Текст книги "Я дрался на «Тигре». Немецкие танкисты рассказывают"

Автор книги: Артем Драбкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Альфред Руббель

Я родился в 1921 году недалеко от Тильзита в городе Сентейнен. Мой отец крестьянин, но, кроме того, торговал скотом. Я был единственным ребенком в семье. До 18 лет ходил в школу. У меня было так называемое право поступления в университет чрезвычайного времени, Notabitur. В средней школе учились десять лет, потом еще три года в гимназии. Последний год обучения назывался обер-прима. По его окончании выпускник получал право поступления в университет или мог пойти учиться на офицера. Когда я оканчивал школу, обучение сократили на год, и последний год уже давал право поступления в университет или право стать офицером. Это называлось право поступления в университет чрезвычайного времени, Notabitur. Когда война закончилась, те, кто хотел учиться в университете и имел только право поступления в университет чрезвычайного времени, должны были еще два года учиться в школе. Вот так… Ну а в 1939 году я добровольно пошел в солдаты и воевал до 1945 года.

Почему добровольно? Потому что добровольцам позволяли выбрать род войск, в котором служить. Я ужасно хотел в танковые войска! А в пехоту не хотел…

– Как вы оцениваете положение Восточной Пруссии перед войной?

– Мы боялись своего изолированного положения. Польша имела территориальные претензии, и мы опасались, что поляки оккупируют всю Восточную Пруссию.

– Вы были в Гитлерюгенде?

– Да, как и почти все. Я был в Связном Гитлерюгенде – из нас готовили радистов и телефонистов. Мне было интересно. Один день в неделю мы проходили службу в Гитлерюгенде. Но я бы не сказал, что нас подвергали идеологической обработке. Такой факт. Школьное начальство принуждало нас надеть униформу Гитлерюгенда на выпускной вечер, но весь класс, не договариваясь, пришел в черных гражданских костюмах.

Я сначала был очень рад, что попал в выбранный мной род войск. Но, как потом выяснилось, сокращение Pz меня обмануло, 5 декабря 1939 года я приземлился в пехоте, в 14-й противотанковой роте 21-го учебного пехотного полка в Браунсберге! 21-й учебный пехотный полк был учебным полком 21-й пехотной дивизии, которая стояла в готовности в Эйфеле. Я чувствовал себя не очень хорошо: первый раз был далеко от родного дома, мало того, попал в пехоту.

Было очень холодно, когда большая группа молодых людей, с 00.00 часов этого дня ставшая солдатами, высадилась из поезда в Браунсберге. Два одетых в серое господина громко командовали – те, кого призвали в пехоту, должны были идти налево, а те, кого призвали в артиллерию, должны были идти направо. Я еще надеялся, что попал в танковые войска и с пехотой и артиллерией я не имею ничего общего, поэтому я с моим чемоданом в одиночестве остался стоять посреди перрона, ожидая приглашения в танковые войска. Один из одетых в серое господ подошел ко мне и очень грубо спросил, чего я жду. Я сунул ему под нос мою повестку. Его лицо налилось кровью, и он заорал: «Вы в пехоте!» Там я и оставался следующие шесть месяцев.

Обычно все солдаты проходили обучение на пехотинца четверть года. Я девять раз просил о переводе! Только после похода во Францию, когда количество танковых дивизий было удвоено, наши заявления о переобучении на танкиста должны были принять во внимание, и в июне 1940 года я был переведен в Берлин, в 5-й танковый полк, и стал танкистом.

Танковым войскам я оставался верным 5 лет войны, 22 года в Бундесвере и 12 лет в разработке танков после моей отставки. И до сегодняшнего дня я с ними связан.

