Текст книги "Только Венеция. Образы Италии XXI"

Автор книги: Аркадий Ипполитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава восьмая
Часы Венеции

Вопрос Шейлока и Саланио. – Иль Гоббо ди Риальто. – Риальто и Лондонский Сити. – Patriarca di Grado. – Венеция между Римом Вторым и Третьим. – Генезис венецианскости. – Коллекционирование реликвий. – Кипрская проблема. – Скуоле Гранде ди Сан Джованни Эванджелиста. – Катерина Корнер. – Джентиле Беллини и Слиска: о правительственной мифологии. – Об отражениях. – Лоренцаччо и проблема Террафермы. – Эрберия Казановы. – Часы на фасаде Сан Джакометто

What news on the Rialto?

Что нового на Риальто? –

в «Венецианском купце» Шейлок задаёт этот вопрос в третьей сцене первого акта, и затем слово «Риальто» проходит через всю пьесу рефреном, ибо какой венецианский купец без Риальто? «Риальто», звук-то какой чудесный, венецианский донельзя, какой-то весь изысканно-пёстрый, как рисунок на тканях Фортуни и Миссони или звон венецианского стекла. Две единственные венецианские реалии в пьесе – это упоминание Риальто, а также имя Гоббо, данное Шекспиром одному из слуг Шейлока, и поразительным образом совпадающее с кличкой Иль Гоббо ди Риальто, Il Gobbo di Rialto, Риальтский Горбун. Кличка была дана замечательнейшему мраморному человечку, скорчившемуся на Кампо Сан Джакомо ди Риальто, Campo San Giacomo di Rialto, под гранитной кафедрой на площади, подножие которой Гоббо поддерживает. Поставлена кафедра на главной рыночной площади города была в 1541 году, с неё читали воззвания и приговоры и около неё выставляли на всеобщее обозрение преступников. Гоббо ди Риальто, творение скульптора Пьетро да Салó, стал в Венеции чем-то вроде позорного столба, и к тому же Гоббо, как и безносый Риоба, был местом для распространения пасквилей, которые на него наклеивали по ночам нарушители общественного спокойствия. В Шекспировом несчастном Ланчелоте Гоббо также есть что-то насмешливо-жалкое, как и в Гоббо ди Риальто. Упоминание Риальто и Гоббо делает весь колорит «Венецианского купца» венецианским, наверчивая вокруг Шейлока пустоголовую карнавальную карусель. В первой сцене третьего акта появляются два совершенно необязательных героя, два венецианских хлыща, Саланио и Саларино, важные в пьесе лишь своими зарифмованными итальянскими именами, и Саланио спрашивает у Саларино:

Now, what news on the Rialto?

Ну, что нового на Риальто? –

эхом вторя вопросу Шейлока. «Что нового на Риальто» крутит Венецией, и что же под этим «Риальто» имеется в виду? Ну, конечно же, не мост Риальто: «что нового на Риальто» – это «что нового на Уолл-стрит», то есть «что нового на Нью-Йоркской фондовой бирже» и «что нового в мире». Риальто – район Венеции с трудноопределимыми границами, не совпадающими с границами сестиери, потому что в район Риальто включается и часть Сан Поло, и часть Сан Марко. Какие именно? Это не очень-то понятно, так как у района Риальто нет, как и у района Уолл-стрит, административного статуса. У Риальто нет и никогда не было никакой целостности и самостоятельности, «Риальто» – это как бы понятие, изменявшееся в веках, вот почему как аналогию я выбрал Уолл-стрит, а не Лондонский Сити, хотя с последним исторически Риальто гораздо более схож. У Риальто никогда не было никакого «статус сити», каким обладал и продолжает обладать его лондонский аналог, хотя Риальто, как и Сити, – древний исторический центр города и очень этим гордится. Освящение церкви ди Сан Джакомо ди Риальто, chiesa di San Giacomo di Rialto, Святого Иакова Риальтского, случившееся 25 марта 421 года, считается днём рождения Венеции и Венецианской республики, так что Венеция Овен по знаку зодиака. Правда, Венеция уж давно свой день рождения праздновать перестала, потому что оказалось, что 421 год совершеннейший вымысел, церковь ди Сан Джакомо ди Риальто, в народе ласково именуемая Сан Джакометто, San Giacometto, Яшечкиной церковью, построена гораздо позже, и нет в ней ни одного камня, к V веку относящегося.

