Текст книги "Живи!"
Автор книги: Артем Белоглазов
Соавторы: Владимир Данихнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– …А деревня у нас славная, господа преступники, очень славная, говорю вам. Речка у нас раньше сухая была, почти вся обмелела, а жил в деревеньке дурачок один, забавный такой, его детки задирали всё время. Он терпел, терпел и однажды не вытерпел. И вот, значит, погнался за таким задирой к речке, прыг да скок по камням, с первого на второй, с пятого на десятый. Малец-то шустрый был, ну, который обзывался, шлеп, шлеп по камушкам – и на другой берег выскочил, там же не речка, название одно – ручеек какой-то высохший. А дурачок не отстает, но… не подфартило ему: оступился и – бамс! – в ручеек этот грязный упал. И не поверите, не поверите, говорю вам, во что превратился!
Старик умолкает: ждет, когда мы спросим: «И во что же?» Но мы молчим, и наш словоохотливый страж продолжает:
– В воду! Разлился по дну, всё русло наполнил и в реку многоводную превратился! Представляете?! В реку!
За стенами, испачканными аспидными тенями, вопят люди.
– Казнить их! Немедля казнить! – Видимо, пришли к единому мнению.
На порог ложатся резкие отсветы костра от приплясывающих у огня не людей даже – косматых троллей, выкарабкавшихся из неведомых глубин преисподней; по земле к сараю ползут уродливые, черно-трафаретные силуэты.
Нарисуйте злобу. Возьмите за образец это сборище: несуразные тени-великаны, напоминающие зеленоватые поганки на тонких ножках. Лица их бледны, как бледны шляпки ядовитых грибов; пальцы, сжатые в кулаки, словно шипы, жала и жвалы насекомых; волосы извиваются клубком потревоженных змей, скалят гадючьи пасти. Тени в возбуждении переминаются на камнях и мечтают о том, как сожгут нас, бросят в костер. Выжившие из ума люди-инвалиды на костылях, жестокие и соскучившиеся по чужой крови.
– Лучше будет, если сами… сами! Не скажут ничего охотники, нечего сказать будет: оказали, мол, сопротивление, мы их, мол, и того… или, мол, вообще не проходили тут! Не было!
– Верно говоришь!
– Так оно и…
– Коровушка, Миченька, вчера померла, всё от целителей этих распроклятых…
– Казнить!..
Иринкина рука дрожит. Нет, она не спит, но и не бодрствует, находясь в полуобморочном состоянии. Чуть ниже, прислонившись к стене, сидит Волик. В полутьме плохо видно, но я уверен – он смотрит на меня. В упор. Нарисуйте его взгляд и заштрихуйте прямоугольник. Теперь он черный, но вы знаете: за чернотой прячутся глаза, которые следят за вами.
Неожиданно наступила тишина; прогорклая, она пахнет самогоном и паленой материей. Я привстаю на месте и с удивлением обнаруживаю, что больше не связан. Как это случилось? Рядом тихо сопит Иринка: теперь она спит, это точно. Вдали тоскливо воет собака. Свеча, горевшая возле стража, потухла, да и его самого что-то не слышно; в темноте угадываются смутные фигуры. Беспокойно ворочающийся на своем месте Лютич, неуверенно касается меня.
– Вернулись, господин Влад?
– Откуда? – тупо переспрашиваю, растирая затекшие руки.
Чуть ниже хихикает Волик.
– Ты ненавидишь зонты, да, Влад?
Я хочу ответить ему: я не ненавижу зонты! Но слова кажутся смешными и глупыми, поэтому я молчу.
– Возьми костыли, Влад, возьми и надень их. У тебя отсечена часть души, Влад, ты – самый настоящий инвалид, ведь у тебя вырван кусок души…
Я молчу. Не понимаю, что хочет сказать Волик, о чем толкует печальным голосом Лютич. Спускаюсь с копёшки сена, отыскиваю ходули и сую ноги в крепления; иду, придерживаясь за стену, к табуретам, где сидел говорливый дед. Он лежит поперек сидений, свесив руку к земле. Я неловко задеваю ножку табурета, он переворачивается, и охранник сползает на пол. Слышно глухое «шмяк», будто упал куль с песком. Я вздрагиваю: мне страшно, мне кажется, что рассказчик сам превратится в воду, и вода эта затопит добротно сколоченный сарай, где нас держат. Но охранник даже не дергается, и тело его не исчезает. Наклоняюсь проверить, что с ним, – в нос ударяет вонь горелой плоти. Вскрикнув, я отшатываюсь.
