Текст книги "Умри стоя"
Автор книги: Артем Мичурин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Все это Глеб помнил из курса Истории Отечества, видел фото– и кинохронику великой стройки, замирал, глядя на проекционные панорамы города. Но он и представить себе не мог…
Южный аэропорт – один из пяти обслуживающих нужды столицы – встретил воем десятков взлетающих и приземляющихся самолетов. Основную часть авиапарка составляли тяжелые и сверхтяжелые транспортники, собирающие вокруг себя на земле несметное количество контейнеровозов с автопогрузчиками. Но были здесь и другие крылатые машины – стройные, красивые. Они напоминали самолет, в котором прилетел Глеб, но отличались куда большими габаритами. Из них не выгружали ни контейнеры с армейской маркировкой, ни бронетехнику, ни живую силу, сбегающую плотными колоннами по мосткам из распахнутых кормовых люков. К сверкающим сигароподобным фюзеляжам подъезжали машины-трапы, и по ним спускались люди – почти сплошь гражданские, в странной одежде, с нелепыми вещмешками, совершенно непригодными для полевых условий. И было их много, Глеб никогда столько не видел. Откуда они прилетели? Зачем? Глеб не знал. Ведь гражданские должны были стоять у станка, растить хлеб, корпеть над пробирками в лабораториях, обеспечивая боеспособность армии. И только. Но эти совсем не походили на не разгибающих спины тружеников тыла, как рисовала их пропаганда.
– Надень, – протянул Комиссар Глебу слетевший во время драки шлем. – И забрало опусти, красавец.
Самолет остановился, гвардейцы откупорили дверь и, разложив трап, спустились первыми.
– Ну, добро пожаловать в новый мир, – сделал Симагин приглашающий на выход жест. – Только без глупостей.
У самого трапа, едва не касаясь открытой дверцей нижней ступени, уже ждал автомобиль, явно не армейской модификации – черный, низкий, с чуть заметным дорожным просветом, тонированными стеклами, округлыми формами, будто обмылок, и полным отсутствием мест для установки вооружения.
Особист занял место рядом с водителем, Глеба усадили на диван позади, между двумя гвардейцами. Остальные «синие мундиры» загрузились в два броневика сопровождения – такие же черные, без опознавательных знаков, но с «мигалками» – и процессия двинулась к выезду.
Первое, что поразило Глеба после обилия гражданских, – это здание аэропорта. Оно было огромным и… стеклянным. Глеб даже потер кулаками глаза, решив поначалу, что интерьеры, набитые людьми, – лишь игра бликов и отражений на полированной стали. Но нет, пять уровней громадного терминала действительно были забраны стеклом. Это настолько диссонировало с бескрайними бетонными полосами, унитарно серыми «Тифонами», ракетными турелями вокруг локационных установок и прочими близкими сердцу солдата вещами, что казалось абсолютно невозможным, нереальным, как улыбка на лице Крайчека.
– Оно бронированное? – произнес Глеб, не отводя взгляда от удаляющегося чудо-сооружения.
– Что? – не понял Комиссар.
– Стекло. На здании терминала.
– А-а. Укрепленное, конечно. Думаю, кулаком не прошибешь.
Такой ответ Глеба весьма впечатлил и почти вернул пошатнувшееся мировоззрение на твердую почву, но все же показался слишком оптимистичным.
– Какая же у него толщина? Ведь «Кулак» пробивает полметра гомогенной стальной брони.
Симагин обернулся, озадаченно приподняв бровь.
– Похоже, господин Комиссар, он говорит про РПГ-64, – взял слово сержант-гвардеец.
– О! – Симагин покивал и развернулся обратно. – Да… Ты просто поверь, солдат. Просто поверь.
Дорога из аэропорта была забита автомобилями. По два крайне правых ряда из двенадцати, в обе стороны, оккупировали большегрузные самосвалы и тягачи с длиннющими прицепами. Часть многоосных монстров периодически сворачивала с магистрали в боковые ответвления, а их место занимали новые, пришедшие по тем же ответвлениям со стороны далекого частокола заводских труб, соединенных полосками дыма с грязным желтовато-серым небом.
