Текст книги "Заговор (СИ)"

Автор книги: Артем Ляхович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Торссон не опускал пистолет. Рука его дрожала.

– Поймите, наконец, что мы не более воинственны, чем ваш ватник. Да, я знаю – этот дом принадлежал контрабандисту Горпу, но мы не имеем к нему отношения. Теперь это наш дом – для отдыха в тишине и покое, вдали от поклонников, от городского шума. Я купил его для Женни, для Рэя – Юнги, для нас. Мы играли в нечто, связанное с духом этих мест. Я рассказал жене про Горпа… для нее контрабандисты – романтика, сладкая жуть, плащи и шпаги, а вовсе не будни, как для вас. Вообразите, и так бывает. Нам весело думать, что мы возим сандал и драгоценные кораллы, а не одежду и книги. Остальное – фантом, химера, тень прежних обитателей дома, упавшая на нас. Поймите, наконец…

Торссон попятился назад, не опуская оружия, – и, спотыкаясь, ринулся к лесу. Там он оглянулся несколько раз, вновь наводя пистолет на них, и вновь бежал, сгорая от позора, от непонимания, от разрыва связей и явлений, пока не скрылся из виду.

Женни вдруг бурно разревелась, уткнувшись капитану в грудь, и все вопрошала, глотая слезы:

– Ну чего же он так? Ну чего? Ну чего?..

Обняв жену, поглаживая ее по голове и рукам, капитан взял за руку Юнгу, завел их обоих в дом и крепко запер дверь на все замки.

3. Смотрины

(фуга)

Фуга – многоголосная музыкальная пьеса, в которой разные голоса повторяют одну и ту же тему, передразнивая друг друга, каждый – на свой лад.

– Слушай!

– Ну?

– И что, ты был… прямо в Лондоне?

– Ну да. В Лондоне был, и в Париже, и в Берлине…

– Врешь!

– Не вру… хотя – все равно. Можешь не верить: я ведь знаю, что я не вру.

Такой ответ озадачил Рэя-первого: он даже остановился на миг, – но тут же кинулся догонять Рэя-второго.

Они сбегали с корявых улочек городской окраины – вниз, к морю и зелени.

– И что, мама с папой вот так брали тебя с собой?..

– Ну да. А как еще?

– Нну… А что в Лондоне?

– То есть?

– Ну, как там?.. Туман, кэбы, да?

– Не помню. Я же маленький был.

– А по-моему, ты просто врешь!

Рэй-второй не ответил, и Рэй-первый заговорил снова:

– А я видел твою маму в театре. Это точно твоя мама?

– Откуда же я знаю, кого ты видел…

– Ну как, Женни Лин… она такая тоненькая, да? И танцует одна, и голая? Меня отец водил.

– Сам ты голый! Это костюм такой.

– Костю-юм? Эй, слушай, а чего ее Женни зовут? Как девчонку? И чего ты – Геллерт, а мама у тебя – Лин? Так не бывает!

– Очень бывает. У мамы – сценический псевдоним. Это имя такое, специальное – для зрителей. Евгения Геллерт – не балеринское имя, оно толстое и в капоре. А Женни Лин – совсем другое дело: красивое и легкое, как девочка из воздуха. Так интереснее. И вообще – ее так раньше звали…

– А ты тоже с ней танцуешь?

– Меня мама учила – совсем немного…

– Слушай, а твой папа – кто?

– Как это? Мой папа – это мой папа.

– Да ну… ты дурак, что ли? Кто он, – как он называется? Что делает?

– Он… много чего делает. Сразу и не расскажешь… А называется – Нэд Геллерт.

– Да ну!.. я не о том. А правду говорят, что он бывший король?

– Король? Это кто ж такое говорит?

– Да говорят… А кто он? То ли король, то ли герцог, я не… Слу-у-ушай, так ты тоже выходишь герцог?!

– Я не герцог. Я Рэй.

– Вот дурак! Я тоже Рэй, да еще первый! А ты – второй!