Мое продвижение по службе проходило чрезвычайно медленно. 1 июня 1940 года я стал старшим стрелком, 1 декабря 1940 года – ефрейтором. После окончания обучения на заряжающего и наводчика (из танковой пушки я при этом ни разу не выстрелил) нас перевели в 12-ю танковую дивизию в новообразованный 29-й танковый полк в Заган, там находился штаб полка и 1-й батальон, 2-й батальон находился в Любене, 3-й – в Шпроттау. Мы попали в 9-ю, среднюю роту на танках Pz-IV с 7,5-сантиметровой пушкой 3-го батальона. В роте было 17 танков. Две легкие роты нашего батальона получили чешский Pz-38(t), очень быстрый танк со смешной 3,7-сантиметровой пушкой.

– Какие танки были в училище?

– Pz-I, Pz-II и Pz-38(t). Обучение проводили унтер-офицеры, офицер, конечно, наблюдал.

– Как часто вы стреляли, до того как попали на фронт?

– Не часто, боеприпасов было мало. В учебной части для обучения стрельбе были тренажеры. В пушку был вмонтирован винтовочный ствол, с помощью которого имитировался выстрел. Только пару раз мы выстрелили настоящими снарядами. Мы очень, очень мало стреляли.

– Сколько всего продолжалось обучение на танкиста?

– Полгода. Сначала индивидуальное обучение, потом сколачивание экипажа. Не очень интенсивно. Дивизия была переформирована в танковую из пехотной. К пехотным полкам просто добавили танковый полк.

– Как учили стрелять, с ходу или с короткой остановки?

– Только с остановки. На ходу мы стреляли только из пулемета, в лучшем случае.

– Вы можете вспомнить команды, которые давал командир?

– Была команда «огонь», состоявшая из трех элементов «эРМиЦа». эР – это наводчик, Richtschütze, М – это боеприпас, Munition, Ц – это цель, Ziel. Говорилось: «Наводчик, направление (допустим, 12 часов), боеприпас – бронебойный, цель – вражеский танк». «Ausführen! – Выполнять!» Выстрел. Так учили нас в школе. На войне мы так не делали. Когда я стал командиром танка, я держал руку у него на правом или левом плече, и, когда я сильно сжимал плечо, он поворачивал пушку быстро, а когда я сжимал слабее, он поворачивал медленно. Потом я говорил дистанцию, он ловил цель и стрелял.

– Как для вас началась война?

– Примерно 10 июня 1941 года нас транспортом повезли на восток. Мы выгрузились в районе Алленштайна и маршем прошли через Николайкен к границе в районе Лыск. Ходили слухи, что мы получили от русских право прохода в Иран. В Северной Африке наступал Роммель, и в глобальных клещах британцы будут уничтожены в Египте, Палестине и повсюду, где они были. Кроме этого мы получим персидскую нефть! Я не помню, верил ли я в это. Это звучало фантастически, но на фоне нашего союза с русскими выглядело убедительно. В общем, мы называли себя «Иранской армией». Некоторые уже пытались оценить, какой будет «азиатская прибавка» к военной зарплате.

Но вечером 21 июня командир роты оберлейтенант Оберман зачитал нам приказ о наступлении…

Мы, примерно 120 человек, сидели кругом на опушке леса, а шеф стоял под деревом. Я помню фразу: «Завтра утром, 22 июня, мы начинаем наступление». Он говорил, что враг, слово «русские» или «Советы» произнесено не было, располагает танковой группой, по силам примерно равной нам. Первым атакует 1-й батальон. Больше я не помню. Сразу хочу сказать, что я не помню пресловутого «приказа о комиссарах».

Каким у меня было настроение? Я был подавлен, потому что было ясно, что мы будем воевать против русских. Мы идем против государства, которое в его тогдашнем состоянии являлось неизвестной величиной. Какое гигантское расстояние до Москвы, до Урала, а там Россия только по-настоящему начинается, потом Сибирь и до Тихого океана. Я знал про Березину, про Бородинскую битву, про горящую Москву 1812 года и про гибель Великой Армии. Я знал о бесконечных просторах России и о неспособности людей, по крайней мере до этого времени, взять их под контроль… И все же если честно, то мы хотели на войну. Поймите, нам было по 18 лет, а мы не успели ни в Польшу, ни во Францию! Мы думали, что война будет такой же быстрой, а победа такой же красивой!