Окна всех машин были плотно закрыты. В салоне автомобиля, принявшего на борт Глеба с сопровождающими, дышалось легко, слышался легкий шум кондиционера. Но лица многих водителей и пассажиров соседних машин прикрывали респираторы.
Количество и разнообразие транспортных средств тоже не оставляло равнодушным. Глеб насчитал не меньше семи разновидностей, без учета грузовиков. Необходимость столь широкого модельного ряда этих странных, не имеющих никакой защиты автомобилей не поддавалась пониманию. Ведь, случись бой, нелепые уродцы застрянут, едва съехав с дороги. А смехотворная полезная нагрузка и вовсе делала их существование бессмысленным. Но передвигаться на этом «жестяном гробу» было все же комфортнее, чем на БТР или БМП. Хотя, возможно, причина крылась в дороге. Ровное, как зеркало, покрытие сделало бы комфортной езду и на гаубичном лафете.
Обширные промышленные зоны перемежались компактными районами жилых, судя по виду, домов. От привычных Глебу казарменных бараков они отличались только размером и этажностью, завышенной в десятки раз. Складывалось впечатление, будто милые сердцу солдата бетонные коробки сгрудили и поставили одну на другую. Дома-башни, каждый по тридцать-сорок этажей, тянулись ровными рядами, сливающимися, если смотреть под углом, в сплошную гигантскую стену. Глеб невольно начал прикидывать, сколько тридцатикоечных бараков приходится на одно здание и какой численности гарнизон может размещаться в таком районе. Выходило десять полноразмерных дивизий.
– Это все гражданские? – спросил он, продолжая считать ряды следующего городка.
– Да, – кивнул особист. – Персонал местных заводов с семьями.
– С семьями? – переспросил Глеб. – Разве не все они – персонал?
– Совершеннолетние – все. Но есть ведь и дети.
– А что с ними не так? Почему они не работают?
– Дети до шестнадцати лет проходят обучение. Ты ведь тоже проходил.
Подобное сравнение возмутило Глеба настолько, что он едва сдержался от ответной грубости:
– Чему они могут так долго учиться?
– Ну… Общеобразовательная программа включает много дисциплин. А начиная с шестого года, вводится профессиональная подготовка.
– Боевая?
– Нет, производственная. Детям дают гражданскую специальность, из числа наиболее востребованных. Хотя военная подготовка тоже ведется, но немного. – Комиссар обернулся, растянув губы в притворной улыбке. – Ведь у нас есть вы. Не так ли?
– Чему же их учат первые пять лет?
– Русский, литература, математика, физика, химия, биология, история, музыка… Всего и не помню уже. Мои дети давно отучились, а сам я чересчур стар.
– Литература? Музыка? – повторил Глеб названия резанувших слух предметов. – Зачем?
– Человек должен быть всестороннее развит. Только так он может раскрыть свой потенциал. Не все сидят за станками или рулем. Наиболее одаренные продолжают обучение. Чтобы стать лучше. И принести больше пользы Отечеству.
– Как Палачи?
– Именно. Следующий уровень в развитии.
– Но… Я не изучал музыку. Никто из штурмовиков не изучал.
– Что? – Симагин обвел нарочито серьезным взглядом гвардейцев. – И у вас, парни, не было музыки в программе обучения?
– Никак нет! – гаркнули те одновременно.
– Черт подери, – «опечалился» Комиссар. – Какая досада.
Магистраль тем временем перешла в гигантскую многоуровневую развязку, и транспортный поток, как вода по ветвистому устью реки, разошелся, «впадая» в городскую черту Гипербазиса.
– Что это? – обернулся Глеб, провожая взглядом напоминающий длиннющую пулю механизм, пронесшийся по водруженным на столбы металлическим балкам.
– Монорельс, – ответил Симагин. – Общественный транспорт. Ты что, вообще в городах не бывал?
– Нет, – помотал головой Глеб, продолжая наблюдать за разворачивающейся по ту сторону стекла удивительной картиной.
– Что ж, тебя ждет много впечатлений.