– Будь первым, будь хоть нулевым, если хочешь. А я – не второй и никакой, а единственный. Рэй Геллерт.

– Ты – Рэй Дурак! Рэй Брехун!..

Рэй-второй остановился, посмотрел на кривляющего Рэя-первого и сказал ему:

– Если я дурак – почему ты увязался за мной? Я не звал тебя.

И побежал дальше.

Рэй-первый стоял некоторое время, хлопая глазами, затем – побежал вдогонку:

– Слу-у-ушай! А он что, пират?

– Кто?!

– Да папа твой!..

– Это кто ж тебе такое сказал?

– Так пират, да?

– Он не пират, он капитан. Только бывший. Он раньше и воевал, сражался с врагами на корабле. У него и сейчас корабль есть.

– Кора-а-абль?! Обалдеть! И вы что… плаваете?

– Плаваем. Все вместе. Он только маленький, яхта называется…

– А меня возьмете?

– Какой ты… разнообразный! То дураком ругаешься, то «возьмете?»

– Дак я ж шутил, я ж это…

– И сейчас шутишь? Про «возьмете?»

– Сейчас – нет… Так возьмете?

– А что? Будешь вторым юнгой…

– Урррра!!!.. Слушай, а он тебя сильно лупит?

– Кто-о?!

– Да папка твой?

– Лупит? Ты что? Он же мой папа!

– Ну… мой знаешь как лупит меня! Так надо. Чтоб я рос честным.

– А почему ты не можешь… просто расти честным?

– Ну… папка так говорит. Он знаешь кто? Он заместитель прест… престу… пред-се-да-теля правления банка, во! Он все знает, как надо. Мне вообще нельзя тут с тобой бегать…

– Почему это?

– Потому что! Я его сын. Я должен… ну, ездить и все такое. Так папа говорит.

– Кому должен?

– Что-о?!

– Кому должен, говорю?

– Не, ну ты дур… не понимаешь, что ли?

– Нет.

– Так просто говорят: я должен то-то и то-то. Так надо. Слушай!.. И что, мама не волнуется, когда ты тут бегаешь?

– Она и сама бы побегала со мной. Ей нельзя сейчас…

– Что?!

– Нельзя. Она раньше, как была свободна, бегала со мной, и мы играли – так здорово…

– Как это – мама бегала? Мамы не бегают! Ты… ты… ты врешь! – даже задохнулся Рэй-первый.

– Пойдем спросим у нее, – улыбнулся Рэй-второй. – Сейчас она не может играть: ей покой нужен.

– А что она – заболела?

– Нет. Она делает мне братика.

– Чего?!

– Братика делает, – терпеливо разъяснял Рэй-второй. – Или сестричку. Она еще не знает, кто получится.

– И как она его делает? В кастрюле?

– Нет. В животе. Он у нее большой-пребольшой, и там братик сидит.

– В животе?!

Рэй-первый, в который уже раз крепко озадаченный, замедлил ход, пытаясь представить братика в животе. Затем побежал догонять:

– Слу-ушай! А как это – играть с мамой?

– Очень здорово! – крикнул Рэй-второй, тренируясь в прыжках через канаву – с одного берега на другой. – У меня мама что надо! Ее нипочем не догонишь! Я ее повалил! Давно уже…

– Повали-и-ил? Как это?

– На лопатки! Без жуликов! Мы боролись с ней. Сейчас-то ей нельзя: братику больно будет…

– Боро-о-олись? – Рэй-первый пытался увязать несовместные для него вещи: «мама», «играть» и «боролись». – А… мама у тебя очень знаменитая?

– До ужаса! Ее все узнают, прохода не дают… Она или усы клеит, или в маске ходит…

– А… можно будет ее потрогать?

– Потрогать?! Зачем?

– Ну… она же знаменитая!..

– А ты глазами потрогай. И умом.

– Умом? Как это?

– А вот так. Посмотри на нее, запомни хорошенько…

Они выбежали в нижнюю часть города – зеленую, мощеную, людную, – и умерили бег, согласуя его с потоком пешеходов.

