойва Юнтунен не приходил в сознание до утра. Все это время майор был на грани отчаяния. Он без конца разговаривал сам с собой, раскаивался и молился, чтобы его товарищ остался жив. Он несколько раз пытался даже изобразить что-то похожее на плач, однако ничего из этого не вышло. Слезные протоки у майора заросли наглухо давным-давно.

Утром, после бессонной ночи, Ремес сварил крепкого мясного бульона и накормил им больного с такой нежностью, на какую только был способен. Он приоткрыл челюсти раненого и сцедил бульон в горло. Адамово яблоко рефлекторно двигалось, мясной бульон исчезал в желудке, и больной, таким образом, не терял необходимую организму влагу.

Майор поклялся себе, что если его приятель выживет, то он начнет новую, лучшую жизнь. А если умрет, то сразу же после того, как похоронит несчастного, сам сведет счеты с жизнью. Он не хотел унижаться перед военным трибуналом, выслушивая обвинения в убийстве. Самым разумным было, по мнению майора, осенить себя крестным знамением, а затем застрелиться. Или повеситься, раз уж оружия на руках не было.

В полдень до блуждающего сознания Ойвы Юнтунена стали доноситься нерешительные монологи Ремеса, в которых он рассуждал о новой, лучшей жизни или, в зависимости от ситуации, о самоубийстве. Для ушей Ойвы эти речи звучали исключительно покаянно. Рычащий преследователь превратился в нежную сиделку, беспрестанно изливавшую свои душевные муки. Ойва Юнтунен мог с удовлетворением отметить, что сражение закончилось, и он все-таки остался в живых и в какой-то степени оказался победителем.

На всякий случай Ойва Юнтунен решил не открывать глаза. Никакой надобности немедленно восставать из мертвых теперь не было. Куда разумнее наблюдать за ситуацией и только после этого, в общем и целом, приходить в сознание.

Судя по бормотанию майора, Ойва смог вскоре заключить, что он пролежал в избе без сознания со вчерашнего дня. Однако насколько серьезно он ранен?

Все тело немилосердно болело, однако шевеление пальцами ног и рук особой боли не вызывало. Руки-ноги целы, позвоночник по крайней мере не поврежден. И шейные позвонки не смещены, потому как уши у Ойвы Юнтунена шевелились, как и прежде.

Ойва Юнтунен хорошо помнил падение дерева. Это было прекрасное ощущение – головокружительный полет прямо в объятия смерти... Затем ужасный треск и грохот. Такое обычному преступнику не часто приходится переживать в жизни. Ойва Юнтунен мог занести в книгу своих воспоминаний, которая и так уже была внушительной, это событие как одно из самых удивительных.

Майор Ремес не очень-то напоминал дорогого доктора. Несмотря на благие намерения, он скорее смахивал на прямого и сурового фельдшера, да в такой степени, что после каждой процедуры больной чувствовал себя еще хуже. Больше всего раненому было противно кормление, которое происходило через каждые несколько часов. Ойве Юнтунену хотелось перекусить майору Ремесу пальцы, когда тот вливал ложкой мясной бульон ему в рот, но он не мог этого сделать, ибо должен был быть без сознания.

Чтобы освободить себя от этих процедур, Ойва Юнтунен решил прийти в сознание. Он покряхтел и открыл глаза.

Сидевший на корточках возле кровати Ремес безмерно обрадовался пробуждению товарища. В приливе восторга он чуть было не хлопнул больного по плечу. Послышался грохот: это камень, лежавший на сердце майора тяжелым грузом, с шумом упал на пол барака.

Ойва Юнтунен присел. Тело болело, в голове шумело. Может быть, несколько ребер сломаны? А так все указывало в основном на повреждения внутренних органов.

Майор Ремес начал словоохотливо просить прощения. Он заливался соловьем насчет своей жестокости и твердого решения начать новую жизнь. Он пытался всхлипывать, сжимал руки и давал всяческие обещания. Он приносил Ойве Юнтунену свежую воду, проветривал барак и убивал комаров.