Комиссар не обманул. Глеб, страшно раздражая сидящих по сторонам гвардейцев, едва успевал крутиться, чтобы не пропустить ничего интересного. А интересное было на каждом шагу.
Плотная типовая застройка окраин с полным отсутствием растительности и толпами безликих из-за респираторов, озабоченно спешащих по своим делам гражданских, что сыпались, как горох, из дверей безостановочно курсирующих шумных поездов, по мере продвижения к центру все более преображалась, становясь просторнее, обретая помимо сугубо функциональных черт элементы декора и озеленения.
Центральные улицы Гипербазиса, несмотря на выверенный план, отличались одна от другой так разительно, что даже впервые оказавшийся в столице человек никогда бы не спутал их. Здания на каждой были выдержаны в едином стиле. И если смотреть вдаль, то делалось даже скучновато. Но стоило только выглянуть за поворот, как человек словно оказывался в другом городе. Облицованные красным кирпичом фасады с фигурной кладкой сменялись технологичными сооружениями из царства стекла и бетона, а те уступали место белокаменным зданиям с высокими, украшенными лепниной эркерами. И такие метаморфозы – от улицы к улице. Ровная, как струны, сетка из фрагментов разных миров.
Симагин нехотя объяснил, что разнообразие в архитектуре продиктовано заботой о горожанах. Якобы однообразное окружение плохо влияет на производительность труда, поскольку утомляет светлые умы, проживающие в «зеленой зоне». На вопрос, как же производительность жителей окраин и промышленных зон, Комиссар лишь усмехнулся.
Центральные улицы отличались от окраинных не только архитектурой, зеленью и шириной. Здесь, на высоте четырех метров, по монорельсам летели бесшумные составы, а не грохочущие угловатые поезда, занимающие центр проезжей части. Автомобильное движение шло лишь по восьми полосам, не создавая пробок и сизого смога, а основная площадь была отведена под тротуары с тенистыми аллеями, скамейками и столиками возле открытых кафе. Да и люди тут были другие. Нет, они не носили многозвездных погон и расшитых золотом шевронов, не звенели орденами. Те же гражданские. Без знаков различия и военной формы. Но их было так же тяжело представить в серой спешащей массе жителей окраин, как столик с белоснежной скатертью и фужером вина посреди гудящей, затянутой смогом улицы.
Глеб хотел было обратиться с очередным вопросом к Комиссару, но автомобиль вдруг остановился возле большого красивого здания с колоннами, на фронтоне которого раскинул крылья двуглавый орел, сжимающий в когтях меч.
– Шлем, забрало, – напомнил Симагин.
Двери автомобиля распахнулись, и кованая подошва армейского ботинка ступила на мраморные плиты.
Глава 9
Глеб стоял в коридоре, окруженный четырьмя гвардейцами, и наблюдал, как Комиссар, разводя руками, словно оправдываясь, что-то объясняет сухонькому лысоватому старичку в синем халате поверх делового костюма. Старик слушал его, почти не перебивая, лишь изредка открывал рот, чем стимулировал особиста к новым словоизлияниям и виноватым па. Наконец старичку это надоело, и он, остановив коротким жестом поток оправданий, направился к Глебу.
– Ничего серьезного, я же говорю, – нервно ощерился Комиссар.
– Варвары, – сухо констатировал старик, разглядывая лицо подконвойного со следами гвардейских кулаков, нахмурился и, вооружившись очками, поднялся на цыпочки, отчего стал Глебу почти по плечо. – Хм. Удивительно, – прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Всего шесть часов, и такой прогресс… Вы уверены? – покосился старик на особиста.
– Абсолютно. Память у меня хорошая.
– У меня тоже. Можете быть свободны.
– Всегда рад оказать содействие. – Симагин едва заметно поморщился и, кивнув гвардейцам, отправился вместе с ними к выходу.
– А он вас не слишком-то жалует, – поделился наблюдением Глеб, когда последний синий мундир скрылся за углом.
– Что? – Старичок, продолжающий посреди коридора как ни в чем не бывало разглядывать затянувшиеся ссадины и прихватившиеся струпьями рассечения, опустился на каблуки.