– А… покажи мне своих маму и папу!

– Идем! Я как раз к ним.

– Они… дома?

– Нет. Они в городском саду.

– Здорово! Мой папа тоже там гуляет. С мамой. И с Дизраэли. Он их выгуливает.

– С кем?..

– С мамой и Дизраэли. И иногда еще с Элоизой.

– А кто это – Дизраэли, Элоиза?

– Дизраэли – это пес, чистокровный сэр… сэн… сэр-бенар! А Элоиза – это просто такая птичка, мама иногда привязывает ее к руке и гуляет с ней… Это хорошо, что твои мама и папа в городском саду. Папа говорит, что туда пускают только настоящих людей.

– Это как?

– Ну так. Настоящих, понимаешь?

– Нет. А что, бывают ненастоящие люди?

– Ну что ты такой!.. ничего не понимаешь! Папа так говорит. Слушай!..

– Ну?

– А что, папа с тобой тоже… играет?

– О-о! Папа с мной и играет чаще всего. И с мамой…

– Что?!

– Ну, маме некогда – она все время тренируется, или выступает…

– Да нет, я не… А как это – играет с мамой?

– Мы все вместе играем. Мы вообще все время почти играем.

– Как это?

– Ну так. Чтоб веселее было… Сегодня вот в дикарей играли. Что мы – племя Геллерумбо…

– Нич-ч-чего себе!.. Слушай, – а ты точно в Лондоне был?

– Был, я ж говорил тебе.

– Папа говорит, что это самый главный город. Там – Финансовый Олимп…

– Не знаю, не видел…

Они подошли к калитке городского сада. Швейцар преградил им дорогу, но Рэй-второй шепнул ему что-то – и тот вытянулся во фрунт. Рэй-первый уважительно заморгал.

В саду было пестро и нарядно. Клумбы, женские платья, вывески, карусели, солнечные зайчики слились в пестром калейдоскопе, как краски, если их смешать руками. Посреди плыли, как пузатые грибы, темные мужские силуэты.

Главная аллея сада была центральным проспектом, по которому двигались сюртуки под руку с цветастыми оборками и кружевами. Движение здесь носило плавный, ритуальный характер. Периферия сада была совсем другой: там задавали тон парочки, скрытые друг от друга в густой тени. Их близость к центральной аллее соответствовала их позерству: сидящие у аллеи изображали эффектную интимность, а отдаленные уголки были отданы тем, кто не желал видеть никого, кроме друг друга.

Туда-то Рэй-второй и повел недоумевающего Рэя-первого.

– Стой! Ты куда? Вот же все… – Рэй-первый тянул за рукав своего тезку, показывая на центральную аллею. Его взгляд напряженно скользил по прохожим, выискивая среди сюртуков и шляп знаменитую балерину и бывшего герцога. – А там ведь – парочки одни… – Рэй-первый стыдливо хихикнул.

– Не хочешь – не иди, – ответствовал тезка, и Рэй-первый молча пошел за ним.

По правде говоря, его томило любопытство. Кроме желания увидеть легендарных родителей Рэя-первого, в нем елозил еще и тайный интерес к парочкам: отец никогда не выпускал его за пределы центральной аллеи.

Они шли довольно долго, и Рэй-первый чем далее, тем более беззастенчиво присматривался к сидящим. Тайна поцелуя давно занимала его, и он дрожал от прикосновения к запретному знанию. По мере продвижения в глубь сада он, переполненный впечатлениями, начал дергать Рэя-второго за рукав и кивать ему на влюбленных:

– Глянь, а эти-то как… Лижутся! – и стыдливо хихикал.

Особенно его впечатлила пара, увиденная в дальнем уголке аллеи:

– Погляди, а вот… Девчонка совсем еще… как школьница, – и дядька седенький… Глянь, как он ее!.. А красивая какая!!! Умереть можно!!! Да глянь же!.. Ты…

Он замолк, потому что Рэй-второй направился прямо к этой парочке, подпрыгивая козликом; по мере приближения подскоки усилились – и он буквально врезался в целующихся, как таран.