– Спасибо за заботу. Однако золота я тебе не дам. Лучше умру, но золото – мое.

Майор спросил, нельзя ли ему, раз уж приятель пришел в сознание, отправиться в село за врачом.

Ойва Юнтунен с ужасом отверг эту мысль. Врача только здесь и не хватало! Он знал, что если сюда придет врач, начнется заполнение бесчисленных бланков. Записали бы имя, дату рождения, место жительства, личный идентификационный номер и группу крови... Профессиональному преступнику никак нельзя подвергать себя такой страшной опасности.

– Скажи, кто ты? – попросил Ремес.

Ойва Юнтунен задумался. Ремес знал, кто он такой, больше не имело смысла играть роль друга природы и исследователя ягелей. Он сказал, что зовут его Ойва Юнтунен, профессия – преступник. Здесь, в Лапландии, у него действительно припрятано кое-какое золотишко. Он забрался в такую глушь подальше от своих подельников, которые должны тем временем выйти на свободу. Он высказал надежду, что майор поймет его. Ремес был счастлив, что ему не придется идти в деревню и объяснять, что здесь случилось. Обоюдное доверие было восстановлено. Мужчины перешли снова на ты, раз уж теперь и новые имена появились.

– Ойва!

– Суло!

С этого времени в бараке на Куопсуваре больше ни упоминались ни фон Ройтерхольм, ни младший научный сотрудник Асикайнен. Жизнь в бараке стала теперь на удивление приятной.

Мужчины договорились, что заработная плата Ремеса будет увеличена на тысячу марок в месяц. Затем они решили приготовиться к зиме, и для этого Ремес отправился в Киттилю. Для закупки месячного провианта и снаряжения Ойва Юнтунен дал майору пять тысяч марок. Перед уходом заботливый Ремес приготовил больному поесть и посоветовал:

– Ты только не утруждай себя слишком. В твоем положении нужно отдыхать, чтобы набраться сил.

Через три дня майор вернулся на тракторе-вездеходе, доверху нагруженном всякой всячиной. Майор оказался исключительным снабженцем и не забыл ничего важного. Даже для Пятисотки он купил несколько банок собачьей еды и роскошную искусственную кость.

– Думаю, лисенку это понравится.

Пока майор ездил за продуктами, Ойва Юнтунен быстро пошел на поправку, а когда Ремес привез купленную в аптеке мазь от синяков и болеутоляющие таблетки, бинты "Идеал" и растирания, он стал поправляться еще быстрее.

Вечером, когда майор зажег огонь в очаге и они сидели, прихлебывая чай из цветов шиповника, Ремес произнес:

– Позвонил жене в Испанию. Говорит, что очень ей там нравится.

Ойва пристально смотрел на огонь, минутку помолчал, затем ответил:

– И нам теперь не на что жаловаться.

– Это все благодаря тебе, Ойва.

Глава 8

Проводя вечера у теплой печки в бараке лесорубов, лесные робинзоны наслаждались вкусной едой, играли в игру, называющуюся миилу и отдаленно напоминающую нарды, и рассказывали друг другу разные истории. Беседы стали более жизнерадостными, поскольку приятелям не нужно было скрывать друг от друга свое прошлое.

В один из таких вечеров майор спросил у Ойвы Юнтунена:

– Так ты действительно бандит, настоящий преступник?

– Я бандит: Кроме того, профессиональный преступник. Хотя я иногда бывал и в университетской библиотеке. Снимал копии с трудов по криминалистике. Это для нашего брата просто клад.

Майору было интересно узнать, из-за чего Ойва Юнтунен пошел по кривой дорожке.

– Дома условия, должно быть, были скверные?

– Все думают, что у преступников всегда трудное детство и молодость. Обычно так и есть, но не в моем случае. У нас, в Вехмерсалми, не страдали от плохих семейных условий, да и приятелей, которые могли бы дурно влиять на меня, там не было. Напротив. У нас дома все было хорошо.