– Этот Комиссар. Вы ему не нравитесь.
– Я вообще мало кому нравлюсь, – усмехнулся старик. – Кстати, нас не представили. Георгий Андреевич Прохнов, – протянул он руку. – Заведующий кафедрой генетики и микробиологии.
– Глеб Глен. Ефрейтор третьего взвода двадцать второй роты сто двенадцатого десантно-штурмового полка «Черный камень», – отчеканил Глеб и осторожно пожал руку впечатленного знакомством Прохнова.
– Наслышан.
– Для чего я тут?
– М-м… Пойдемте-ка, – взял Георгий Андреевич Глеба под локоть и зашагал дальше по коридору. – Нам есть что обсудить, но не здесь.
Кабинет заведующего кафедрой генетики и микробиологии был совсем не похож на кабинеты офицеров, которые Глебу довилось посетить в «Зарнице». Вместо алюминия и пластика – бронза и дерево, вместо голых стен, изредка украшенных фотографиями боевых друзей, – стеллажи до потолка, заставленные старыми бумажными книгами, картины в тяжелых резных рамах, дипломы и грамоты под стеклом.
– Присаживайтесь, – указал Прохнов на обитый кожей стул возле массивного стола, за которым разместился сам в огромном кресле. – Что вам известно о цели вашего приезда в столицу?
– Ничего, – пожал плечами Глеб, устраиваясь на жалобно заскрипевшем стуле. – Меня прямо из госпиталя взяли под конвой, отвезли на аэродром, и вот я здесь. Не уверен, что даже мое командование в курсе. Надеюсь, меня не объявили дезертиром.
– Этого следовало ожидать, – усмехнулся Прохнов. – Особый отдел ни дня не может обойтись без секретности, и частенько она переходит все мыслимые границы. А эти солдаф… гвардейцы, они просто… – старик запнулся, осознав, что его речь принимает оскорбительный оттенок по отношению к собеседнику. – Впрочем, вы же не это хотели услышать.
– Да. Для чего я здесь? – напомнил Глеб.
– Вы помните своих родителей?
– Плохо. Отца видел только на фотографиях. А мать… Я был слишком мал, чтобы иметь ясные воспоминания. Мне сказали – она умерла.
– Действительно, – вздохнул Прохнов. – Ваша мать, Магде Глен, ушла от нас слишком рано. Но она оставила большое наследство – результаты своих научных трудов. И самый ценный из них – вы.
– Не понимаю.
– Это засекреченная информация, но я считаю, вам нужно знать, особенно учитывая отведенную роль. Магде Глен работала с доктором Бертельсеном. Понимаю, что это имя ничего вам не скажет, – развел руками Прохнов, – но в научном мире оно имело огромный вес. Их работа, если не вдаваться в подробности, велась с целью ускорения регенерации поврежденных тканей человеческого организма и увенчалась определенными успехами, хотя так и не была окончена в связи с трагическими обстоятельствами, не достигнув этапа апробирования на людях. Так предполагалось до недавнего времени. Продолжение исследований было поручено моему коллективу, и я с радостью принял эту честь, равно как мои коллеги. Мы трудились не покладая рук, но, увы, продвинулись незначительно. А сроки поджимают. – Прохнов снял очки и, грызя дужку, умолк, занятый созерцанием сидящего напротив гостя. – И тут судьба преподносит такой подарок! – продолжил он после долгой паузы. – Появляетесь вы.
– Но я ничего не смыслю в микробиологии и… Что там еще? Я вообще к таким делам не гожусь, – поспешил откреститься Глеб.
– Возможно, это покажется диким, – губы Прохнова растянулись в оскале, и он хохотнул, пропустив мимо ушей слова собеседника, – но, поверьте, только на первый взгляд. Магде была человеком науки с большой буквы. Она жила работой, испытывала одержимость своими исследованиями. Все остальное являлось второстепенным. Про таких говорят: «Зарежет из чистого любопытства». И это не преувеличение. В общем, у меня есть небезосновательные подозрения, что Магде протоколировала результаты не всех этапов работ и тесты на человеке все же были пройдены. Более чем успешно. Она ставила опыты на своем собственном ребенке. На вас.