– Мамумба! Папумба! Ффффух!.. – и повис на них, расположившись сразу на четырех коленях.

– Здрасьте! Явление!.. Ты откуда явился, чужеземец? Откуда свалился? С неба или с дерева? А где же змей? Осторожней, братика не забодай! – весело зашумела парочка, ероша ему волосы и не прекращая обниматься.

– Я – с Горки. А змей – улетел… Совсем улетел! Но я не расстроился, честно-честно!

– Змеям тоже свобода нужна! А то он все привязанный у тебя… Пусть полетает, подышит… Так, а это что за бледнолицый? Стоит на заднем плане, изучая узор тротуара?

– Это Рэй. Тоже Рэй! Рэй-первый.

– Ого! А чем Рэй-первый первее других Рэев?

– А он сказал, что он в этих краях первый был Рэй, и больше Рэев не было. Ну, а мне все равно – первый, второй, двадцать девятый. Я же все равно один такой?

– О да, единственный. Узнаю, узнаю фирменный способ драть коленки, – девушка, лизнув ладонь, вытерла царапину на колене у Рэя. – На тебя йода не напасешься, единственный ты змеелов! А в каких это краях Рэй первее всех Рэев?

– Да здесь недалеко. Я его по дороге встретил. Родители его ушли, ну, он со мной и убежал – змея пускать.

– Рэй Первый! Ваше вашество! Чего же ты не подходишь? На лавочке всем места хватит, – девушка подвинулась, но Рэй-первый не шевелился, глядя на нее во все глаза.

– Рэй! Что с тобой? Тебя заколдовали?

– Да нет, мам, просто он тебя умом трогает, – объяснил Рэй-второй.

– Как?

– Ну… Он просил тебя потрогать, а я сказал, что лучше умом…

Женни, распахнув блестящие глаза, смотрела на него, потом на Рэя Первого; потом – фыркнула, да так весело, что заулыбался и Рэй-первый, наморщив горящие щеки.

Он никогда не видел таких красивых девушек, никогда не видел, чтобы взрослые так говорили с детьми, и смотрел на тонколицую Женни, как на заморское чудо, разинув рот.

Нэд сказал ему:

– Так, еще одним поклонником больше… Садись, бледнолицый, со мной: Женни тебя застесняет и заулыбает. Мы, мужчины, поймем друг друга. Садись, – и он улыбнулся Рэю так, что тот не смог не подойти и не присесть, глядя на Нэда и Женни во все глаза.

С ним никто еще так не говорил. Ему вдруг показалось, что он попал в веселую, захватывающую книжку с картинками, где все стремительно искрится и кружится, как карусель на празднике; ему захотелось остаться в этой книжке навсегда, и он схватил Нэда за рукав и сжал его…

4. Заговор

(финал)

Финалы музыкальных циклов обычно пишутся в сонатной форме – когда есть несколько тем, непохожих друг на друга, как разные люди. Потом они общаются, смешиваются, постепенно перенимая друг у друга разные черты: первая тема становится похожа на вторую, вторая на первую, и так далее.

Гуров приметил ее еще до отплытия. «Надо же – белая ворона…»

Она и впрямь была белой – и платье у нее было белое, и копна солнечного пуха на голове, взбитая ветром в одуванчик. Она была тонкой, пугливой и казалась девочкой, хоть кожа на лице и выдавала возраст («двадцать пять? двадцать семь? неужели больше?» – думал Гуров). Белая Ворона («не ворона все-таки – ласточка, или чайка…») – Белая Чайка нервничала: приоткрыла рот и оглядывалась по сторонам, как потерявшийся ребенок.

Она была красива ломкой, прозрачной красотой, как мадонны со старых картин. Гуров даже развернулся, чтобы наблюдать за ней – но тут палуба вздрогнула. Все зашаталось, смешалось, опрокинулось; пространство залил смертный рев, и Гуров позабыл обо всех женщинах мира, стараясь только не упасть и увернуться, когда будут падать на него.