– Что там, господин Влад?
Хотелось бы мне знать – что. Вдыхаю поглубже и, нагнувшись, всматриваюсь – да, так и есть: тело старика обожжено. К горлу подкатывает тошнота, и я часто, с присвистом дышу, превозмогая рвотные позывы – слишком уж чудовищно выглядят ожоги. Старик умер некоторое время назад и совсем не от игры, поэтому, когда он упал, с телом ничего не случилось.
Что-то страшное произошло, жестокое и жуткое до умопомрачения. И что-то вырвало из моей головы воспоминания об этом. Я лежал связанный… но вот – путы спали. Прошло очень мало времени, и за это время кто-то убил старика.
– Влад?.. – раздается слабый Иринкин голос. Оборачиваюсь – нет, она спит, бормочет что-то невнятное.
Не ответив Лютичу, выхожу за порог. Улицы пустынны и безмолвны. Луна, как стеклянная елочная игрушка, качается в небе; между домами струится густой белый туман. Никого. Нет, слышен чей-то голос, женский. Иду на звук, плутая в сыром и холодном мареве. Женщина сидит на подоконнике и поет. На ней ночная сорочка и больше ничего, голые руки и ноги покрылись гусиной кожей. Рубашка не скрывает округлый, выпирающий живот – женщина беременна; она бледна и чарующе прекрасна, эта новая, рожденная туманной пеленой Афродита. Нет, не Афродита – Диана.
– Превратился в туман мой милый… – Она безостановочно напевает эту фразу, иногда смотрит на луну и тихо подвывает, ей вторят невидимые в тумане собаки. Плотные мглистые клубы обволакивают безумную женщину, впитываются в ее ставшие в одночасье седыми пряди, ласково целуют руки. Женщина поворачивает голову и замечает меня: как я стою, прислонившись к забору, и гляжу на нее.
– Ты превратил моего милого в туман.
У нее сумасшедшие глаза. Бретелька сорочки на плече сползла, и левая грудь с бесстыдно торчащим соском выглядывает наружу. Туман льнет к соску, кажется, что белесая мга изливается из груди, наполняя деревенские улицы.
– Мой милый теперь молочно-белый, он будет являться мне каждую ночь… Нам так хорошо вместе. – Женщина точно обнимает кого-то невидимого. С ее плеча спадает вторая бретелька, и я в замешательстве отвожу взгляд.
– Постой, – сумасшедшая тянет руки к невидимке. – Не уходи.
– Давайте, я вам помогу, – предлагаю, стараясь говорить мягко, успокаивающе. Но думаю только о том, куда подевались остальные деревенские, и почему я забыл последние полчаса.
Она мотает головой, и ее длинные серебряные волосы разлетаются.
– Нет-нет. Мне не надо помогать. Ты заставил моего милого ступить на землю, и он стал туманом.
– Это невозможно… – Убежденность женщины пугает меня. – Люди, ступившие на землю, не превращаются в туман… по крайней мере, я не слышал, чтобы… – Но белое марево заставляет усомниться в этом: оно ведет себя как живое – гладит, обнимает женщину, принимая самые разные формы. Мне чудится рука, протягивающая красавице призрачный цветок.
– Я помогу вам. Не слезайте с подоконника, слышите? – Я отлепляюсь от забора. – Подождите минутку.
– Я сама. – Женщина срывает сорочку. По ее нагому телу льется, укрывая вуалью, серебряный водопад. – Сама уйду к своему милому. Не надо мне помогать… – и спрыгивает на землю.
Изобразите меня – я бреду по колено в знобящем, пропитанном влагой тумане. Его осклизлые щупальца проникают под отсыревшую одежду, колют ледяными иглами, отнимая тепло. Туман похож на гидру, многоголовое чудовище, пожравшее всё и вся.
Изобразите вопль, пронзительный, горестный. Рвущийся к небесам.
– Что ты наделал?! Что же ты натворил, Влад Рост?!
В небе равнодушно мерцают звезды, и вздутым утопленником плывет налившийся зеленоватым светом диск луны.
Это уже было. Во сне.
«Полюбуйся на дело рук своих, Влад».
– Не-е-ет! Это не я! Я не мог!..
В небе, на околоземной орбите, если верить теории моего давнишнего недруга Алекса, висит корабль чужака – нового божества этого мира, установившего здесь свои законы.
Ни звездам, ни луне, ни человеку-тени нет до меня дела.