Ночь провели в танках. Утром в 3.30 началось наступление. Артиллерию мы практически не замечали. Только вдалеке мы слышали разрывы снарядов. Иногда мы видели небольшие группы самолетов, летевших на восток. Сначала казалось, что война нас избегает. Я не знаю, сколько дней мы не участвовали в боях. Инженерных сооружений, таких как полевые позиции, минные поля или противотанковые рвы, мы не видели. Ударов русских резервов тоже не было.

На второй или третий день у нашего танка сломалась коробка передач. Командир роты пересел в другой танк, а наш оставил стоять. Мы надеялись, что нас скоро отвезут в мастерскую, но это заняло некоторое время. Мы стояли одни в бескрайних полях и очень боялись, что на нас нападут русские, выходящие из окружения. Наконец приехал эвакуатор. Мы пересекли Неман у Меркена и приехали в мастерскую, я думаю, что она находилась около Лиды. Там я был свидетелем ужасного события – у церковной стены были расстреляны трое русских партизан.

Наш танк скоро отремонтировали, и мы поехали на восток, к нашей роте. Командир, унтер-офицер, о котором мы с самого начала были не самого высоко мнения, все время затягивал наше возвращение в роту. Ему было страшно, он описывал нам свой опыт из французской кампании и рассказывал про ужасы войны. Он пытался склонить нас к саботажу и возвращению танка в мастерскую с новыми повреждениями, но мы отказались. Роту мы догнали недалеко от Минска.

Было очень жарко и снаружи и внутри танка, бой затихал, и командир приказал открыть люки. Наводчик и заряжающий высунулись из них и наслаждались свежим воздухом. Вдали еще был слышен звук боя. Неожиданный выстрел, и наводчик Вальтер Вегман осел в крови и рухнул обратно в башню танка. Пуля попала ему в голову. Приехали санитары, и на легкобронированном санитарном автомобиле его увезли. Чтобы продолжать бой, командир роты пересел в другой танк, а я заменил Вальтера на месте наводчика в командирском танке и оставался на этой должности почти год. Вальтер Вегман остался жив. После долгого лечения его признали негодным к военной службе и уволили из Вермахта. Мы встретились только после войны.

Наше продвижение замедлялось на глазах, и мы начинали понимать, что победа над Советским Союзом до наступления зимы – это химера. Потери росли. При артиллерийском налете погиб командир роты, оберлейтенант Оберман и еще пять человек. Под Смоленском погиб мой товарищ и друг Хайнц Берман. Он был радистом в экипаже лейтенанта Броско, командира разведвзвода на легких танках Pz-II. Его могила находится у железной дороги на Смоленск, в районе Орши.

К осени оба пехотных полка были ополовинены. 29-й танковый полк, в котором должно было быть 150 танков, имел только 88. Наш 3-й батальон был расформирован и распределен между 1-м и 2-м батальонами. Нас, остатки 9-й роты, перевели в 3-ю роту.

В августе мы совершили 800-километровый восьмидневный марш своим ходом сначала на запад обратно в Смоленск, потом на север, через Невель, Порхов, Новгород, Чудово. Полк замыкал марш. Сначала мы двигались колоннами, но почти сразу растянулись – и ехали на север одиночными машинами. Наш дивизионный тактический знак – мерседесовская звезда – указывал нам путь на север. Мы ехали втроем: водитель, имя я не помню, радист – весельчак из Кельна, и я, наводчик. С каждым днем марш становился все более похож на экскурсию в незнакомой стране. Мы были в тылу, никакого врага, никаких злых начальников, была ранняя осень, мы получали все большее удовольствие от этой поездки. Каждый вечер мы останавливались в каком-нибудь населенном пункте, там была комендатура, полевая кухня и охрана.

Мы спали в танке и с утра продолжали нашу поездку на север, все время ориентируясь по нашим дивизионным тактическим знакам на дороге, которая была совсем неплохой. Водитель вел танк, а нам, двум оставшимся членам экипажа, было совсем нечего делать. Мы сидели спереди на башне танка, справа и слева от пушки, и рассматривали незнакомый нам север России.