Возникновение Венеции смутно, и я не хочу впадать в пространные рассуждения на эту тему, их и так полно. Укажу лишь на то, что изначально Риальто (название производят от латинского rivus altus, «глубокий канал», а не в коем случае не от итальянского riva alta, «высокий берег», как это можно прочитать во многих путеводителях, высоких берегов на Риальто никогда не было) был самостоятельным селением, одним из нескольких на островах лагуны, затем объединившихся под именем Венеции. В генезисе Риальто то же, что и Лондонский Сити, то есть независимый город. Значение центра политического Риальто довольно рано утратил, с IX века уступив его району Сан Марко, но в 1097 году сюда, к церкви ди Сан Джакомо ди Риальто, был перенесён центральный рынок Венеции. Тут уж всё вокруг Сан Джакомо ди Риальто и закрутилось, и Риальто стал запястьем Венеции, то есть самым удобным местом для пульсовой диагностики состояния города. Риальто определял своеобразие Венеции, и, исследуя пульс Риальто, тут же можно было сказать, больна Венеция или здорова. Риальто влиял на всё, в том числе и на венецианскую религиозную жизнь, определяя своеобразие венецианского благочестия, остро балансировавшего между Римом и Константинополем, католицизмом и ортодоксией, и:

Now, what news on the Rialto?

Ну, что нового на Риальто?

Патриарха притащили!!! Это ещё что за новость? В 1107 году в районе Риальто возводится дворец Патриарка ди Градо, Patriarca di Grado, Патриарха Градского, куда сам патриарх и приезжает, сделав церковь ди Сан Сильвестро, chiesa di San Silvestro, главной патриархальной церковью Венеции. Церковь эта всё ещё существует, но, увы, строенная-перестроенная, так что сегодня её фасад – творение 1909 года. Смотря на Сан Сильвестро сейчас, о временах патриарха можно догадаться только по остатку византийской арки, которую трудно разыскать, но в XII веке Сан Сильвестро был одним из важнейших святилищ Венеции, придавая Риальто весомость.

Кто такой Patriarca di Grado? Это очень важная для Венеции тема, потому что Patriarca di Grado – наследник Аквилейского патриархата, своеобразного государственно-религиозного образования в горном районе на стыке Италии, Хорватии и Словении. Аквилейская церковь была автокефальной, то есть совершенно независимой. Аквилейский патриархат сформировался вокруг города Аквилеи, в античности бывшем вторым после Рима городом на Апеннинском полуострове. Аквилейский патриархат был обломком Византийской империи, устоявшим, в силу малой доступности его территорий, перед варварскими нашествиями и сохранившим византийский уклад, а также византийскую цивилизованность. В VI–VII веках, когда никакой Венеции и не было, а на островах лагуны было лишь несколько рыбачьих деревень, Аквилея, теперь весьма ординарный курортный городишко с замечательными развалинами, была городом роскошным и столичным, потому что сохраняла непосредственную связь со временами Римской и Византийской империй, когда была главным портом Адриатики. Первым патриархом Аквилеи провозгласил себя архиепископ Паулин (Павлин) I, который, чувствуя свою силу, разорвал отношения с Римом и объявил о полной своей самостоятельности (как вы помните, великая схизма между Римом и Константинополем ещё не началась, Аквилея шла в авангарде). Нашествия лангобардов Аквилею сильно разорили, но не уничтожили, и Аквилея, балансируя на противоречиях между Римом и Константинополем, с обоими примирилась и схизму закончила, самостоятельность тем не менее сохранив. Паулином I кафедра патриарха была перенесена в Градо – это как бы портовый район Аквилеи, в результате варварских разорений уцелевший и ставший самостоятельным городом – отсюда и Patriarca di Grado. К X веку Аквилейский патриархат и из-за лангобардов, и из-за общего запустения, наступившего после того, как Аквилея перестала играть роль главного порта Адриатики, пришёл в упадок, и патриарх согласился на предложение республики переехать в Венецию. Перенесение резиденции много значило, теперь Венеция чуть ли не Третьим Римом себя почувствовала. Её церковь если и не стала автокефальной, то в любой момент могла на это претендовать с помощью патриарха, так что наличие Patriarca di Grado уже в начале XII века определяет особое положение Венеции в католическом мире. Обратите внимание – перенесение кафедры происходит вскоре после Великой схизмы 1054 года, длящейся и до сегодняшнего дня. Венеция, заполучив Patriarca di Grado, тем самым объявляет себя наследницей Аквилейского патриархата, а заодно – и его независимости. Патриарх полностью в руках республики, но он в то же время является гарантом её независимости от Ватикана. Венеция патриарха католицизирует, а патриарх связывает Венецию с Константинополем; то и другое, и патриарх в Венеции, и её связь с Константинополем, Рим и Ватикан ужасно раздражают.