Деревня пуста. Стоит, окутанная туманом и тишиной, но тишина не мертвая – живая: гудят неразличимые в темноте насекомые, кричат птицы, шумят деревья в лесу. Мы объезжаем дома и выносим всё, что пригодится в дороге. Это зовется мародерством. Если вам станет от этого легче, напишите в очередном прямоугольнике слово «МАРОДЕРЫ!» и успокойтесь. Я знаю, мы поступаем нехорошо, но нам необходимы еда и припасы.
Иринка дремлет в повозке, иногда открывает глаза и, сонно моргая, смотрит на меня. «Тшш, – шепчу. – Успокойся. Всё хорошо». Не могу понять, что с ней происходит: после всего что стряслось, я бы не смог уснуть. Лютич перехватывает мой взгляд, кивает.
– Это хорошо, что вы Иринку… – и обрывает фразу.
– Иринку – что?! – спрашиваю с раздражением.
Он отворачивается. Под колесами тележки разливается молочная река, бурлит, пенится. В ней два потока: они перекручиваются и сливаются, они вьются под нами и набрасываются друг на друга как страстные влюбленные. Женщина, спрыгнув с подоконника, превратилась в туман.
Хватаю Лютича за плечо.
– Что я сделал с Иринкой?
Он дергает плечом, освобождается.
– Что-что… успокоили ее, усыпили… Я и не такое видал, а вот ей, если б увидела, несладко пришлось бы…
– Увидела что?
Лютич внимательно изучает меня, «шутишь?» – читается в его глазах. Не шучу, думаю я, но продолжить разговор не спешу. Мы возвращаемся к сараю, лошадка вяло прядает ушами и замирает. Напротив сарая – желтая машина Волика. Мой бывший друг сидит на ее крыше и насвистывает нехитрый мотивчик.
– Нету людей? – спрашивает, завидев нас, и сам себе отвечает: – Нет, отец, не стало людей, нету больше людей в этой деревне…
– Волик…
– А всё почему, отец? – продолжает он. – А всё потому, что жить деревенским надоело, отец, вот как.
Волик протягивает руку и достает один из зонтов, что торчат из заднего окна автомобиля, начинает открывать-закрывать его. Хихикает, глядя на рваный материал. Зонт противно шуршит.
– Волик! – окликаю его.
Он смотрит на меня и чуть мимо, не переставая шуршать зонтом.
– Я всего лишь воспоминание твое, Влад, всего лишь кусочек памяти. Ты уходи, оставь свою память наедине с собой, оставь ее в этой деревне, хорошо? Тебе, отец, всегда везло, вот только везение твое, отец, знаешь, из чего проистекает?
– Из чего? – спрашиваю угрюмо, но Волик не отвечает. Он занят: взял другой зонт, наклонился и с силой вгоняет его в молочный туман, словно проверяя – есть ли там земля?
Возьмите карандаш и нарисуйте последнюю картину: груженная ворованным добром тележка поднимается по склону холма.
У развилки мы сворачиваем на дорогу, ведущую к Беличам. Видна деревня: цепочка уходящих вдаль сиротливых, бесхозных теперь домов. В деревне остался единственный житель – Волик. И вместе с ним – нецельноскроенный кусок моей памяти.
Первое литературное прояснение
Формула успеха
Та зима выдалась лютой. Снега намело – страшно представить сколько, Кашины Холмы завалило чуть ли не по самый шпиль ратуши. Вороны прыгали с ветки на ветку, засыпая прохожих ледяной крошкой, и истошно каркали. Небо, провисшее под тяжестью снежной массы, не выдерживало – прорывалось, и вьюга носилась по городу каждую ночь. Люди ходили насупленные, хмурые. Хулиганы, которые донимали Влада, совсем распоясались от ничегонеделания.
Влад ловко вывернулся из цепких лап Кропаля и отчаянным зайцем понесся вдоль занесенной снегом дороги. Шпана неумолимо пыхтела сзади, пыхтела сосредоточенно и неотвязно, словно готова была преследовать Влада целую вечность.
Мальчишка нырнул под обросшие белыми струпьями ветви и, продравшись сквозь кустарник, протиснулся в щель в заборе; заметался по узкому дворику, подстегиваемый лаем хозяйского пса. В доме зажегся свет, стукнула щеколда, и послышался ворчливый пьяный голос. Сзади хрипло ругались преследователи. Влад обернулся: заходящее солнце расцветило оранжевым натянутые на уши белые шапочки шпаны. Преследователей было трое, но только одного из них Влад хорошо знал: пацана по кличке Кропаль. Тот учился в параллельном классе и был года на два старше своих одноклассников. Второгодник со стажем.