Наш кельнский весельчак часами рассказывал нам свои приключения на кельнском карнавале. Однажды начался дождь, у нас в танке был зонтик, и мы сидели на башне танка под открытым зонтиком. Нас обогнал автомобиль, и нам посигналил. Из автомобиля вышел молодой офицер и от имени своего генерала попросил нас отставить использование гражданских вещей, т. е. зонтика, на войне. Разумеется, это было произнесено намного грубее.

Потом мы прибыли в наш полк и прямо с марша пошли в бой вдоль шоссе из Тосно в Колпино. Лесная и болотистая местность, пересеченная большим количеством рек, ожесточенное сопротивление русских, отвратительная погода, вши и русская авиация делали нашу жизнь невыносимой.

Мы почти дошли до окраин города, даже видели ездящие городские трамваи… Война продолжалась для меня только с 25 августа по 3 сентября. Во время передышки я открыл люк моего танка. Разорвавшаяся неподалеку мина нанесла мне – «множественные осколочные ранения в голову, спину и заднюю часть» – так было написано в моей истории болезни. На Ю-52 меня из Тосно перевезли в Чудово, там я несколько дней пробыл в лазарете, оттуда меня поездом, мы ехали примерно неделю, отправили в госпиталь в Швайнфурт. Мы ехали прекрасной ранней осенью по спокойной Германии и прибыли в качестве «почетных граждан нации» во Франкию, как раз когда там начался сбор винограда. Почти три месяца я оставался там. Это было прекрасное время.

– Когда вы первый раз встретились с Т-34?

– Сначала были КВ с огромной пушкой, мы над ними смеялись. Были БТ-7 быстрые танки, которые русские скопировали у американцев. Т-34 я в первый раз увидел уже под Петербургом. У меня была с ним дуэль. Это было ОГО-ГО-переживание. У меня-то была 7,5-сантиметровая пушка-окурок, и я прямо видел, как снаряд отскочил от его брони! А у Т-34 была длинноствольная пушка 76,2 миллиметра. Но в этом бою никто никого не подбил.

– Что вы скажете о Pz-IV?

– Неудачный танк, медленный, с плохой пушкой. Если есть платформа, ну поставьте туда длинноствольную пушку! Так потом и сделали. До появления «Тигра», у которого была пушка 8–8, русские всегда были лучше вооружены.

В Германии я оставался почти до Рождества. Почти каждый вечер мы ездили в Берлин или Потсдам. В обоих городах никакой войны не чувствовалось. Театры, кабаре и музеи были для нас открыты. Пока собирали транспорт на Северный фронт, я мог жить дома. Самым важным было то, что мы получили зимнюю одежду, в основном гражданские вещи, из пожертвований, собранных мирным населением для армии.

Примерно по той же дороге, по которой мы ехали домой в сентябре 1941 года, мы в пустом санитарном поезде холодной зимой ехали в полк. С каждым километром на север мы все яснее понимали, что принесет нам эта зима. И все-таки я был очень рад, что возвращаюсь в мою часть. Полк стоял в Нарве на «освежении», но все время выделял маленькие боевые группы для поддержки 1-й и 21-й пехотных дивизий и стрелковых полков 12-й, 5-й и 25-й танковых дивизий. Мы, 1-й батальон, стояли в Херманнсфесте, 2-й батальон стоял в крепости в Ивангороде. Это была практически гарнизонная жизнь. В воскресенье мы во главе с командиром полка полковником Валем строем ходили в эстонскую протестантскую церковь. Военная служба состояла только в поддержании технического состояния танков. Было очень холодно. Потом пришел приказ – на фронт. Я занял место наводчика в танке оберфельдфебеля Фендезака.