Прохнов сделал паузу, ожидая реакции собеседника и предусмотрительно наливая воду из графина в стакан.
– Что ж, – пожал плечами Глеб после недолгого обдумывания услышанного, – рационально. Вряд ли ребенок может принести большую пользу Отечеству, чем послужив науке, пусть и таким образом.
– И все? – еле слышно спросил Прохнов, не дождавшись продолжения.
– А что еще?
Георгий Андреевич отпил из стакана, прокашлялся, после чего встал и протянул руку:
– Поздравляю, сынок! Ты только что утвержден на участие в проекте «Композит»!
– Слава Евразийскому Союзу! – щелкнул каблуками Глеб и несмело добавил: – В каком проекте?
…Красивое здание с колоннами оказалось лишь фасадом громадного научно-исследовательского комплекса, поделенного между дюжиной институтов, преимущественно технической и медицинской направленности.
Глебу выделили спецодежду, набор туалетных принадлежностей и жилую ячейку в правом крыле Института кибернетики, отчего-то охраняемом в разы серьезнее прочих. Перемещение между лабораториями, коих тут набралось несметное количество, и отнюдь не только кибернетических, каждый раз занимало не меньше пятнадцати минут, затрачиваемых на путешествие по коридорам с прохождением строжайшего контроля возле едва ли не каждой двери.
Первая неделя пребывания Глеба в альма-матер науки Евразийского Союза полностью была съедена сбором анализов и медицинскими тестами. Плотность их расписания не оставляла ни минуты свободного времени. Перерывы на прием пищи и сон были регламентированы не менее жестко, чем в армии. Но к этому Глебу привыкать не пришлось. А вот отсутствие знаков различия на униформе окружающих его гражданских здорово осложняло жизнь. Не говоря уже о том, что он понятия не имел, в каком чине сам теперь находится. На серой спецовке имелся лишь круглый шеврон с надписью «КОМПОЗИТ» и бирка с краткими личными данными, где, помимо имени, фамилии и группы крови, значился лишь порядковый номер 26. Документов о демобилизации никто не предоставлял, а в Уставе порядок взаимоотношений с гражданскими не был прописан. Потому первое время научным сотрудникам приходилось нелегко. Впрочем, юнцов среди персонала не наблюдалось, и Глеб, после недолгих колебаний и инцидента со сломанной рукой одного из лаборантов, принял за истину, что все местные гражданские – офицеры. По-своему, конечно. Ну, или сержанты как минимум. А кроме того, сделал необходимую поправку на хрупкость их костной ткани при возможных физических контактах.
Отсутствие нормальных – то есть себе подобных – людей огорчало Глеба. Даже ненавистные гвардейцы больше не попадались на глаза. Вся охрана научно-исследовательского комплекса состояла сплошь из задохликов в черной униформе, вооруженных жалкими пистолетиками, по размеру едва тянущими на половину штатного ПА-7. Каждый раз, видя торчащую из кобуры крохотную рукоять, Глеб невольно улыбался, представляя себе Крайчека или Зуева, пытающихся приладить эту фитюльку в своей огромной лапище. Палачу-наставнику и ПА-7-то был мелковат. У высшей когорты штурмовиков на вооружении стоял H&K-25 «Гром» – тяжелая модификация, версия и без того немаленькой «двадцатипятки». Двухкилограммовый агрегат калибра двенадцать миллиметров имел магазин на двадцать пять патронов, и если повесить его на пояс гражданскому, «Гром» смотрелся бы примерно как ПА-7 на восьмилетнем ребенке.
С того момента, как гвардейцы Симагина убыли, пригодных для военной службы людей Глеб видел лишь дважды. И оба, судя по серой спецовке, как на нем самом, также исполняли роль подопытных.