Жили бедно, конечно, но не особенно, если сравнить с соседями. Дома – тишь да гладь да божья благодать. Мать пекла хлеб из белой муки, а отец ловил сетями ряпушку. В школе учитель хвалил и ставил хорошие отметки. Действительно не на что было жаловаться. Единственное, что мне в хозяйстве не нравилось, так это работать. Честно говоря, я всегда был какой-то ленивый.

Майор согласно кивнул.

– После армии не хотелось домой возвращаться, пришлось бы сеять хлеб и кормить скотину. Это отнюдь не радовало. Я попытался устроиться в Хельсинки помощником кладовщика. Тем временем умерла мать. Я подумывал эмигрировать в Австралию, двоюродный брат оттуда писал и очень хвалил тамошние заработки. Я заказал уже в австралийском посольства в Дании бланки для эмигрантов и чуть не улетел на другую сторону шарика. Однако, к счастью, от двоюродного брата пришло письмо, в котором он описывал, как там приходится вкалывать. Я задумался и решил остаться в Финляндии. И никогда не раскаивался в своем решении. Видел бы ты двоюродного брата сейчас. Ему еще только сорок, но вены повылезали, как у марафонца. У него повреждения костей, каждая косточка изношена. Он просто трудоголик. Позапрошлым летом, когда он был в Финляндии, мы сходили к массажисту. Он кричал, как будто его убивают, так эти кости болели. Работая кладовщиком, я крал сварочные трансформаторы и продавал их в Похьянма. На этом сделал приличные деньги и получил год тюрьмы. В это время умер отец. К счастью, успел умереть до вынесения приговора: останься он жив, ему было бы стыдно. Когда я вышел из тюрьмы, то решил, что не буду даже пытаться работать. Честный труд, по-моему, крайне неприятен. Кажется унизительным делать работу, за которую другой человек еще и платит. К тому же работа изнуряет. Мне всегда было жалко трудоголиков.

– Наверное, напрасно спрашивать, но есть ли у тебя совесть?

– Совесть никогда не мучила меня. Мне украсть, что два пальца обоссать. Конечно, у вдовы какой или там алкаша я последние гроши брать не стану, но не потому, что мне жалко этих бедолаг, а скорее потому, что им самим негде взять. Совсем спокойно я мог бы унести у убитой горем вдовы все ее наследство, и такое я проделывал. В Кераве я увел у одной бабы обстановку целого зала. Антиквариат, хорошо его продал. За то дело я до сих пор не попался, да и наказать меня не могут, потому что истек срок давности, а старуха померла уже. Не смогла забрать мебель с собой в могилу и она. Я и впрямь сукин сын, ну и что с того? Может быть, это смахивает на бахвальство, эта жестокость, но профессиональный преступник обречен, если будет после каждого дела вновь убеждать себя в том, что он жесток. Так и отчаяться можно. Нужно быть жестоким и плохим изначально, такое уж у нас, преступников, ремесло. На том стою.

Майору было интересно узнать мнение Ойвы Юнтунена о тюрьмах. Разве повторные наказания не должны направить преступника на истинный путь?

– Больше десятка раз я отсидел в тюрьме. Нужно признать, что время отсидки – обратная сторона этой профессии. Если бы преступник время от времени не оказывался в тюрьме, то это было бы действительно мечтой, а не профессией. Скрываться, как вот теперь я здесь в лесу, это еще ничего, но тюрьма мне так и не понравилась. В первое время это был просто ад, и я несколько раз подумывал о том, чтобы добывать себе хлеб чем-нибудь другим. Кажется, что заключенного низводят до уровня животного. Гремят тяжелые металлические двери, коридоры резонируют, и никуда нельзя пойти. Сам не можешь решать ничего, все заранее определено. Если хочешь поговорить с кем-нибудь, то каждый раз одна и та же песня: братва не может говорить ни о чем другом, как о бабах и выпивке, планах побега и своих подвигах. Я, в свою очередь, никогда не горел желанием вспоминать свои проделки. Я не хочу, чтобы мои методы работы стали известны. Иногда хочется поговорить, например, о политике или обществе, об искусствах, но тюремная братва в этом ничего не смыслит. Жизнь в тюрьме мрачная и одинокая. Иногда я думал, что если бы мог выбирать, то я с большим удовольствием пошел бы работать, чем в тюрьму.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? – спросил майор Ремес.