На трех танках Pz-IV мы поехали от места выгрузки на вокзале в Кингисеппе через Гатчину. Нашу «боевую группу» возглавлял оберфельдфебель Ханс Фендезак. Несмотря на постоянные снегопады, дорога была очищена. По дороге мы переночевали и заправились в царском замке в Красногвардейске недалеко от Гатчины. В неразрушенном дворце находились штаб корпуса и полк истребителей.

Мы прибыли на место, Фендезак вернулся с инструктажа на боевое задание. Наше танки были еще покрашены в темно-серый цвет, и в заснеженной местности на них ездить было опасно. Белой краски не было, а покрасить обычной известковой побелкой на сильном морозе было невозможно.

Когда приезжали маркитанты, мы надеялись получить алкоголь, шоколад и табак. Но, как обычно, эти товары интересным образом куда-то исчезали по мере приближения к линии фронта. В этот раз нам привезли только зубную пасту, которую мы с негодование отвергли. Кто будет чистить зубы при температуре минус 20 градусов? Все ее повыбрасывали. Наш водитель «Гобби» Тост собрал тюбики нагрел их, и мы нанесли пастой маскировочную окраску на танки.

Во время одной из атак мы подбили первый русский танк КВ-1, Klim Woroschilov 1. Это была очень сомнительная победа. Танк стоял на «9 часов». После обстрела русский экипаж сбежал и оставил танк стоять. Пробоин в нем мы не нашли, но засчитали его нам как подбитый. Потом его взорвали саперы. А вскоре пришла и наша очередь. Русские заложили противотанковую мину на дороге, по которой шло наше снабжение. Взрыв! Танк высоко подпрыгнул, люки вылетели, все закричали: «Нас подбили! Нас подбили!..» Я подождал некоторое время, не случится ли что-нибудь еще, увидел, что наша гусеница лежит на дороге за танком. Мы как-то выбрались. Пехота отходила назад, мы спрятали секретные кумулятивные снаряды и тоже отошли, танк остался на вражеской территории.

Несколько дней мы куковали с пехотой на морозе, ждали, что будет контратака и наш танк отобьют, но потом разведка доложила, что русские его взорвали. В одном бункере жгли костер, я заснул и проснулся от боли в ногах. Пока я спал, на мне сгорели сапоги, потому что тело во сне автоматически развернулось ногами к огню.

На деревянных санях, что для танкистов выглядело совсем позорно, мы живыми и здоровыми вернулись в Нарву. Тем временем мне присвоили звание обер-ефрейтора и назначили командиром танка, чем я был бесконечно горд. Вместе с моим не всегда беспроблемным экипажем – я вспоминаю имена Пауэрс, Белох и Книспель – мы были на пути на фронт. От разгрузочного вокзала в Кингисеппе мы поехали до дороги Москва-Ленинград, в Любань. Там было три месяца очень странной для танкистов войны, в лесной и болотистой местности мы поддерживали 21-ю пехотную дивизию. Мы с нашим танком воевали только в качестве перемещающегося бункера. Это не было танковыми боями, к которым нас готовили. Нас вводили в бой по одному-два танка, часто по произволу ничего не понимающих в танках пехотных офицеров, и нам надо было стараться сохранить танк и экипаж. Два раза наш танк подбивали, экипаж выжил. Это положило начало слуху, что «в танке Руббеля с экипажем ничего не случится». Названия населенных пунктов, таких как Дубовик, Липовик, Березовка и Тигода, до сих пор сидят у меня в памяти. Война в эти зимние месяцы при температуре около минус 40 градусов «замерзла»! Обе стороны боролись за свое выживание. Русские при этом выглядели лучше немцев. Пехота ходила в тех самых шинелях, в которых они ходили дома, в вязаных шлемах под стальными касками и перчатках. Русские выглядели совсем по-другому: валенки, ватные куртки и брюки, меховые шапки. Они были более привычны к холоду и лучше подготовлены к зиме, у них было меньше трудностей. Наш пулемет MG-34 не работал, потому что немецкое оружейное масло замерзало, наши танковые аккумуляторы теряли на морозе свою мощность, и танковые моторы не заводились. Мы должны были снимать тяжелые аккумуляторы, чтобы нагреть их над огнем. Русские заводили свои моторы сжатым воздухом, и они работали.