Исходя утробным воем, кряхтя и содрогаясь, позвякивая, поскрипывая и похрипывая, «Смерч Революции» отвалил от ялтинского мола…

* * *

«До Одессы два дня непрерывной качки, тряски, грохота, вони, сомнительной романтики – всего за… сколько я там заплатил за билет?», думал Гуров. Палуба пестрела бесчисленными авоськами-чемоданами, панамами и лысинами. Зашуршали газеты – и на свет явились куриные ноги. Гуров вспомнил о собственной курице, бережно завернутой в такую же, как у всех, газету, и поморщился…

Через пять минут он снова был на палубе. Сунув руки в карманы и заставляя себя удерживать равновесие, Гуров начал осмотр «Смерча».

Как всегда, его тянуло туда, куда нельзя. Усмехаясь и спрашивая себя – «когда перестанешь быть мальчишкой?» – он перелез через цепь, преграждающую вход в служебную зону. Ничего интересного там не было – но Гуров шел дальше, к носу и якорям. «Встречу матроса – притворюсь иностранцем…»

Вдруг – услышал из-под ног невидимое, глухое:

– Чччерт!

Голос шел откуда-то снизу. Гуров вздрогнул. Гудело море, скрипели и позвякивали снасти…

Недоумевая, Гуров сделал шаг к якорям – и снова услышал голос, не разобрав на этот раз слов.

Поняв вдруг, откуда звук, Гуров глянул в дыру, куда уходила якорная цепь – и там, в сумраке, увидел чье-то лицо.

Секунду они молчали, глядя друг на друга.

– Ты что тут делаешь? – спросил Гуров.

– Ничего, – ответило лицо.

– Эй. А ну вылезай, – сказал Гуров, помолчав.

– Не хочу.

– Вылезай, кому говорю.

– Не хочу. Не могу.

– «Не хочу» или «не могу»?

– Не хочу. И не могу. Ай!.. – лицо вдруг грюкнуло цепью, отъехало на полметра ниже и пожаловалось Гурову: – Скользко, чччерт!

– Так. А ну давай лапу! – Гуров протиснулся, сколько мог, в дыру, и вытянул руку вниз. – Видишь меня? Видишь руку? Давай… Давай!

– Не могу, – извиняющимся голосом сказало лицо, – не могу отпустить цепь, понимаете? Она скользкая, в мазуте, понимаете?

– Понимаем. Так… Попробуй подтянуться ко мне.

– Не выходит…

– Выходит! Плохо пробовал. Еще пробуй.

– Ско-ользко…

– Ты! Чудо-юдо корабельное. Подожди. Не шевелись, слышишь? – Гуров с трудом вылез из дыры, снял пиджак, скрутил его в жгут и влез обратно:

– Так. Смотри и слушай. Вот пиджак. Он крепкий. Я держу его сверху, ты хватаешься снизу, я тебя подтягиваю, ты помогаешь себе ногами. Понял? За рукава не вздумай хвататься. Понял или нет?

– А вы попортите его…

– Ничего, у меня новый есть, точно такой же. Так! По команде «три» хватаешь пиджак… Ногами упираешься в стенки, понял? Ну – раз… два… Три!

После нескольких минут пыхтенья, грюканья цепи, криков Гурова и спасаемого – «держись!», «ай!», «мамочки!», «ноги!..» и т. п. – из дыры выпали Гуров и перепачканное существо с длинной белой косой.

– Вот те раз! Я думал, ты мальчик, – удивлялся Гуров, глядя на косу.

– А я и так почти мальчик. Я только с мальчиками и играю, понимаете?

– Пока нет, – признался Гуров. – Ты чего туда полез… ла?

– А мне интересно было, куда там цепь идет… и еще я хотела на море посмотреть. Сверху, понимаете?

– Нет. А здесь что, не сверху? Моря не видно?

– Ну нет, нет, я хотела из той дырки, понимаете? Вниз головой, чтобы сверху, как с потолка… Или как с неба. Висю, а там море…

Существо храбрилось, но дрожало, и руки его никак не хотели отпускать пиджак Гурова. Оно было так густо обмазано мазутом, что Гуров не сразу понял, почему из черной головы растет белая коса.