А венецианцам всё мало. Во время оккупации Константинополя дож Дандоло добивается от папы Иннокентия III утверждения ещё и должности Патриарха Латинского, занимаемой венецианцем и Венецией опять же контролируемой, – обязанностью патриарха было охранять интересы католиков в Латинской империи. Венецианцы, со свойственным им хитроумием, в случае слияния церквей готовили в лице Патриарха Латинского замену Его Божественному Всесвятейшеству Архиепископу Константинополя Нового Рима и Вселенскому Патриарху, а заодно – второе, после папы римского, лицо в объединённой церкви. То есть папского соперника. У них ничего не получилось, православные с католиками объединяться не захотели, византийцы вернули себе Константинополь в 1246 году, и патриарх латинский, утратив какую-либо реальную власть, перебрался в Венецию. Одним из Патриархов Латинских (кстати, должность эта просуществовала до 1964 года, когда была наконец Ватиканом упразднена) был Исидор, митрополит Киевский, личность грандиозная, и к Москве, в которой он подвергся аресту, имеющая прямое отношение. Вместе с Патриархом Латинским под контролем республики оказывается уж слишком много важных, независимых от Ватикана, церковных должностей. Наличие патриарха (и даже – патриархов) в Венеции делало её положение в католической иерархии особым, запутанным, но зато и гораздо более свободным, чем у остальных епархий. Венеция с переездом Patriarca di Grado добилась того, чего добивались императоры Священной Римской империи и французские короли, бесконечно скандалившие с папством, и из-за чего король Генрих VIII Тюдор, а потом и Мартин Лютер, вступят с Римом в прямую конфронтацию – свободы назначения главы своей церкви. Отсюда та задиристость в отношениях с Римом, что определяла дух Венеции до XVII века, так что иногда кажется, что Венеция Бога не боялась, что ошибочно, потому что венецианцы, спорящие с папами, были глубоко религиозны – венецианские церкви тому подтверждение.

Мост Риальто

Патриарха в Венеции назначал Сенат, а Рим только одобрял. Все манипуляции с патриархами проворачивались венецианским Сенатом в надежде обеспечить своему городу место если и не Третьего Рима, то по крайней мере Второго Константинополя – католического, разумеется. В принципе, это был далеко идущий план создания империи, замещающей Византию, соперницы Священной Римской империи. У немцев с Италией и Римом были очень непростые отношения, для Италии они были пришельцы из-за Альп, а Венеция всё же была латинской, то есть, как наследница, имела больше прав, чем германские варвары. Идея наследования Константинополю в Венеции многое определила, хотя она никогда не была озвучена так грубо, как это было сделано московскими царями, додумавшимися до такого намного позже, чем слепой дож Дандоло. У венецианского Сената, как и у императоров Священной Римской империи, отношения с Италией были непростые, ведь венецианцы, хоть они и были вроде как латинянами, но очень странными. Венеция, конечно, находилась по эту сторону Альп, но остальная Италия чувствовала, что венецианцы отличаются от всех других итальянцев – они унаследовали византийское хитроумие, изысканность и вероломство. Венецианская республика никогда не выступала открыто с имперскими лозунгами, а тихо плела свою всемирную паутину. Республика, старающаяся стать империей – парадокс, да и только, и парадоксальность изначально присуща Венеции, и:

Now, what news on the Rialto?