Первого – невысокого смуглого крепыша – Глеб встретил на четвертый день пребывания в стенах НИКа. Знакомство было мимолетным, и все, что удалось разглядеть, кроме неброской внешности, – порядковый номер 8. А вот второго Глеб рассмотрел хорошо. Заметил издали, лежа с запрокинутой головой. Да и как было не заметить? Гигант под два тридцать ростом едва помещался в коридоре, цепляя стену широченными плечами и сопя так, что стеклянная перегородка лаборатории теряла прозрачность, запотевая.
Старший Брат. Глеб слышал о них, но никогда прежде не видел, даже на фотографиях. Звероподобные солдаты Железного Легиона – родоначальника новой государственности, давшего ход объединению народа и земель в конце прошлого века, положившего конец смутным временам. Генетически модифицированные бойцы, наделенные невероятной силой и нечувствительные к боли. Настоящие живые танки, способные нести тяжелую броню, защищавшую их от большинства видов тогдашнего стрелкового оружия. Они были царями битвы, опустошавшими мятежные города, повергавшими врага в ужас и отчаяние. Но с началом «ресурсных войн» время Старших Братьев ушло. Огромные и неповоротливые, они стали легкой целью для противника, вооруженного крупнокалиберными винтовками и пулеметами. В конце концов на смену утратившим былые преимущества Старшим Братьям пришли БИВни.
Бойцы Искусственно Взращенные. Эти, в отличие от своих легендарных предшественников, особой мощью похвастать не могли, да и в интеллекте сильно уступали. Но у них был другой козырь – период воспроизводства составлял всего два с половиной года против шестнадцати лет для Старшего Брата. Однако и срок жизни у БИВней был недолог. Да им много и не требовалось. Полуразумные твари, напоминающие крупных – килограммов под сто двадцать – приматов, хорошо справлялись только с одной ролью – пушечного мяса. Чаще всего их, по самые брови накачанных эпинифрином, забрасывали в тыл врага, чтобы сеять панику и хаос в преддверии атаки основных боевых частей. Потери обычно составляли семьдесят-восемьдесят процентов. А те БИВни, которым посчастливилось выжить, в большинстве своем становились непригодны для дальнейшего использования. Наспех сформированная психика плохо справлялась с экстремальными нагрузками. Часть недавних союзников уничтожалась на месте занявшими территорию войсками. Но потери быстро восполнялись непрерывно работающими в тылу БИВ-фермами.
Производство «солдат-бройлеров», поставленное на поток не хуже тушенки, давало ежемесячный приплод от восьмидесяти до ста тысяч боевых единиц – выносливых, быстрых, способных вести огонь из стрелкового оружия и выполнять элементарные приказы. Если верить официальной пропаганде, БИВни ежегодно спасали миллионы жизней граждан ЕС, отдавая свои. Но тот, кто видел их в деле, понимал, что эти заявления имеют мало общего с действительностью.
«Уж до Старших Братьев, – рассуждал Глеб, – им по эффективности точно было как до Луны. Жаль, что «ходячие танки» ушли в историю».
И – кто бы мог подумать?! – вот он! Живое воплощение мощи! Легенда! Стоит в трех метрах. Так близко, что слышен стук его огромного сердца. Чудовищные мускулы перекатываются буграми под серой спецовкой. Рукав едва не трещит по швам на предплечье, стоит мясистым пальцам сжаться в кулак. Лицо – глянешь, не заснешь. Скорее морда. Тяжелая квадратная челюсть, широкий рот с губами, оттопыренными по краям из-за развитых клыков. Плоский, будто сломанный нос. Толстые, угрюмо сведенные брови, низкий скошенный лоб и глубоко посаженые глаза, глядящие на безобидного лаборанта так, что приходит уверенность – жить ему осталось совсем ничего.
– Спокойно, лежите. – Медик безуспешно попытался удержать Глеба в горизонтальном положении, но тот, не обращая внимания на жалкие потуги, сорвал датчик и встал с кушетки. – Немедленно вернитесь! Нельзя прерывать процедуру! Дьявол! Все сначала…
– Талос, – прочел Глеб на бирке усаживающегося в жалобно поскрипывающее кресло великана, – номер тринадцать.