Влад наконец заметил скрипящую на ветру незапертую калитку и, утопая в снегу по щиколотку, бросился туда. В плечо камнем ударил снежок, и Влад прибавил ходу. Жесткие ветви колотили по лицу, осыпали снегом, когда он сквозь сугробы продирался к березовой рощице, чтобы помчаться уже по тропинке, расчищенной и посыпанной желтым песком. Сзади не топали, всё стихло. Может, хозяин-выпивоха притормозил Кропаля и его отморозков? Влад едва мог дышать, но всё равно не останавливался. В ушах свистел ветер, парень бежал, не видя и не слыша ничего вокруг. Часто оскальзываясь, промчался вдоль обрыва заброшенного карьера; перелесок кончился, в переплетении голых веток забрезжила смутная серая полоса. Шоссе. Влад нервно рассмеялся, не обращая внимания на колючий мороз.
И тотчас поскользнулся на обледеневшем куске щебня, хорошо приложившись коленом об его острый край.
Минут пять сидел в снегу, очумело тряся головой. Нога сначала занемела, сделалась ватной, нечувствительной, а вскоре разболелась. Тело сковал страх – неужели перелом? Нет, кажется, просто сильный ушиб. Он лихорадочно ощупал ногу, попытался встать и сделать шаг. Однако это удалось не сразу. Слава богу, не перелом, думал Влад, отец прибил бы на месте, точно прибил. Сначала бы вызвал карету «неотложной помощи», а потом прибил.
Хромая, Влад буквально выполз на шоссе и побрел к виднеющимся вдали домам западной окраины. На правой стороне дороги горбато высилась зеленая остановка. У остановки стоял мужчина в болоньевой, с пушистым воротником куртке и смолил папироску, глядя на заиндевевшее небо. Влад с опаской посмотрел на мужчину и встал у другого края остановки, прислушиваясь – не прозвучит ли шум мотора. Иногда он вертел головой по сторонам: нет ли поблизости Кропаля? Но Кропаль с дружками не появлялся. Морозный воздух выходил изо рта паром, делая Влада похожим на завзятого курильщика, над дорогой кружилась и, когт я асфальт невидимыми лапами, неслась поземка. Солнце провалилось за крыши частных домов и сквозило из-за них кровавым багрянцем – лохматое, окутанное таинственной дымкой. На улице зажигались фонари, а далеко в тумане терялись померанцевые огни многоэтажных построек.
– Хороший денек. – Мужчина в куртке обернулся к Владу, мечтательно улыбаясь. Влад покосился на него: мужчина оказался молод, лицо у него было холеное, белое, слишком городское, что ли. Одежда и папироса не вязались с его обликом.
Влад неопределенно пожал плечами.
– Окраина мира, – продолжил мужчина. – Романтично, правда? Когда я был в твоем возрасте, меня все время тянуло в города побольше: чтоб шум, огни, розовое небо по вечерам, неоновые вывески… Я исколесил всю Европу. Потом понял, что это пустое.
– У нас в центре тоже есть неоновые вывески. – Влад слегка обиделся и даже брови нахмурил, совсем как отец, когда сердился: почему-то эти дурацкие вывески задели его за живое.
– Да сколько их там? Одна-две и обчелся? Жалкое, в чем-то даже трогательное подражание большим европейским городам, вялая попытка дотянуться до них. Вернее, попытка, может, и не вялая, но слишком детская, инфантильная, если можно так выразиться… как мода на американские глянцевые журналы, которые мы когда-то засматривали до дыр.
Мужчина увлекся: пылко жестикулировал, что-то рассказывал, тыча папиросой как указкой на крыши низких домов, чертил в воздухе символы… Его синие выразительные глаза сверкали двумя маленькими звездочками. Тут, к счастью для Влада, молотя колесами снежную кашу, подъехал автобус. Влад, не задерживаясь, нырнул в открытую дверь, а мужчина остался стоять. Он с видимым сожалением следил за подростком. Лишился единственного слушателя, злорадно подумал Влад, усаживаясь у окна. Так тебе и надо. Он с усилием сдвинул примерзшую форточку и крикнул в образовавшуюся щелку:
– А вы кто такой?
– Савелий Пончиков, литератор, – белозубо улыбаясь, ответил мужчина.
– Какое странное имя. Вы из Польши?
– Нет, из России.
Влад недоверчиво открыл рот – из России, надо же, – и хотел было задать новый вопрос, но тут мирно фырчавший доселе мотор гулко взревел, и автобус тронулся, оставляя странного литератора курить и чего-то ждать.