Ну, что нового на Риальто?

Константинополь разграбили, 1204-й. Наследование – переход имущества, а также всех прав, титулов и привилегий наследодателя к иному лицу, именующемуся наследником. Венеция с самого своего основания старалась изо всех сил стать преемницей Византии, и, как хитроумная и жадная наследница из романа Агаты Кристи, была озабочена как выбором способа отправить свою наследодательницу на тот свет, так и способом легализации своего правопреемства – эта озабоченность определяет историю средневековой Венеции. Поэтому в древних венецианских церквах – в соборе Сан Марко в первую очередь – так сильно чувствуется дух восточной, ортодоксальной церкви, чем-то роднящий венецианскую религиозную жизнь и религиозную жизнь русскую. Православная Русь-то тоже об этом же наследстве мечтала. Пограничное положение между Западной Римской империей и Восточной, а затем между германской Священной Римской империей, папством и Византией, то есть между католицизмом и православием, определили двойственность Венеции, которая вроде как часть Италии и Западной Европы, но постоянно ускользает и от той, и от другой – а тут ещё и миф города-острова, каналы, воды, топкость. Вот и особый венецианский характер, и отношение остального мира к венецианцам, которые совсем не итальянцы, не совсем европейцы, и даже не совсем католики. Венецианский характер изначально определил и отношение к Венеции как к городу особому в Европе, да и на всём земном шаре – генезис венецианской индивидуальности надо искать как раз в районе Риальто, в то время, когда Patriarca di Grado в Венецию переселился.

Константинопольский поход удался и вроде как наследодательницу укокошили. Что ж, время возрадоваться. Самое противное в истории человечества – то, что моменты военных побед совпадают с расцветом искусств. Как началось всё с победы при Саламине, послужившей расцвету Афин и приведшей к Периклову Золотому веку, так и пошло. Расцвет эллинизма при Александре Македонском, расцвет Римской империи при Августе, расцвет Карла Великого, Золотой век Испании, разрушившей древние цивилизации Америки, Золотой век Голландии, победившей Испанию, – и ведь больше ничего подобного в Голландии никогда не случилось, потому что у неё больше в истории ни одной победы не было, одна безмятежность! Обязательно кого-то победить и поработить надо – как Людовику XIV, так и Наполеону, а нам, для нашего отечественного Золотого века Александра и Николая Первых пришлось Наполеона победить, а заодно и декабристов. Вот ведь проклятое искусство – обязательно его надо унавоживать преступлениями против человечества. Ведь связан же впрямую расцвет послевоенной Нью-Йоркской школы с атомными взрывами в Хиросиме и Нагасаки, кто ж скажет, что нет? Может быть, сегодняшнее печальное угасание всего свидетельствует о том, что надвигается новая эпоха, когда победа ни над кем уж невозможна, и искусство, дитя убийцы-победы, благополучно сдохнет, превратившись в то, во что оно уж и превратилось, – в некий продукт институций, обслуживающих арт-рынок? Вот и Венеция расцвела, после того как с помощью воинов Христовых Византию ограбила, пол-Константинополя перерезала, три четверти сожгла, и теперь венецианцы на пепелище чувствуют себя полноправными хозяевами, распоряжаются, чем и как хотят, потому что генуэзцы – главные соперники – в пролёте, а у дубинушек-крестоносцев ума – как у солдатиков Урфина Джюса.