Сон, обыкновенно приходящий вместе с командой «отбой», в этот вечер задерживался. Дисплей часов на прикроватной тумбочке высвечивал уже 23:50, а Глеб все лежал, глядя в потолок, и думал. Думал о разном: о своем звене, оставшемся в Актау; о Гипербазисе; о гражданских с их странностями; о том, как много еще не видел; об остальных двадцати трех номерах; и, конечно же, о Старшем Брате. Образ могучего Талоса настолько плотно засел в мозгу, что любые мысли рано или поздно возвращались к «ходячему танку». И когда усталость наконец-то взяла верх над впечатлениями, Глеб погрузился в сладкие грезы. Там он снова был в армии. На передовой. Шел по выжженной черной земле, плечом к плечу с закованными в броню великанами. Слышал, как хрустят под их пятой кости испепеленных врагов. Полной грудью вдыхал чудный запах напалма, гексогена, пороха и горелого человеческого мяса. Шипела «Плазма», заливая истерзанный блиндаж огнесмесью, выли «Фениксы» Палачей, с чудовищной скоростью пожирая боекомплект в заплечных ранцах, ухала далеко позади артиллерия, сотрясали все вокруг орудийные залпы «Циклонов», рвались снаряды, комья земли и пепел летели в лицо… А он шагал в полный рост, с улыбкой. Он был счастлив.
– Хватит спать! У нас полно работы!
Глеб открыл глаза и, увидев сияющее лицо Прохнова, с горечью подумал, что армейское и гражданское счастье несовместимы, даже взаимоисключающи. На часах светилось 5:51.
– Побудка только через тридцать девять минут, – проворчал он, спуская ноги на холодный кафель.
– Побудка? – спросил Георгий Андреевич. – Нет, сынок, это – начало новой жизни! Взгляни! – сунул он ворох распечаток под нос Глебу, но тут же спохватился и забрал. – Впрочем… Не важно. Нас ждут великие дела, юноша! Одевайся. Пора познакомить тебя с новым телом.
– Что?
Вдаваться в подробности Прохнов не стал, хоть и видно было, как его распирает, будто мальчишку, желающего похвастать невиданным артефактом. Он схватил Глеба за локоть и потащил в сторону лифта, где нажал кнопку 6 – этажа кибернетики – и еще шире расплылся в улыбке, приподнимаясь-опускаясь на носочках.
– Да в чем дело? – попытался прояснить ситуацию Глеб, не на шутку обеспокоенный столь странным поведением убеленного сединами профессора.
– Сейчас все увидишь, – отозвался тот и, ткнув пальцем в одну из великого множества табличных сумм на распечатке, экспрессивно взмахнул рукой. – Невероятно! Это прорыв! Магде, Магде… Твоя мать – гений! Черт возьми! Настоящий гений!
– Как скажете.
– За мной, – позвал Прохнов, возбужденно шагая к бронированной двери без табличек, охраняемой двумя автоматчиками, и хлопая по карманам в поисках пропуска. – Черт! Да где же он? Ага! – протянул он охране извлеченную из недр синего халата карточку, после чего, не дожидаясь указаний, приложился к сканеру сетчатки глаза и плюнул в слюноприемник анализатора ДНК.
Глеб, дождавшись своей очереди, проделал то же самое.
Наконец тяжеленная дверь, шипя гидроцилиндрами, сдвинулась внутрь и отъехала. За ней оказалось просторное, блестящее текстурированной сталью и слегка пахнущее машинным маслом помещение с идущими прямо по полу рельсами и множеством стоящих вдоль стен аппаратов, чьи очертания смутно угадывались под непрозрачным полиэтиленом.
– Что это? – спросил Глеб, когда запирающие штыри клацнули за спиной.
– Это, – вздохнул Прохнов, – склад несбывшихся надежд. Морг проекта «Композит».
Глеб снова принюхался, но ничего, кроме уже распознанного масла, не почуял.
– Морг?
– Да. Мертвецы, – профессор обвел жестом странные предметы под чехлами. – Видишь, сколько? По ним можно отслеживать летопись нашего проекта. Семнадцать лет. Год за годом. Неудача за неудачей, – он подошел к ближайшему и стянул полиэтилен. – Это первый.