Отец Влада, уже принявший на грудь, увидев, как выглядит сын, длинно и со вкусом выматерился. Впрочем, присутствия духа не потерял. Выкрикивая оскорбления, больше в адрес матери, которая умерла так не вовремя и из-за которой ему приходится выполнять женские обязанности, старший Рост носился вокруг обалдевшего после погони Влада, стягивая с него одежду и подталкивая к ванной. Влад слабо сопротивлялся, но больше по привычке – отец всё равно настоит на своем. Это был уже немолодой, но крепкий мужчина. В молодости он увлекался пещерами, которых полно вокруг Кашиных Холмов, лазил туда с другими спелеологами-любителями. Теперь он увлекался только вином и дешевой водкой.
– Пап, я сам… ну папа…
Влад залез в ванну, ощущая, как райское тепло проникает в иззябшее тело. Отец отвесил ему подзатыльник и вышел из ванной комнаты. Он поучал сына, оставшись за дверью, – велел тщательнее тереть мочалкой спину и вымыть голову два раза. Подросток бурчал в ответ: «Да, конечно…» – и спокойно лежал, целиком погрузившись в воду. Голову Влад упер в край чугунной ванны, а на поверхности оставил лишь нос. Папа вскоре ушел на кухню, звенел там ложечкой, размешивая чай в кружке, шумно отхлебывал. Слышно было, как играет магнитофон в комнате младшей сестры Марийки. Влад блаженствовал с закрытыми глазами и представлял, как станет крутым каратистом и оторвет проклятому Кропалю башку. Подойдет к нему на большой перемене, посмотрит в лицо и плюнет; Кропаль разъярится, кинется на него, но не тут-то было! Рост подпрыгнет на пару метров в воздух, оттолкнется левой ногой от стены, а правой от души врежет Кропалю по наглой одутловатой роже. Влад с удовольствием промотал эту мысленную сцену назад и заново наблюдал, как бьет Кропаля, но потом здраво решил, что за день крутым каратистом никак не стать, а дольше заниматься просто лень, поэтому надо представить что-то более правдоподобное.
Влад сел, взял мочалку и водрузил на нее желтый обмылок. Мочалка покачивалась на маленьких, но сердитых волнах, поднятых Владом. В ванной бушевал шторм. Двумя пальцами – средним и указательным – Рост изобразил человечка. Себя. Обмылок стоял на другом краю мочалки и пялился несуществующими глазами в грязноватую воду.
Обмылок изображал гнусного и гадкого Кропаля; Влад же, пародируя голос придурка, сказал:
– Вот оно, долбаное море! Я такой тупой дебил, е-мое, что не могу понять, как оно красиво, это передолбанное, е-мое, море!
Человечек, составленный из пальцев, подошел к обмылку-Кропалю поближе. Тот его, кажется, не замечал.
– Я, е-мое, только и умею, что плевать в море! – хорохорился обмылок. – И я заплюю его всё на хрен! Что это?.. Кто это такой ловкий, что сумел беззвучно подобраться ко мне сзади? Щас обернусь и посмотрю на него!
Но обернуться Кропаль не успел. Судьба пришла к нему в виде маленького, но грозного человечка, который стремительно подбежал к обмылку и щелчком отправил уродца в воду. Обмылок, стукнувшись о стенку ванной, пошел на дно.
– Получи, Кропаль, заслуженную гибель! – гордо произнес Влад и улыбнулся. Этот сценарий мести показался ему более правдоподобным.
– Влад!
Подросток втянул голову в плечи. Отец, нарушив обещание не входить, когда он купается, стоял возле ванны и осуждающе качал головой. Разило от него просто ужасно, наверное, разбавлял чай водкой.
– Ты даже голову не вымыл! Я ведь сказал: помой голову, елки-моталки! Откуда это непослушание, эта нелепая борьба c родным отцом?
– Ну… нету борьбы… – чихнул Влад, которому в нос попала мыльная пена. Он подумал, что увидь его сейчас Кропаль… нет, нет, из этого явно ничего хорошего бы не вышло.
Даже представить страшно.
Отец отвесил ему подзатыльник и приказал: сейчас же вымой голову. А я пойду на кухню. Если через пять минут твоя безмозглая башка не будет сиять, то…
Через час Влад, укутанный в теплый плед, сидел на кровати и притворялся, что читает учебник биологии. В зале привычно шумел телевизор – отец смотрел очередной боевик. Сестра из своей комнаты и носа не показывала, но через стену доносился невнятный бубнеж: Марийка болтала по телефону с подружкой. Раньше, до смерти матери, Влад и Марийка жили вместе, теперь сестра занимала ее комнату, а Влад так и остался в детской, вместительной и просторной.