И потекло…

Второе по противности в человечестве – то, что ценности духовные всё время принимают вид ценностей материальных, так что в конце концов духовное с материальным спутываются, как холёная домашняя сучка с грязным уличным кобелем. Я имею в виду то, что там, где Уолл-стрит, там и Метрополитен-музей ищи, а где Лондонский Сити, там и Лондонская Национальная галерея – кто кобель, кто сучка, пусть решает сам читатель. Когда грабят мир, то со времени римских триумфов самая жирная составляющая награбленного – духовность, предстающая в виде материализованном – в виде священных предметов. В 1204 году духовность в первую очередь провидели в маринованных конечностях, занимавших место Мане и ван Гогов. В Венецию со времени разграбления Константинополя хлынули потоком христианские реликвии, утащенные из византийских церквей: о странная магия святынь! Вот, например, святой Стефан раздал всё церковное имущество сирым и убогим, за что был побит камнями, а теперь его пальцем торгуют как вещью мирской, имеющей земную, вполне весомую, стоимость. Палец в золото монстранца оправляют, и обладание им престижно – тщеславие же одним из смертных грехов является – и весьма прибыльно. Религиозная спекуляция заодно и процветанию искусства способствует – надо ж кому-то монстранцы делать. Чего только на Риальто не появлялось – рынок реликвий был своего рода арт-рынком средневековья. Обратите внимание: Константинополь, благодаря императорам, был забит великим эллинским наследием, но венецианцы из всего выбрали только Коней Сан Марко – примитивному сознанию нравятся изображения животных. Не взяли ни одной знаменитой античной скульптуры, которых в Константинополе ещё сохранялась масса, зато святых останков притащили кучу. Вокруг Риальто всё время крутились слухи о новых святынях, доставляемых из византийский владений, а то и прямо из Иерусалима. Крутились и детективные истории, с приобретением мощей связанные, да и сами святыни частенько покупались-перекупались, потому что всё свою цену имеет. Вот, например, чудная история времени Четвёртого крестового похода о том, как венецианцы завладели частью мощей Святителя Николая. Она очень хорошо отражает глубокую религиозность венецианцев, в которой им часто отказывают; слухи о чудесах мощей Святителя растекались на Риальто и впоследствии были подробно и благолепно пересказаны многими католическими и ортодоксальными писателями.

Мост Риальто

Разграбив Константинополь, венецианцы занялись и другими частями империи. Вместе с крестоносцами ворвались они в город Миры Ликийские, большой и славный со времён язычества. Христианство в Миры принёс апостол Павел, заехавший в этот город по пути в Рим, и затем Миры, благодаря тому, что архиепископом в них был Николай Угодник, в ней же упокоившийся и похороненный, стала одним из центров христианства, потому что могила Николая Угодника, прозванного также Святителем и Чудотворцем, полнила чудесами весь крещёный мир, и поклониться ей приезжали как с востока, так и с запада. В базилику Святителя Николая венецианцы первым делом и направились, но нашли там только четырёх священников-стражей, её охраняющих. Венецианцы знали, что лет за десять до того барийцы, их соперники, с помощью вооружённого вымогательства вывезли большую часть мощей, но также знали: что-то и осталось. Священники-стражи указали на разбитую барийцами раку и общее запустение, но венецианцы не поверили. Они по камешку разобрали саму гробницу и, ничего не найдя, вскрыли пол церкви и всё расковыряли, попутно пытая стражей. Несчастные вопили и клялись, что они ничего не знают, но благочестие венецианцев не давало им успокоиться, они снова искали и снова пытали, стражники снова вопили, и так продолжалось несколько суток, пока католический священник, бывший с венецианцами, всё ж не попросил это прекратить. Стражей отпустили, и тут один из них, от избытка благодарности, указал на мощи священномученика Феодора и Николы Патарского, дяди Святителя Николая. С худой овцы хоть шерсти клок, подумали венецианцы, грузя добычу на корабли и готовясь отплыть восвояси, как вдруг один неугомонный венецианский воин, всё продолжавший искать и в церкви задержавшийся, уж собравшись уходить, напоследок пырнул мечом стенку церковного придела – просто так, со злости – и тут же учуял чудесный аромат, распространившейся по осквернённой и разорённой церкви. Венецианцы снова бросили якоря, с кораблей сошли и устроили уже всем жителям Мир Ликийских допрос с пристрастием. Жители повопили и «вспомнили» о некоем помещении рядом с базиликой, где Святитель Николай устраивал особые службы. Ранее венецианцы на эту невзрачную постройку внимания не обращали, но теперь устремились туда и обнаружили небольшое здание в одну комнату с фреской, изображавшей Святителя Николая. Божественный аромат и икона подсказали венецианцам, что ещё не всё потеряно, они вернулись в церковь, отбросили уже разбитые плиты алтаря и начали копать в земле под плитами. Труд их не был напрасен, потому что под слоем земли они обнаружили другой пол, разбили и его и наконец наткнулись на греческую надпись: «Здесь почивает великий епископ Николай, славный своими чудесами на земле и на море» и обнаружили некий слиток из олова и каменной массы, внутри которого святые мощи и находились – так после благочестивого грабежа барийцев епископ Мир Ликийских упаковал то, что было Мирам оставлено. О счастье! Благоухание усилилось прямо до невыносимости, и здесь же произошло первое чудо при мощах святого Николая – пальмовая ветвь, привезенная Святителем из Иерусалима и положенная с ним во гробе (откуда она взялась? ума не приложу, но хронист утверждает, а все купцы Риальто прямо божатся, что так оно и было), дала побеги. Ветвь венецианцы тоже прихватили и, обрадованные чудом, позволившим им обрести желанное, даже всучили местному епископу сто монет в качестве компенсации за тот урон, что был нанесён церкви во время поисков – в чём в чём, а в щедрости и честности венецианцам не откажешь.