– Так, – сказал Гуров. – Негритоска ты. Как тебя отмывать теперь? Где мама, папа?

– Мама тут где-то, я ее посадила на корабль…

– Как посадила?

– Ну так. Она у меня знаете как боится! Так я ее уговаривала всю дорогу, успокаивала, а потом…

– Так. А папа?

Но девочка скривилась и сказала:

– А вы же не моряк, да, не моряк? А вы кто? Как вы сюда залезли?

– Я? Я человек. Ты лучше…

– Да? Так я теперь вас так и буду звать: дядя Человек. Идет?

– Вот ты какая!.. А тебя как звать прикажешь?

– Вообще-то меня Ксюша зовут… Но мне не нравится Ксюша, мне нравится больше Александра, такое серьезное! Зовите меня Александрой, а?

– Ну, Александру еще заслужить надо. Александры не лазят по всяким мазутным дырам, а сидят и учат Пушкина. Александр Сергеича. Наизусть…

– А я знаю Пушкина! Александр Сергеича! Много знаю! Прочитать? – и пятнистое существо, тряхнув косой, вскочило и выпятило грудь.

Озадаченный Гуров ожидал услышать «У Лукоморья дуб зеленый», но существо вдруг завело:

 
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы…
 

Гуров сидел на палубе, вцепившись почему-то в свой пиджак, и во все глаза смотрел на чумазую фигурку, сотрясающую тоненькой рукой в такт стихам.

* * *

Они шли за руку: Гуров вел Ксюшу-Александру к старпому, чтобы узнать, где ее можно отмыть.

– А вы меня правда не выдадите маме?

«А что, думаешь, я должен молчать о твоих подвигах?», хотел спросить Гуров, но вдруг ответил:

– Правда, правда…

– Уррррраааа, – завопила Ксюша-Александра. И осеклась.

К ним подходила Белая Чайка. Ее лицо и улыбалось, и плакало, и недоумевало:

– Ксюшка! Где же ты… Боже! Что это? В каком ты виде? Что… что это значит? – обратилась она к Гурову, хватая Ксюшу за грязные плечи.

– Ма, не трогай, я тебя всю напачкаю, – верещала Ксюшка, а Гуров пытался сообразить, что сказать.

– Здравствуйте. Произошла, знаете ли, странная история. Там, на носу, всякие снасти, все в мазуте, и вот… Корабль дернулся, и…

– И на меня опрокинулась бочка с мазутом! Вот такая вся! представляешь, ма?

– Да не перебивай ты! Какая бочка? Просто она упала на… на цепь. Грязную. А я помогал ей…

– На цепь? Какую цепь? Кто упал? – Чайка смотрела на Гурова своими большими глазами.

– Ну, какая-то цепь, не знаю, есть там… в мазуте вся…

– Как Ксюшка туда попала? Ты… ты залезла, куда нельзя, да? – Чайка присела и испытывающе смотрела на Ксюшку.

– А чего мне везде нельзя? всем можно, а мне нельзя? раз я девочка, так все нельзя?! – завела Ксюшка. Чайка перевела взгляд на Гурова, и тот вдруг беспомощно улыбнулся:

– Не получается у нас слаженно врать. Не спелись еще.

– Да нет, просто маме вообще не получается врать. Даже когда я одна вру, – вдруг заявила Ксюша.

Чайка сидела на корточках и смотрела на Гурова. Пришлось рассказать все, как было.

К концу рассказа она прижимала Ксюшку к себе и тихо говорила:

– Наказание мое… Я так и знала…

– Так, ма, не реветь! это что такое? Тебе сколько лет, скажи пожалуйста? – внушительно говорила Ксюшка, и Чайка по-детски терла глаза кулаками, мгновенно размазав себе черные круги:

– Не буду, не буду… Боже… Я не знаю, как вас благодарить… Не знаю, что в таких случаях говорят. Как сказать, чтобы вы почувствовали…

Внезапно она встала и крепко обняла его. Обняв – отпрыгнула и глянула снизу вверх:

– Простите… Нас с Ксюшкой.