Под чехлом оказалась металлическая конструкция, напоминающая очертаниями человеческое тело, точнее, его каркас.
– Объект один, – продолжил Прохнов. – Экзоскелет в чистом виде. Не оправдал надежд. У комиссии армейских умников неожиданно сменились приоритеты, и его забраковали еще до стадии испытаний. Объект два. – Вторая полиэтиленовая накидка сползла на пол, открывая немного видоизмененную конструкцию, более массивную и снабженную теперь броней, укрывающей грудь, спину и бедра. – В бюджет уложились, но образец оказался слишком тяжел, не обеспечивал возможность максимальной загрузки десантных вертолетов. Этот, этот и этот, – профессор прошел мимо трех истуканов, тыча в них пальцем, – тоже не приняли по разным техническим причинам. А вот он, – сдернул Прохнов накидку с белого, снабженного сервоприводами бронекостюма, выглядящего куда внушительнее предыдущих, – устроил всех и был допущен к испытаниям. Тогда-то и начались настоящие проблемы. – Профессор подошел ближе к «Объекту № 6» и постучал по его армированной груди кулаком. – Мы думали, что самое сложное уже позади. Армейские чины из комиссии кончали от восторга, читая его ТТХ. Лабораторные тесты прошли на ура. Нейросеть работала как часы. Но… только в лаборатории. Первый же выезд на полигон обернулся крахом. Все пошло вразрез плану. Моей группе грозило расформирование, а мне самому – обвинение в саботаже, шпионаже и измене Родине. Помог случай, – Прохнов неловко всплеснул руками и усмехнулся, – как иногда бывает. И вопреки всему работа над проектом продолжилась, хоть и была разделена на два направления. Для подстраховки. Результат, всегда нужен результат. И желательно гарантированный. Нам сказали: «Делайте рабочую версию, а своей утопической ерундой можете заниматься по остаточному принципу». Да-да, именно так. Все, что не дает желаемого результата с первой попытки, для них – утопия. Но мы проглотили это. Мы работали не покладая рук. Теперь у нас есть «рабочая версия». Совсем не то, что планировалось изначально. Лишь примитивное подобие. Грубое и ограниченное. Но ты… – профессор подошел к Глебу и ухватил его за плечи, – ты поможешь воплотить в жизнь истинную цель наших работ!
– Как?
Прохнов улыбнулся и потащил Глеба в дальний конец склада, мимо дюжины укрытых полиэтиленом «мертвецов», пока не дошел до последнего, и стянул с него чехол.
– Объект девятнадцать. Звучит уже не так, как номер один или шесть. Мы дали ему имя – Иван. Ваня, – похлопал его профессор по стальному плечу в кевларово-керамической «коже». – Можешь познакомиться.
Больше всего «Иван» напоминал гипертрофированную броню Палачей. Костюм был полностью лишен участков, не защищенных броней. Оператор не надевал его на себя, а входил внутрь и запирал «дверь» – распахивающуюся крестом фронтальную часть торса, защиту бедер и голеней. Так же, как в ТБ Палача. Но по сравнению с последней «Иван» выглядел значительно мощнее. Из-за тяжелой композитной брони крайние габариты костюма представляли собой едва ли не квадрат – примерно два двадцать высотой и свыше полутора метров шириной. Рядом с ним даже Старший Брат не смотрелся бы столь огромным, хотя и был выше сантиметров на десять. Единственное слабое место Глеб, как пацан-первогодок лазая с открытым ртом вокруг железного монстра, усмотрел на внутренней стороне бедер и плеч – неизбежные уступки каждой тяжелой брони плохо продуманному человеческому телосложению. Остальные элементы корпуса выглядели абсолютно неприступными для любого стрелкового оружия. Внутри костюм имел мягкую пористую обивку, свидетельствующую о наличии кондиционирования. В области паха и заднего прохода располагались приемники системы жизнеобеспечения, позволяющей оператору не покидать бронекостюм в течение нескольких суток. А по линии позвоночника шел ряд обрезиненных кругляшков с мембраной.