В марте 1942 года у Дубовика я только чудом избежал смерти. Мы поставили два наших танка в позицию для атаки в зимнем лесу. Пехота села на танки, чтобы не идти по снегу, что было очень тяжело. Где находится враг, мы не знали. Все шло хорошо, и мы немного расслабились. Вдруг, примерно с 200 метров, раздался выстрел, и снаряд попал в мой танк. Башню танка перекосило влево, сопровождавших нас пехотинцев сбросило в снег. Я заметил, как КВ-1 исчез между деревьями. Сначала наша атака остановилась. Потом, опять не видя врага, мы начали медленно продвигаться в заснеженный лес. За елями мы увидели нашего противника. Мы открыли по нему бешеный огонь, но он не реагировал. Мы осторожно к нему приблизились. Я вышел из танка и под защитой пехотинцев залез на КВ. Он застрял, и экипаж его бросил, танк был полностью готов к бою. Перед атакой нам сказали, что у русских нет бронебойных снарядов, но в этом КВ я насчитал более 20 штук. Нам очень повезло, что по нам он выстрелил осколочно-фугасным снарядом, который только оставил вмятину на башне нашего танка. Если бы это был бронебойный снаряд, то сегодня я бы с вами не разговаривал!

– Был какой-то приказ не ввязываться в бои с тяжелыми русскими танками?

– Нет. Был приказ никогда не ездить по одному. Всегда вдвоем. Требовали открывать огонь с расстояния меньше 1000 метров, потому что на расстоянии более 1000 метров мы вообще ничего не могли сделать. Танковые дуэли мы сначала русским проигрывали, потому что машины лучше были у русских. Только когда мы получили длинную пушку 7,5, это было уже на Кавказе, у нее была хорошая пробиваемость, и мы могли уже уничтожать Т-34.

– Основным противником были артиллерия или танки?

– Танки. Когда мы напали, русские перестраивали свои танковые части и их танковые подразделения сначала были относительно плохо управляемы. Кроме того, не хватало командира танка, пятого члена экипажа, который мог наблюдать за полем боя. Очень скоро русские его ввели, сделав командирскую башенку. Танком кто-то должен командовать. Наводчик всего не может – наблюдать за местностью, искать цели и стрелять. Это была слабость русских танков, но они это очень быстро выучили.

– Какова была структура роты?

– Командир роты, три взвода, в каждом взводе три танка, командир первого взвода был офицер, командирами остальных двух взводов были фельдфебели. Командирами танков были унтер-офицеры самое большее.

– Какова была ваша роль в техническом обслуживании танка?

– Техническое обслуживание было относительно простым, но трудоемким. Принимать участие должны были все, даже офицеры, но они делали это неохотно. Очень много было работы… Я так скажу: один час боя требовал примерно десять часов работы. Как наводчик, я следил за состоянием прицела и поворотных механизмов башни. Прицел был простой, башня поворачивалась как электромотором, так и вручную.

– Пехота помогала в обслуживании?

– Нет. Они были не в состоянии, им и так больше всех доставалось. Экипаж пять человек – это приличная сила, и в каждой роте еще были ремонтники, десять человек. Они не только поддерживали состояние, но и могли делать мелкий ремонт. Они были хорошо подготовлены и нам помогали установить двигатель, поменять гусеницы и так далее.

– У русских были танковые десантники…

– Да, они сидели на танках, но мы такого не делали, потому что это было опасно, они не были защищены. Но русская тактика это предусматривала, и это было очень успешно, потому что это защищало танки от пехоты.

– Как вы оцениваете русских танкистов с точки зрения их обучения?