Гуров окончательно покраснел, пробормотал что-то и отвел взгляд.

Порыв Чайки обжег его, и он ощущал внутри влажную теплую точку, набухшую, как губка.

Наконец он сказал:

– А… Давайте тогда знакомиться. Раз такое… такие дела. С Ксюшей я уже знаком. А как вас зовут?

– Аня. То есть – Аня Сергеевна… Анна Сергеевна! – поправилась Чайка, вспыхнув улыбкой.

…Когда Гуров вел Ксюшу от старпома в каюту, где их ждала Аня Сергеевна, Ксюша вдруг остановилась.

– Ты чего?

– Вам мама нравится?

Она испытывающе смотрела на Гурова. Влажная точка охнула холодком…

– Мне? Чего ты такие странные вопросы задаешь? У тебя замечательная мама…

– Я не в том смысле.

– А в каком?

– Сами знаете. Ну не делайте вид! Я ведь все вижу… Нравится, да? Ну так и действуйте!

– Э, а ты чего это такие советы раздаешь, а? – опомнился Гуров.

– Того. Женитесь, говорю. А я вас буду папой звать, и на ты… Хотите?

Через минуту дверь Чайкиной каюты открылась, и в нее влетело чумазое существо, дикое и счастливое:

– Ма! Товарищ старпом сказал, что мыться негде, и мы будем так и ехать грязными! до самого конца! Уррраааа!..

* * *

…Мылись с грехом пополам в рукомойнике, возмутив общественность, лихо посланную Гуровым к черту. Ксюшка с распущенной косой и полуотмытым личиком вдруг сделалась ангельски хороша – точно как мама. Волосы, правда, отмыть не удалось, и Ксюшка так и осталась полубрюнеткой-полублондинкой.

Гуров и Аня Сергеевна все время были вместе, стесняясь друг друга, как школьники. Теплый ветер кружил головы, и теплый ком подкатывал к горлу; Ксюшка норовила оставить их вместе, но мама не пускала – и та висла на Гурове, как обезьяныш, вынуждая Чайку вдвойне стесняться и извиняться за нее.

Когда Чайка отлучилась по своим делам, Ксюшка подошла к Гурову, насупленная и решительная.

– Чего тебе, Белый Бим, Черное Ухо?

– Ничего. Почему вы такой?..

– Какой?

– Такой… сами знаете какой.

– Ксюш, – Гуров взял ее за плечи и привлек к себе, – ну нельзя же так – сразу. Бац – и готово. Это только в сказках…

– Причем тут в сказках!.. Мама и сама за кого хочешь постесняется. Видите, она какая?

– Понимаешь, Ксюш… – Гуров хотел сказать что-то взрослое, внушительное, но неожиданно ткнулся ей в мазутную макушку. – …Ну потерпи еще немного. Ладно?

– Ну да, потерпи. Я уже знаете сколько терплю? – У Ксюшки был такой вид, будто она и впрямь терпит десять тысяч лет. Вдруг обняв Гурова, она скоренько сунула голову ему на плечо. – Вот… Давай я тебе помогу. Давай я устрою. А?

– Что ты устроишь? – спросил Гуров.

– Устрою, что надо. Все устрою. Давай? Давай заговор?

– Заговор? Против кого?

– Против… да ты все понимаешь! Ну зачем объяснять? – гундосила Ксюшка Гурову в плечо.

– Ты права. Понимаю. Ну что ж, заговорщица, – Гуров отодвинул от себя Ксюшку и глянул ей в прозрачные, как у мамы, глаза, – смотри только…

Гуров не договорил – в каюту вошла Чайка.

– Ксюш, ну что ты липнешь к Денису Анатольевичу? Простите ее…

Ксюша демонстративно обняла Гурова, вскочила и ткнулась маме в живот.