И как после этого можно не ненавидеть человечество?

Меня больше всего возмущает благоухание – вот скажите мне, зачем святому приспичило благоухать напоследок, когда венецианцы вроде как и успокоились? Вот что это за беспринципность? Ведь невиннейших служителей мучают, грабят ни в чём не повинный город, обездоливают его жителей, а святой, когда уж вроде всё закончилось, мирийцы могут вздохнуть спокойно и после отправки венецианских кораблей пойти и от чего-нибудь излечиться около его останков, принадлежащих городу по праву, всё ж таки кокетливо указывает: «а вот он, я», причём ещё и продолжает какие-то прятки. Предположим, что со свойственной святости мудростью Николай Святитель понимал, что в силу исторического развития Ликия рано или поздно станет мусульманской, Миры Ликийские в турецкий Демре превратятся, и поэтому решил таким способом эмигрировать на Запад. Тогда зачем так долго всех водить за нос и людей мучить, нельзя было сразу заблагоухать?

Увы, реликвии, сколь бы они ни были чудотворны, сколь бы ни исцеляли, слезо– и кровоточили, летали по воздуху, избавляли от яда и от демонов – во всех этих способностях реликвий я, кстати, нисколько не сомневаюсь, – всё же дело сугубо мирское. Венеция в результате византийский аферы оказалась обладательницей внушительной коллекцией христианских реликвий, второй по обширности и ценности после Рима в Европе и, кажется (встаёт вопрос об Иерусалиме), второй в мире, – говорить о безразличии венецианцев к религии по крайней мере странно. Сейчас даже РПЦ выпускает путеводители по венецианским ортодоксальным святыням, и православный туризм в Венецию набирает силу, хотя с Бари пока Венеция соперничать не может, потому что очень немногие знают, что малые кости Николай Святителя хранятся в аббатстве Сан Николó, abbazia di San Nicolò, что на Лидо, также называемом Сан Николетто, San Nicoletto, аббатством Святого Колечки. Специальная недавняя экспертиза установила факт их подлинности на основании того, что кости Бари и Лидо принадлежат одному и тому же скелету. Факт заполненности Венеции святыми мощами – а заполнялась Венеция ими именно в XII–XIII веках, во время своего динамичного становления, – свидетельствует об амбициях республики, открыто с Римом соперничающей. Отсюда и Patriarca di Grado, чья должность была в конце концов переделана в Patriarca di Venezia в 1451 году специальной буллой папы Николая V, в результате чего венецианский патриарх стал одним из пяти патриархов в католической иерархии. Остальные четыре – это сам папа, который помимо того, что он глава всей католической церкви, ещё также патриарх епископства (диоцеза) Римского, а также патриарх Лиссабона, патриарх Восточной Индии с резиденцией в Гоа и патриарх Иерусалима. Теперь в связи с этим вспомните о прозвище, данном Скуола Гранде ди Сан Рокко, «венецианская Систина», и станет ясно, сколь большой смысл вкладывается в это, кажущееся чисто искусствоведческим и подразумевающим только взаимоотношения Микеланджело и Тинторетто, определение. Заодно обратите внимание, как Венеция, использовавшая Константинополь в своём соперничестве с Римом, вплетается в интригу Рим – Константинополь – Москва, изо всех сил стараясь встрять между Римом Вторым и Римом Третьим – вот и ещё одна причина, объясняющая столь ясно чувствуемую, но неясно формулируемую связь венецианской религиозности с русской ортодоксальностью.