– Нет. Насилие, по-моему, грубо и низменно. Я встречал мужиков, которые стреляли в людей, поили их ядом, перерезали шейные артерии, разбивали головы кирпичом. У меня бывали такие сокамерники. Все они одним миром мазаны. Сидеть в тюрьме с убийцами действительно тоскливо. Я не встретил ни одного веселого убийцы. Выпив, и убийца может быть чуть приятнее, но в тюрьме они все трезвые. С ними каши не сваришь.

Ойва Юнтунен вспомнил коммерц-техника Сииру.

– Однажды я познакомился с очень жестоким мужиком, одним коммерц-техником. Он убийца-рецидивист, убил, наверное, несколько человек. Зовут Сиира. Я определил его грабануть золото, это он умел. От него я тут теперь прячусь. По-моему, неразумно делиться добычей с таким зверем.

Ойва Юнтунен поведал майору об убийце-рецидивисте Сиире. Он рассказал, что Сиира вскоре выйдет из тюрьмы на свободу, а может быть, даже вышел и ищет теперь подельника.

– Вообще, убийцы народ тупой. Однако у этого чертяки ум есть. Этим он и опасен.

– В бизнесе всегда стараются зря не рисковать, в преступном же мире рискуют совершенно бездумно, совершают ненужные преступления, жадничают, транжирят и пьют. Поэтому тюрьмы переполняются непрофессиональным сбродом. Появилась система, которая, собственно, совсем не была бы нужна, если бы преступники действовали умнее. Если бы преступники меньше рисковали по-глупому, тюрьмы бы пустовали. Но это в теории, а на практике, конечно, преступность вырастет сразу же, как только исчезнет риск быть задержанным. Число преступников увеличилось бы в несколько раз... и я думаю, что большинство людей стали бы совершать преступления. Значит, и добычи стало бы меньше, если бы бандитских шаек стало больше. В результате возник бы хаос, когда нечего будет грабить. Преступность задохнулась бы в силу собственной невозможности. Красиво звучит, как по-твоему, Ремес?

– Ты об этом размышлял в тюрьме?

– С точки зрения общества, нынешняя система, разумеется, лучше, потому что власти контролируют количество преступников, их популяцию. Это вроде как осенняя охота на лосей. Представь-ка, Ремес, что преступники – это те же лоси. Сколько лосей осенью отстреливают в Финляндии?

– Ну, наверное, тысяч пятьдесят-шестьдесят.

– Допустим. Повреждения подроста, ДТП с лосями и потери урожая остаются в приемлемых размерах, если каждый год отстреливают шестьдесят тысяч лосей. Тем самым в живых оставшимся лосям гарантируется достаточное жизненное пространство. В результате мы имеем хорошую лосятину и мир в стране. Тем же занимаются полиция и судьи. Ежегодно задерживается, скажем, ну, две тысячи преступников и отправляется в тюрьмы. Методы более приличные, преступников не забивают так, как лосей, но цель та же. Лишние лоси оказываются в супе, лишние бандиты – в тюрьме. Часть популяции должна всегда быть вне пастбища. Так просто действует общество.

Ойва Юнтунен пристально смотрел на огонь, и его губы дрогнули в слабой улыбке.