– Не мешает? – ни с того ни с сего крикнул отец.
– Немножко, – пискнул, растерявшийся от такой заботы, Влад.
Отец не ответил: может, не расслышал, а может, прикинулся, что не слышит.
В дверь нетерпеливо позвонили. Отец убавил звук и сказал поднявшемуся было Владу:
– Сиди уж, сам открою.
Мягкие тапки зашуршали в прихожей, с тонким визгом несмазанных петель отворилась входная дверь.
– Я к Владу… – тихо сказал кто-то, и Влад от радости подпрыгнул на месте. Это пришел его лучший и, по-хорошему, единственный друг – Волик.
– Во-первых, здравствуй, – холодно буркнул отец.
– И-и… извините… здравствуйте, господин Рост…
– Во-вторых, Влад занят, учит уроки… – Влад про себя простонал, не решаясь, однако, подать голос. Похоже, отец серьезно решил не пускать Волика за порог.
– Так я как раз и пришел ему помогать, господин Рост! – мгновенно сориентировался Волик. – Влад на прошлой неделе пропустил алгебру, а мы изучали новую тему, ну, вы-то знаете, да? Я и пришел помочь ему, наверстать…
Старший Рост промолчал. Из соседней комнаты истошно завопила Марийка:
– Да пусти ты его, блин!
Отец со страхом посмотрел на закрытую дверь: после того как Марийка написала в мэрию заявление о том, что он бьет ее, и отца чуть не лишили родительских прав, он побаивался родной дочери.
– Разувайся здесь, – приказал он, посторонившись. – Шапку туда, куртку повесь… э-э… вон, на крючок. Ты как ему собираешься помогать? У тебя с собой ничего нет!
– А у меня, господин Рост, всё в голове, вот тут. – Волик постучал пальцем по лбу и радостно засмеялся.
– Ну-ну… – с сомнением произнес старший Рост.
Он проводил Волика до самой двери в комнату Влада. Как только жизнерадостная, веснушчатая физиономия Волика появилась в дверном проеме, Влад сам не выдержал и разулыбался. Отец сурово посмотрел на него из-за плеча рослого Волика. Влад поспешно выдвинул ящик секретера и вытащил обернутый нарядной красной обложкой учебник алгебры. Старший Рост еще раз окинул строгим взором мальчишек и удалился в зал досматривать свой зубодробительный, но наверняка скучный, как всё однообразное, боевик. Волик с разбегу прыгнул на хрустнувшую под таким напором кровать, сел рядом с закутанным Владом и толкнул его в бок.
– Это что еще за вигвам?
– Это одеяло.
– Вижу, что не космический корабль. Ты зачем в него завернулся?
– Ну… я купался.
– И че?
– И то! Слушай, отстань, серпентарий!
– Сам ты серпентарий, – ничуть не обиделся Волик и бросил осторожный взгляд на чуть прикрытую дверь в гостиную. Телевизор работал тише, чем обычно: отец Влада прикрутил звук, чтобы подслушать разговор мальчишек. – Ну, давай уже учить, а то так и останешься пеньком! – нарочно громко произнес Волик, выхватывая у одноклассника учебник и открывая на случайной странице. Добавил, вполголоса: – Слушай, у тебя не отец, а конец света.
– Он хороший… – возразил Влад. – Просто боится за меня, что в дурную компанию попаду или что нас с Марийкой у него заберут.
– Ладно, пусть хороший. – Волик глянул на дверь. – Давай уже, доставай!.. – Он взлохматил свои рыжие волосы и в предвкушении захихикал, потирая ладони.
Влад ловко перегнулся через спинку кровати и вытащил из-под низа ворох помятых листов, густо исписанных синими и черными чернилами, а кое-где карандашом. Это был роман, который втайне от всех, особенно от отца, писал Влад. Только Волику он каждый раз позволял читать новую главу, а Волик, ознакомившись с текстом, закрывал глаза и повторял подслушанные где-то слова:
– Да у вас, отец, талант!
Когда с «алгеброй» было покончено, они расселись на полу, прямо на теплом ковре и разложили шахматы. Папаша сердито брякал посудой на кухне, громко играло радио. Время было довольно позднее, около девяти вечера, но Волик домой не собирался. Старшего Роста это злило.