* * *

Гуров так и не знал, чего надумал деятельный Ксюшкин ум. Близилась вторая ночь путешествия, и за ней – Одесса, расставание, необходимость выдумывать предлоги и поводы…

Попрощавшись с Ксюшей и Чайкой у их каюты, Гуров вдруг шатнулся: Ксюшка дернула его.

– Подождите! А вы каюту нашу видели? Видели? Не видели! Идем, покажу!..

– Ксюш! Ну что ты творишь? Зачем Денису Анатольевичу наша каюта? У него точно такая же, – смеялась Чайка, виновато заглядывая Гурову в лицо.

– Нет, не такая же! Идем, я свои шпунтики покажу, свое хозяйство…

– Ксюш!

Но Гуров вошел, верней, втащился за Ксюшей, как заарканенный бизон. Она дотянула его до кровати, и он покорно дал усадить себя на потертый плед.

С Ксюшиных шпунтиков, которыми она орудовала, как заправский мальчишка, перешли на ее любимые книги, потом на мамины; Аня Сергеевна оказалась страстной стихолюбкой, везла с собой не менее семи кило разнообразной поэзии, и у них с Гуровым наконец нащупалась общая тема.

…Как это всегда бывает, прощание оттягивалось, и Гуров десять раз уж повторил: «Ну, я пойду… А вот еще: вы знаете…», и Чайка столько же раз повторила: «Мы вас замучили, наверно… Скажите, а…» Ксюшка вертелась тут же со своими шпунтиками, незаметно отходя куда-то на задний план. Чайка, впрочем, все время окликала ее, и та отзывалась, не вызывая подозрений. Наконец они услышали:

– Мам, я по делам и назад.

– Только не лезь, пожалуйста, в разные трубы. Я прошу тебя! – крикнула Чайка, покраснела, улыбнулась – и распахнула глаза на Гурова. Тот как раз объяснял ей, почему бальмонтовские переводы Шелли не годятся, и почему «Маршак, Маршак и только Маршак»…

Через минуту Гуров и Аня вздрогнули от стука:

– Ма, открой! Чего закрылись?

– Мы не закрывались, Ксюш. Наверное, захлопнулась… Сейчас, подожди… – Чайка виновато улыбнулась Гурову и попыталась открыть дверь. Ручка не поворачивалась.

– Сейчас, сейчас, подожди… Тут что-то заклинило… Денис Анатольевич!

Гуров подошел к двери, подергал, поглядел в скважину, встал на колени, сунул нос к ручке, понюхал ее, думая – «вот какие у тебя шпунтики, Ксюша-Александра…»

Над дверью колдовали минут десять. Как назло, коробка со шпунтиками оказалась по ту сторону. Три раза Ксюшка бегала «к дежурному», «к старпому», «к капитану», три раза возвращалась и заявляла, что «все спят» и «никто не хочет помогать». Гуров слышал хитринку в ее голосе, но Чайка волновалась:

– Ксюш! Ну что ж такое? Где ж тебе спать? Пойди еще туда, попросись на ночь к экипажу. Слышишь? Ты слышишь меня? К бортам не подходи! К краю не подходи! И в трубы не лезь! Не лезь никуда, слышишь? – кричала она вдогонку затихающему топоту.

Когда все смолкло, Гуров вздохнул – и бросился в схватку с тишиной:

– Что ж, видно, судьба… А ведь мы не договорили о «Четках». Такие разговоры, видно, непозволительно обрывать вдруг. Что вы слышите в «Бессоннице»?

* * *

В полседьмого утра раздался скрежет в двери. Приоткрывшись на полсантиметра, она пропустила в комнату вначале острый взгляд, а затем – с грохотом распахнулась…

Разбуженные Гуров и Аня подпрыгнули. На них несся визжащий ураган, и за ним – утренние ветерки, взъерошившие книги и одежду; ураган врезался прямо в Гурова и Аню, прыгнув на кровать к ним, – и принялся бодать их, бесцеремонно стягивая с них одеяло, пачкая их своей мазутной макушкой и отчаянно визжа:

– Мама! Мама! Папа!.. правда? Правда?!..