– Я в какой-то степени нетипичное явление, потому что шесть лет уже не был в тюрьме. Я, собственно, очень сильно истощаю пастбища. Так что мне нужно следить, чтобы сохранялось равновесие, хотя я еще и на свободе. Несколько месяцев назад я отправил одного приятеля, некоего Сутинена по прозвищу Крутой Удар, обратно в тюрьму. И Сииру тоже надо бы как-нибудь убрать с дороги. Таким образом, количество сидящих в тюрьме и находящихся на свободе преступников оставалось бы постоянным. Этого Сииру, конечно, сложно уделать. Но пока мы здесь, есть время все обдумать. Может быть, потом, будущим летом, я уеду обратно в Стокгольм.

– У тебя в Стокгольме своя квартира?

– Да еще какая! Как-нибудь устроим там праздник, когда здесь все уладим. У меня дар устраивать праздники.

Ойва Юнтунен описал квартиру рядом с Хумлегордом. Он рассказал, с кем ему довелось общаться: он был хорошо знаком с некоторыми известными артистами, знал художников и редакторов, чиновников и бизнесменов, попов и торговцев порнографией, морских капитанов и наркодельцов... а также одного верзилу, Стиккана, который занимается сутенерством, вымогательством и тому подобными делами и к тому же непринужденный джентльмен.

– Когда будешь в следующий раз в Киттиле, отправь мое письмо Стиккану. Нехорошо совсем забывать старых приятелей.

Воспоминания о Хумлегорде настроили Ойву Юнтунена на грустный лад. Он посмотрел на стены и мебель неприветливого барака лесорубов. Да, здесь, конечно, не сияющий Стокгольм.

– Эту избушку нужно отремонтировать еще до прихода зимы. Ты можешь съездить прикупить строительных материалов. Наведем здесь марафет.

Глава 9

Ойва Юнтунен составил план ремонта барака в Куопсуваре. Нужно было отделать панелями узкую часть избушки, обновить полы и, вообще, подправить все углы. Майор Ремес составил калькуляцию и вывел, что строительные материалы, включая заработную плату и доставку, обошлись бы в пятьдесят тысяч марок. У Ойвы Юнтунена столько наличных денег не было. Теперь нужно было сходить к лисьей норе и настрогать золота.

Ойва Юнтунен обдумывал ситуацию. Майору он ни в коем случае не хотел раскрывать свою захоронку, но как он может сходить туда незаметно? Кто мог поручиться, что Ремес не унесет не моргнув глазом золотые слитки у товарища, если узнает, где они находятся?

– Ты не веришь слову офицера?

Ойва Юнтунен не верил. Самым надежным было бы, чтобы Ремес посидел взаперти, а Ойва тем временем покопался в лисьей норе.

– Послушай, Ремес. А что, если примешься готовить для себя камеру? Такую снаружи запирающуюся каморку, где ты будешь сидеть в то время, пока я хожу к золотой захоронке. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Майор понимал.

– Черт побери, Юнтунен. Я на твое награбленное добро не зарюсь.

– А вот раньше зарился. Даже хотел убить.

Про себя майору пришлось признать, что у Ойвы Юнтунена есть причины ему не доверять. И он принялся строить себе тюрьму.

Будку решили соорудить в углу конюшни лесопункта. Там были стойла для десяти лошадей. В другом конце можно было оградить для этой специальной камеры пространство, занимаемое двумя стойлами. Туда к тому же вела наружная дверь, и в том месте в конюшне не было ни единого окна, только отверстие для выбрасывания навоза.

Ойва Юнтунен попробовал дверь. Она производила впечатление прочной, но для верности он приказал майору навалиться на нее изнутри, дабы проверить, выдержит ли она майорово давление.

– Попробуй выставить дверь!

Ремес грохотал в конюшне. Дверь качалась, но не поддавалась.

– Попробуй со всей силы! Представь, что это дверь бара!

Майор кричал, что теперь уж до смешного дело дошло, однако приложил все силы, чтобы выбраться наружу. Ему это удалось. Дверь распахнулась, скоба со свистом вылетела из косяка далеко во двор, и майор вслед за дверью свалился к ногам Ойвы Юнтунена.