– Меня Кропаль и его козлы чуть не поймали сегодня, – как бы мимоходом сообщил Влад.
– Я даже знаю, что ты сделал. Ты опять сбежал. – Волик хмыкнул и слопал ферзем черную пешку. – Следи за доской, отец, не подставляйся.
– Ну а че делать-то?
– В морду бить. Сразу. Резко.
– Это ты у нас резкий, Волик, я так не могу.
Волик сощурился, что-то прикидывая в уме, и смахнул с доски еще одну Владову пешку.
– Учиться, отец, надо, учиться, себя превозмогать! Все писатели себя превозмогают, а ты что – особенный? Значит, подходишь к Кропалю, и-и-и – раз по харе! И-и-и два – в ухо ему! Иначе какой ты писатель?
Влад надолго задумался. Мерно тикали ходики на стене, за окном проносились огни автомобилей, вдалеке гулко прогремел грузовой состав. Радостный Волик – ведь он выигрывал партию – раскачивался наподобие маятника, стоя на коленях перед доской. Это нервировало Влада, и он никак не мог сосредоточиться; наконец осторожно отступил королем.
– Если писателем не получится, стану моряком.
– Да с каких это веников ты станешь моряком, если у нас выхода к морю нет?
– Ну, уеду, к примеру, во Францию или хотя бы в Германию, поступлю в мореходное училище…
– Мечтатель! – смачно произнес Волик, поставив коня в центр доски. – Решил быть писателем? Вот и будь им! Не юли. То одно у тебя, то другое, то третье. Определись, отец.
– Ну а вдруг у меня лажа какая-нибудь получится? Не роман, ну, то есть не литература, как наша учительница родной речи говорит, а графомань? Я ведь никому его не показываю, только тебе, а ты твердишь как попугай: «У вас, отец, талант, талант у вас, отец!» – противным голосом передразнил Влад. – Ты мне лапшу на уши, случаем, не вешаешь, чтоб не обидеть?
– Я тебе, Влад, лапшу вешать не буду, я тебе сразу, если че, врежу по больным местам, – оскорбился Волик. – Да и вообще, чего это мы тут с тобой лясы точим? Графомань, не графомань. У меня покруче проблема. Понимаешь… – Он почесал нос.
– Что?
– Да вот… Еленка… знаешь ее? Из параллельного класса. В общем, я ее в кино пригласил. Помнишь, спрашивал у тебя – на какой фильм лучше пойти? Ты ж это, знаток типа, – подначил он.
– Ничего не типа, – буркнул Влад. – Я серьезно киноискусством интересовался. У меня одних газетных вырезок на килограмм! И не какая-нибудь ерунда, а сплошь авангард, если ты, конечно, понимаешь, что такое авангард. Потом решил, что кино не для меня.
– А писательство?
– Ну, если получится. А так – нравится, конечно.
– Так что насчет Еленки? Я вот думаю, может, после кино даст?
– Кто? Еленка?
– Ага.
– Еленка красивая. Тут и думать нечего – иди с ней в кино. Я б пошел.
– Да не в том дело, Влад… я ее пригласить-то пригласил, но как-то даже и не думал, что она согласится. Случайно вышло – на перемене столкнулся и говорю типа в шутку: «Еленка, а пошли в кино?» – а она, блин, взяла и согласилась…
– Ну и?..
– Вот тебе и «ну и»! У меня денег на билет нету. А кино – послезавтра.
– Ну, перенеси!
– Да ты че?! – Волик посмотрел на друга с ужасом. – Стыдоба какая! К тому же раз она со мной в кино согласилась, значит, я ей, наверно, нравлюсь. Вдруг и правда даст? Классно будет! У Еленки грудь такая – ух! Когда мы на физре бегаем, грудь у нее аж подпрыгивает. Как завалю ее на кровать…
– Да хрен тебе Еленка даст! Может, только по роже твоей наглой.
– А вот это мы посмотрим.
– Ты, Волик, глупый озабоченный девственник.
– Сам ты девственник! – разозлился Волик. – Я на море в прошлом году ездил, с девчонками на дискотеке зажимался.
– Фигня это.
– Нет, не фигня! Щас как дам в нос!
– Ну ладно. У родаков деньги просил?
– На мели они. Мамка с младшей возится, а папке премию урезали. Влад, ты… – Волик помялся, кончики его ушей покраснели.
– Чего?
– Ты, может, у папки для меня попросишь?
– Да ну! Не даст он!
– А ты стащи.