– Сначала плохо. У Гудериана был девиз: «Бить так бить, не стучать, а бить». Понимаете? Бить не растопыренными пальцами, а сжатым кулаком. Наступать вместе, в большом количестве в одну точку и при этом защищать друг друга. Русские танки были везде, но поодиночке. Защита друг друга, двумя или несколькими танками, сначала отсутствовала. Кроме того, я уже говорил, что русским танкам не хватало командира, который наблюдал бы за полем боя. Танки были хорошие, но экипаж, обслуживание и боевое применение – плохие. Потом стало лучше. Руководство танками сначала очень плохое. Потом стало лучше по ходу войны.

– Вы чувствовали ваше превосходство?

– Да, мы чувствовали наше превосходство. Хотя сам танк был хуже, но мы думали, что мы в целом воюем лучше. Надо сказать, что у нас тоже были проблемы. У нас все еще были пехотные представления из Первой мировой войны, немецкий Генеральный штаб только через силу сформировал танковые войска, он вообще не хотел их иметь. Соответственно конструкция танков была далека от совершенства.

– В боях 1941 года как действовала русская авиация?

– В первые дни они были заметны, но аэродромы были неправильно расположены, и, по моему мнению, не было связи между воздухом и землей. Не было офицеров, наводящих авиацию, которые у нас были. Русская авиация в основном не причиняла нам неприятностей. С авиацией были проблемы, когда я был в Нормандии. Там небо было заполнено американскими боевыми самолетами. Там мы получили горький урок, потому что мы относились к противовоздушной обороне небрежно, запустили маскировку.

– Что вас больше всего задерживало летом 1941 года: противник или местность?

– Местность. Вернее, пространство. Лето было сухим, период, как это называется, rasputiza, мне запомнился по 1942 году на Украине. Там чернозем, летом он твердый, как асфальт, но если прошел дождь, то танки по нему еще проходили, а колесные машины за нами пройти не могли. Так что погода нам летом 41-го не мешала. У русских не было обороны как системы. Поэтому вопрос, начал ли Гитлер превентивную войну, отпадает – русские к немецкому нападению были недостаточно подготовлены, иначе с самого начала было бы гораздо тяжелее. Обороняться они начали на линии Сталина. Мы бы не дошли так быстро от Белостока до Минска, если бы там была организованная оборона.

– Зимой 1941 года как вы спасались от холода?

– Потери танков от холода в какой-то момент были больше, чем от противника.

Т-34 заводили сжатым воздухом, русские танки до сих пор так заводят, а мы заводили от аккумулятора. На холоде аккумуляторы садились, поэтому мы аккумуляторы, которые весили 100 килограмм каждый, на ночь снимали и несли в землянку к пехотинцам, чтобы заряд сохранился до утра и мы смогли бы завести танк.

Еще была возможность завести танк ручкой, но мы не любили это делать – тяжело. Иногда мы ночью заводили танк каждый час, чтобы он не остывал. При этом расходовался бензин и шум работающего двигателя выдавал наше расположение.

– Насколько хорошим было снабжение боеприпасами и горючим зимой?

– В общем-то, никаких проблем не было, как-то это все работало, в конечном итоге – довольно неплохо. Мы друг другу помогали, переливали горючее из танка в танк или говорили товарищу: дай мне пару снарядов, у меня закончились. Только в самом конце, когда снабжение уже развалилось, стало хуже. Был такой случай в Венгрии. У меня тогда уже был «Королевский тигр», мы его заправили бензином, смешанным со спиртом из kukuruza. Вследствие этого из выхлопной трубы вырывалось пламя, и ночью мы выглядели как дракон.

– Где вы спали, в танке, под танком?

– У радиста и водителя были удобные, обитые кожей сиденья с откидывающей спинкой, они спали, как в спальном вагоне. У наводчика был стульчик рядом с пушкой, заряжающий спал на полу танка, командир – с ним рядом. В общем, как-то устраивались. Когда получил «Тигр», я, если положение позволяло, спал на теплом люке моторного отделения на корме. Мы, пока зима не наступила, неохотно ночевали в русских домах, потому что немедленно заводились вши. А потом стало так холодно, что на вшей мы внимания не обращали.

– У русских был танковый брезент, а у вас был?