– Не выдержала, черт. Ну и дубина же я, – удивлялся он своему достижению.

Приятели договорились, что замок и петли дверей нужно обновить так, чтобы майор никак не мог через дверь выбраться из конюшни.

Майор предложил простенок в конюшне сделать из досок стойла, однако Ойва Юнтунен покачал головой.

– Тебя дощатая стенка не удержит. Нужно сделать из бревен.

Майор заметил, что срубить такой простенок займет несколько дней. Но Ойва Юнтунен ответил, что время у них есть.

– Так что отправляйся валить лес. У тебя это получается.

Так было положено начало строительству тюрьмы. Майор делал сруб для простенка, а Ойва Юнтунен сидел в яслях, разговаривая о том о сем и покуривая.

– Скажи-ка, Ремес, для чего ты взял отпуск? Ты что, действительно намерен защищать докторскую по технике?

– Я – алкаш. Допился на службе дальше некуда.

Ойва Юнтунен сказал, что нечто подобное он уже подозревал. Потому как поездки до населенных мест занимали у майора столько времени. И рожа у Ремеса была типичной рожей любителя огненного напитка.

– Такая уж жизнь наша гарнизонная. Я лет десять пью померанцевую, можно сказать, не просыхая. А здесь уже сколько дней и ни в одном глазу. Кажется, в такой глухой завязке я не был с тех пор, как получил капитана. Как это давно было, дорогой мой Ойва. Хотя нет, два года назад я был трезвехонек одиннадцать суток. Тогда у меня прорвало аппендикс, а жена не хотела носить мне померанцевую в больницу, как я ей ни угрожал. Эта Ирмели такая упрямая.

– Может быть, твоя жена думала, что выпивка не очень-то полезна, когда оперируют живот, – предположил Ойва Юнтунен.

– Да все в этом мире для здоровья неполезное. Но что правда, то правда: когда не пьешь, то тело становится как-то легче обычного. Сил больше, двигаешься порезвее.

Майор плотно посадил бревно на шип, примерил на него следующее и продолжил свой рассказ:

– Собственно говоря, я из-за службы-то и спился. Много там у нас разной хреновины... Работа накапливается, в основном это бумажная работа и в конечном итоге совершенно бесполезная. Я за свою военную службу переложил этой бумаги из одной пачки в другую не один килограмм. Как только подготовишь одну бумагу, перепишешь ее начисто и отправишь, то на ее место приходят две или три новые, которые нужно прочитать, высказать точку зрения, распланировать, блядь, и по ним всем составить новые бумаги и отправить что куда. В финской армии этих пустых бумаг летают миллионы. Их перевозят по почте, рассыльные их доставляют, телефонограммы принимаются и отправляются, памятки составляются, одна бумага уходит на север, другая на восток, журнал входящих и исходящих документов заполняется... печати ставятся, подписи рисуются. Эти бумаги, как комары, черт возьми: одного убил – на его место появляется пять новых. Как только одну бумагу скомкаешь и выбросишь в мусорную корзину, то вскоре ее запрашивают в пяти письмах. Я пришел к такому выводу, что как комаров всех не перебить, так и эти бумаги не перечитать.

– А потом ко всему этому еще и полковник выебывается. Ну как от такой жизни не вылакать бутылочку-другую померанцевой. Частенько я уже с утра опорожнял первый бутылек. Такая вот жизнь у нашего брата была. Водка и бумаги, да выебывание, и опять водка.

Ойва Юнтунен заметил, что в Куопсуваре не нужно выпивать, потому что бумаг-то нет.

– Вот именно. Если бы функции вооруженных сил выполнялись на подрядной основе, я бы нипочем не запил. Я такой мужик, что добьюсь всего. Всю работу командира батальона я бы мог сделать за два месяца по подряду. Там не очень-то было бы когда выпивать.

Ремес притащил внутрь очередное бревно. Он обтесал его так, чтобы оно точно легло сверху на нижнее.