– Чего-о? – Влад дернулся и быстро обернулся на дверь – не подслушивает ли отец. Но тот продолжал возиться с посудой, а по радио снова крутили хит сезона – грустную песню о возлюбленных, которых мы теряем. Старший Рост позвякивал откупоренной бутылкой и украдкой, думая, что его никто не слышит, подпевал.
– Тебе сложно, что ли? Сотню всего лишь. Папка твой даже не заметит. А я верну! Чесслово, верну, через неделю или даже раньше.
– Ну-у…
– Че «ну-у»? Я тебе друг или кто?
– Ну, друг…
– Вот и хорошо, – подобрел Волик. Ласково улыбнувшись, он взял белого коня за костяную гриву и переставил вперед. – Шах. – Помолчал, добавил печально: – И мат.
В пол-одиннадцатого отец зашел пожелать Владу спокойной ночи; он поцеловал сына в лоб, что-то пробормотал под нос и ушел обратно в зал. Выпивший перед сном полбутылки крепкой ореховой настойки, он и не заметил, что сын дрожит, иначе бы тут же всунул ему под мышку градусник. Влад, впрочем, дрожал не от озноба – от страха. Его не страшил завтрашний день в школе, он не боялся возможной встречи с Кропалем. Он боялся того, что собирался сделать, когда отец уснет. Вытащить из отцовского кошелька сотенную бумажку для разгильдяя Волика – это же преступление века!
Влад прислушивался к каждому шороху в квартире, до рези в глазах всматривался в длинные и тонкие, словно березки в молодой рощице, тени, что плыли по потолку, когда возле дома проезжал автомобиль. В комнате у отца сначала было тихо, потом послышался храп, булькающий, нездоровый. У Марийки некоторое время нашептывал магнитофон, потом и он замолчал.
Настал подходящий момент, чтобы выбраться из кровати и приступить к темному делу, но Влад никак не мог решиться. Он натягивал одеяло до самого носа и смотрел в потолок. Несчастного Влада раздирали тревоги и сомнения. «Кто этот Волик для меня? – со злостью думал он, чувствуя, как холодеют пятки. – Ну, пацан, который ходит ко мне в гости. Не очень умный, кстати. Правда, мой роман ему нравится, зовет меня талантом, значит, что-то в жизни понимает. Ну, пускай я не украду для него деньги… обидится? Факт. Ну так настоящий друг не обидится, а если и обидится, то быстро отойдет… но Волик жутко обидчивый! А если он смертельно обидится? У меня и так нет друзей, кроме этого проклятого Волика! Тут еще и отец на него так смотрит, что… блин, как я не хочу здесь жить! Стать бы моряком и уплыть из этого идиотского города куда-нибудь на край света!»
Влад закрыл глаза и представил, как он стоит на палубе большого тихоокеанского лайнера и задумчиво смотрит в лазоревую, сливающуюся с сине-зелеными волнами даль. Берег давно остался позади, над водой кричат и носятся друг за другом белые с черными крыльями чайки. Вспенивая поверхность, параллельно курсу судна плывут дельфины, их темные спины влажно блестят на солнце. Дельфины дружелюбно глядят на Влада, и он приветливо машет им рукой. Отворачивается, с наслаждением вдыхает целебный, пахнущий солью и водорослями морской воздух. Вдруг он замечает какое-то движение слева: вдоль борта прогуливаются спустившиеся с верхней палубы прилично одетые мужчина и женщина. Мужчина во френче с позументами и с трубкой в желтых зубах, а на женщине изумрудно-зеленое платье, у нее золотые локоны, и выглядит она как самая прекрасная из русалок. Щеголь во френче держит ее под руку, и они непринужденно болтают о всяких пустяках. Женщина смеется, кокетливо прикрывая рот ладошкой в белой нитяной перчатке, ее спутник с достоинством попыхивает трубкой. Приглядевшись, Влад понимает, что перед ним Волик и Еленка. «Вот оно что, – с тоской думает повзрослевший Влад, впервые осознав, как одет он сам – рваный затрепанный пиджачишко на двух пуговицах, штаны в заплатках и без ремня, держащиеся на несуразно узких, похожих на резинки, подтяжках, старые ботинки и помятая кепка, надвинутая на морщинистый лоб. – Вот оно что! – повторяет он с горечью. – Значит, после того как я украл деньги для этого подлого Волика, его жизнь пошла в гору, а я скатился на дно: забросил писательство, спился, жил в каких-то подозрительных ночлежках, побирался… но что-то тянуло меня, что-то прекрасное, и это что-то – море. Оно помнило обо мне, о моих детских мечтах и ждало моего возвращения».