– Да, у русских был, у нас нет. Дождь? Дождь в танк не проникал.

– Русские танкисты рыли траншею, ставили сверху танк, в траншею ставили печку и там спали. Вы так делали?

– Нет, мы так не делали. Немцы ленивые. Русские окапывали танки до пушки, нам тоже приказывали, но мы этого не делали. Неохота было, солдаты никогда не хотят работать.

Это еще от тактики зависело. У нас пехота была впереди, а танки стояли сзади, в укрытиях, и только когда мы атаковали, танки выезжали вперед. У русских танки стояли впереди, в качестве противотанковых орудий, в танковых окопах. Русские применяли танки стационарно, как неподвижные огневые точки, мы такого не знали. Это было умно, то, что вы делали, у нас такого не было, и я не знаю почему.

– В районе Волхова местность для танков неподходящая. Как вы там действовали?

– Да, местность неподходящая. Мы часто застревали и ездили только по дорогам. Русские танки еще могли двигаться по бездорожью, а мы нет, наши гусеницы слишком узкие. Т-34 имел более широкие гусеницы, кроме того, у него был такой мощный мотор, что он мог валить деревья, и поэтому он мог ездить по лесу. Этого мы вообще не могли, я один раз попробовал, танк свалил дерево, вывернул корни, заехал на эти корни, задрал нос и застрял.

На Волхове применять танки было абсолютно неразумно, но нас никто не спрашивал, нужно было взять окруженный Ленинград. С нами способы использования танков не обсуждали, нам приказали: «Воюйте». Самый плохой эпизод у меня был с одной пехотной ротой, я с ней пять месяцев тусовался на болоте. У меня закончился бензин, они мне на мотоцикле привезли одну канистру бензина и сказали: иди, атакуй. Они понятия не имели о нашем расходе топлива!

– В зиму 41/42-го в отпуск отпускали?

– Нет. Отпусков у нас вообще, можно считать, что не было. У меня отец был болен раком и умер в 1942 году, тогда шеф отпустил на похороны.

– В Гатчине, говорят, был дом отдыха. Вы там были или что-то слышали?

– На Кавказе, в Mineralnye Wody, был санаторий, а на севере я такого не помню, но могу себе представить, что в тыловых частях что-то такое было. В Krasnoe Selo, да, там был штаб, там, в замке, жили какие-то люди, которые не были на фронте. Но такого, чтобы кому-то сказали: «Ты долго был на фронте, съезди куда-нибудь отдохни», – такого не было.

– Как вас встречало местное население?

– Позитивно. На фронте нам за хлеб стирали белье. Каких-то столкновений у нас с местным населением не было. По крайней мере, на севере такого не было. Я думаю, что немецкий солдат по воспитанию скорее миролюбив. Я вырос недалеко от русской границы, я и моя семья имели контакты с русскими. Предубеждения у меня не было. До того как объявили так называемую тотальную войну, мы, танковые войска, рассматривали себя как элитные части, где озверению не было места.

– Как элитные части, вы получали какое-то дополнительное снабжение?

– Танкисты имели спецпаек, консервы, которые мы имели право открыть, если два дня не получали питание из полевой кухни. Но мы так долго не ждали, открывали их до того. Кроме этого, было обычное снабжение, полевая кухня на грузовике, но готовили в основном только суп.

– У русских танкистов был танковый шлем, а как вы спасали голову от ударов?

– Да, сначала была танковая защитная шапка. Танкисты все были маленькие, а берет с резиновым защитным колпаком – большой. Мы в ней выглядели как мухоморы и поэтому неохотно ее носили. Она была не нужна, я головой никогда не бился. Я всегда говорил, что беру ее с собой, чтобы мне ее положили на могилу. Многие носили стальные каски.

– Хиви были?

– Да, они были помощниками водителей, а иногда даже сами были водителями грузовиков. Когда война заканчивалась, они исчезли. Я думаю, что у нас в роте их было около 16 человек. Это были верные слуги, потому что мы их избавили от страданий в лагерях.