Новости о привезённых святынях, об успехах венецианцев в Византии и новых церковных назначениях кружились вокруг рынка Риальто, ставшего главным венецианским рынком в конце XI века, и:

Now, what news on the Rialto?

Ну, что нового на Риальто?

Кипрская проблема. О ней бурно заговорили в Риальто в XIV веке. О венецианский кипрский миф! Действие о мавре, венецианское донельзя, разворачивается не в Венеции, а на Кипре. Это мало кто замечает – практически все режиссёры действия постановок «Отелло» переносят в Венецию. В Венеции существует и Каза ди Дездемона, Casa di Desdemona, Дом Дездемоны, – так называется прелестный – иначе и не скажешь – небольшой дворец на Канале Гранде, Ка’ Контарини Фазан, Ca’ Contarini Fasan, который легенда связала с шекспировской пьесой на тех же основаниях, что и балкон в Вероне – с Джульеттой. То есть Каза ди Дездемона – вымысел и фикция, но многие думают, что Дездемона здесь родилась и была удавлена.

Кипр принадлежал Венеции не так уж и долго, менее ста лет, с 1489 по 1571 год, но он был самой большой и самой важной заморской колонией Венеции, своего рода венецианской Индией. Исторически должность Отелло в Венеции соответствует британской должности генерал-губернатора Индии – Шекспир, кстати, написал «Отелло», когда Кипр уже не был венецианским. Венецианцы пили кровь из своей колонии, как британцы из Индии, вплоть до потери острова, но, как британцы в Индии, официально владевшие ею чуть ли не ровно столько же, сколько Венеция Кипром, меньше ста лет, венецианцы появились на Кипре гораздо раньше. Перед установлением прямого контроля они, как британская Ост-Индская компания Индию, опутали Кипр сетью торговых и промышленных предприятий.

А что Кипр? На землю Кипра, как вы знаете, Афродита из пены вышла, и выбрала она эту курортно-офшорную зону не просто так, а потому что роскошь и изнеженность любила. Кипр же со времён Древней Греции своими роскошью и изнеженностью славился, упоминаниями кипрского вина, самого что ни на есть эксклюзивного продукта, кишит литература и античная, и ренессансная. Так было и во времена византийцев, и арабов, и крестоносцев, которым Кипр, купленный Ги де Лузиньяном, королём Иерусалимским, у рыцарей-тамплиеров, принадлежал с 1192 года. Турки, отняв Кипр у венецианцев в конце XVI века, привели остров в полную негодность, от которой он только последнее время (и то лишь в греческой своей части) начал избавляться. Упоминания о кипрском вине исчезли, как и само вино, – но при рыцарях Кипр всё ещё был столь же манящ и многообещающ, прямо как Индия.

Кипр был венецианской мечтой, и хотя при рыцарях венецианцам многое позволялось, всё ж иметь и арендовать – две разные вещи. Да ещё всё время приходилось терпеть острую конкуренцию, от генуэзцев, например, и всё время переплачивать взятки бесчисленным авантюристам, слетавшимся на Кипр со всех концов католического мира. Ведь Кипр, как и Родос, стал центром международного крестоносного движения, а оно состояло из младших отпрысков бедных, но благородных фамилий – публика самая отчаянная, непостоянная и алчная.