– Мне кажется, что если начнется война, то в этой тюрьме посидит не один человек. Я к тому, что не совсем пустое это дело.

Ойва Юнтунен думал, что вряд ли во время войны этой тюрьме в Куопсуваре нашлось бы какое применение. Не пройдет ли третья мировая война все-таки на территории Центральной Европы, США и СССР?

– Именно эта Куопсувара и Юха-Вайнан Ма станут театром военных действий, если война начнется, – словно угадал его мысли майор. – На краю Куопсу будет ракетная установка или как минимум тяжелая батарея противовоздушной обороны. На Юха-Вайнан Ма построят противотанковые надолбы, а здесь, в нашем бараке, разместится какой-нибудь штаб. Там, на месте золотого прииска, развернется кровопролитное танковое сражение. Такая эта местность.

Майор увлеченно обтесывал бревно.

– Да и за этой бревенчатой стенкой будет сидеть какой-нибудь американец, норвежец, итальянец... или же русский, киргиз, тунгус. Возможностей навалом. Сюда можно заключить дезертиров или военнопленных. Там, за конюшней, будут казнить военных преступников. Военно-полевой суд будет заседать в узкой части барака и выносить смертные приговоры. Или, может быть, сюда посадят мародеров, или дезертиров-самострелов, или сумасшедших. Если бои затянутся и будут кровопролитными и тяжелыми, психов прибавится. При тяжелых сражениях из подразделения в батальон может набраться примерно взвод душевнобольных. Их было бы и больше, но как правило, самые сумасшедшие погибают.

Плотницким карандашом майор оживленно чертил карты на светлой поверхности бревна.

– Варшавский Договор придет сюда, в Куопсувару, с востока, примерно со стороны Мурманска, Печенги и Саллы, вдоль этой стрелки они придут. Через Репокайру по новой дороге Кекконена до Покки и оттуда в Пулью, а потом – сюда. А теперь войска Атлантического союза! Они повалят с запада через горный массив Кели по дороге на Нарвик, через Швецию, и с другой стороны, через Скибонию до Кясиварси, и оттуда по дороге – сюда: Финны поднимутся из Соданкюли через Йесио и Китгилю тоже сюда. Это моя идея, во время военных учений это было опробовано и хорошо все вышло. Ты же помнишь те учения? Да, ты же дрался на "чертовом поле" в Потсурайсваре с теми парнями-минометчиками. Отлично справился, нужно признать.

Когда будка через несколько дней была готова, мужчины смогли убедиться, что она хороша и прочна. Майор отделывал тюрьму, закрывая досками отверстие для выбрасывания навоза, однако, по мнению Ойвы Юнтунена, обшивка была недостаточно крепкой.

– Отверстие нужно забрать решеткой. Когда будешь в селе, купи полуторадюймовой арматуры периодического профиля и мощные пробои.

Майор с отвращением посмотрел на отверстие.

– Не будешь же ты утверждать, что я стану через такое говно выбираться наружу! – вспылил он.

Однако Ойва Юнтунен не сдавался.

– Страсть к золоту заставит человека пробраться и через более узкое отверстие. Я требую непременно установить на него решетку. Тебя сетка для кур не удержит. И тяжелые петли наружной двери, и чертовски огромный висячий замок. И чтобы никаких запасных ключей, как понимаешь.

Майор зло посмотрел на своего товарища, но спорить не стал. Он внес в список покупок замки и решетку. На следующее утро Ойва Юнтунен дал Ремесу пачку банкнот и велел не скупиться:

– Купи все самое лучшее. Дрянные панели я не приму.

Оставшись один, Ойва Юнтунен высвистел из леса Пятисотку. Когда лисенок появился во дворе лесопункта, Ойва бросил ему купленную Ремесом искусственную кость. Мгновение лисенок недоверчиво обнюхивал ее, но затем убедился в ее притягательности и взял кость в зубы. С искусственной костью в пасти Пятисотка радостно бросился в лес. Его хвост красиво развевался на осеннем ветру.