Где-то около 1369 года кипрская проблема обострилась на Риальто так, как обострилась она на Уолл-стрит и в Лондонском Сити в 2013-м. Я уже упоминал об обломке Креста Господня, принадлежавшем Скуоле Гранде ди Сан Джованни Эванжделиста. Преподнесён он был Скуоле в 1369 году Филиппом де Мезьером, ярким типом времён позднего рыцарства и времён пламенеющей готики, le gothique flamboyant. Родился Филипп в Пикардии, в семье бедной и благородной, и начал карьеру д’Артаньяна при миланском дворе Висконти, но вскоре отправился на Восток – деятельность крестоносца для молодого человека с амбициями, но без состояния, казалась самой перспективной. Для рыцаря он был образован просто блестяще, о чём мы можем судить по многочисленным, написанным им по-латыни литературным произведениям, и во время своих восточных приключений оказался занесённым на Кипр, где подружился с Пьером де Лузиньяном, сыном короля Кипра Гуго IV и праправнуком Ги де Лузиньяна. Гуго, с сыном всё время скандаливший, Филиппа де Мезьера с Кипра выжил. После смерти старого короля и воцарения Пьера под именем Петра I Кипрского, Гуго на остров вернулся и стал канцлером своего друга. Пётр I развил активнейшую деятельность по борьбе с сельджуками, и, будучи латинянином, старался для этой борьбы сплотить христианство восточное и западное – то есть латинян, христиан пришлых, с автохтонными христианами Малой Азии и Ближнего Востока, которых было множество. В борьбе с малоазийскими турками Лузиньян столь преуспел, что Армения, тогда ещё не та маленькая горная страна, какой она теперь стала, а огромная территория, простирающаяся от Кавказа до Средиземного моря и заселённая сторонниками независимой Апостольской церкви Армении, в большей степени склонными сотрудничать с католиками, чем ортодоксы, смотрела на него как на свою надежду, прямо как на Витязя в тигровой шкуре. В конце концов Пьера де Лузиньяна провозгласили королём Армении, и к тому же Лузиньяны, в своё время ставшие королями Иерусалимскими, теперь, после утраты христианами Божественного Града, номинально продолжали ими считаться – в соборе Фамагусты Пьер был коронован ещё и как король Иерусалима.

Тут и начинается история в стиле flamboyant. Кипрский король был столь активен и популярен, что венецианцы стали воспринимать его как соперника, а не как союзника – венецианцы стремились Кипр контролировать, и появление в Восточном Средиземноморье сильного христианского государства им было вовсе не нужно, не для того они Византию разрушали. Лузиньян к тому же носился с идеей возвращения Иерусалима, и всё это – рыцари острова Родос, чуть ли не лучшие солдаты того времени, очень преданные Лузиньяну, армяне, Лузиньяна обожающие, кипрская ватага, Лузиньяном отобранная и состоящая из разных д’артаньянов, рыцарей бедных и дон кихотов, сбежавшихся на Кипр, представляло внушительную силу. К тому же – покровительство авиньонского папства, благоволящего к французу Лузиньяну. Такой бэкграунд делал его планы по овладению Иерусалимом убедительными, что грозило кардинальными переменами всей восточносредиземноморской ситуации. Венеции нравиться это не могло, потому что справиться с королевством Лузиньяна так, как она справлялась с Латинской империей, уже не представлялось возможным – Пьер де Лузиньян был намного приличнее Бонифация Монферратского, да и побашковитей, а значит – самостоятельнее. У него ещё и Филипп де Мезьер имелся, который, кстати, в Венеции часто бывал, стараясь с республикой наладить отношения и добиться от неё поддержки планов Лузиньяна. Дар куска Креста Господня очень влиятельной Скуола Гранде ди Сан Джованни Эванджелиста был одной из попыток воздействия на общественное мнение Венеции.