Текст книги "Особенно Ломбардия. Образы Италии XXI"

Автор книги: Аркадий Ипполитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Резной диптих медиоланского мастера конца IV века, замечательный памятник древнеримского христианства, свидетельствует о великих событиях, в которых Стилихон играл главную роль. Диптих создан во время все растущего влияния Стилихона, и от изображения этого семейства веет основательностью и уверенностью. Чем-то диптих напоминает дагерротипы начала XIX века: похоже, что Стилихон и его семья специально приоделись, чтобы позировать, и лица и позы, несколько скованные, полны торжественной серьезности. Члены семейства представляют свое положение, а не индивидуальность, – это всегда чувствуется также и в первых фотографиях, дагерротипах, на которых положение человека важнее, чем он сам, и это придает ранним фотографиям оттенок легкой наивности, роднящей их с портретными примитивами, – но мастер, портретировавший семейство, не только не примитивен, но искушен и талантлив, и иератичная застылость кажется не помехой, а осознано выбранным приемом: условность приема никак не помешала автору создать образ Стилихона, но даже и помогла. На этом портрете – назову диптих именно так – мы видим умного современника «Исповеди» Августина Блаженного, времени великого перелома; перед нами варвар, адаптированный римской культурой, – известно, что Стилихон в совершенстве владел главными языками империи, греческим и латынью, а также знал варварские наречия – ставший христианином, прекрасно понимающий, что Рим намного выше его родного варварства, но и осознающий, что без варварства Рим больше существовать не может.

Стилихон – типичный князь Салина из романа Джузеппе ди Лампедузы «Леопард». Волевой и хитроумный, он и командовать войсками умеет, и уверенно лавирует среди придворных интриг; из уст Стилихона не раз, наверное, звучала фраза обаятельного князя Салины (в фильме «Леопард» Лукино Висконти его играет Берт Ланкастер): «Перемены нужны для того, чтобы все осталось как прежде». Фраза эта стала девизом многих умных людей, и образованный вандал не раз, наверное, ее повторял; даже если Стилихон и вел с императором нечестную игру, возведение его сына на престол, быть может, спасло бы империю, и не было бы разграбления Рима Аларихом, и вся история Европы была бы другой, менее безжалостной. Может быть, и Великая Октябрьская социалистическая революция выглядела бы как-то иначе, менее людоедски.

Если бы да кабы, то бабушка бы дедушкой была; Стилихона, этого Сергея Юльевича Витте поздней Римской империи, удавили в темнице, так что сохранить все, как прежде, не удалось, и варвары, хотя впоследствии и слились с империей, как это Стилихон задумывал, прежде раскатали ее по камушку. Сокровища, составляющие славу Монцы и со всех сторон обступающие диптих Флавия Стилихона, как раз и принадлежат ко времени слияния варварского сознания с римской цивилизацией, но только задержанного катастрофой Падения Рима на полтора-два века. Стилихон хотел, чтобы империя впитала в себя германцев, превратив их в подобных ему цивилизованных «новых римлян», которые империю бы и спасли.Слияние произошло, но не так, как он планировал, а ровно наоборот, гораздо более кроваво: варвары, сначала разрушив все, приспособили империю к своим нуждам и своим вкусам. Цивилизация не исчезла, а варваризировалась; получилась «варваризированная цивилизация», и именно с ней, с разрушенной античностью, управляемой подчинившими ее себе дикарями, Йохан Хейзинга в 30-е годы сравнивал современность. О варваризированной цивилизации и рассказывают нам сокровища, окружающие диптих Стилихона, памятник поздней античности. Короны, гребни и кресты носят имена лангобардских королей и королев, Теодолинды, Агилульфа и Беренгария, что звучат столь же дико и жестоко, как дика и жестока была жизнь вокруг них. Грубые золотые предметы, с большими кабошонами, с геммами, выковырянными из римских перстней, с упрощенным орнаментом; видно, что для владельцев размер и вес имели значение в первую очередь. Вокруг каждого предмета витают легенды, но больше всего среди них привлекает очень курьезная вещь, большая Железная курица в центре зала, или, как она называется у итальянцев, «Наседка с цыплятами», Chioccia con Pulcini.

Chioccia con Pulcini и вправду большая металлическая курица, окруженная семью цыплятами и клюющая вместе с ними металлические же зернышки, рассыпанные по круглой плоской подставке, на которой она с цыплятами и закреплена. Сделана курица из серебра, когда-то позолоченного, но теперь совсем почерневшего; у наседки и цыплят глазки из рубинов и сапфиров, выглядят они весьма натуралистично и очень похожи на богородскую игрушку, имея вид простой и глуповатый, всем курицам свойственный. Традиционно «Наседка с цыплятами» связывается с именем королевы Теодолинды, и считается, что это шедевр ломбардских золотых дел мастеров, относящийся примерно к V–VI векам: вроде как курица была найдена в гробнице королевы во время перезахоронения, хотя никаких прямых подтверждений этому нет. Предназначение курицы неясно: известны серебряные львы, змеи, агнцы и павлины, украшавшие королевские залы, но при чем тут курица? Неприхотливый сюжет для садовой керамики, и специалисты по Средневековью, серебряной курицей озадаченные, наделяли ее всяческой символикой: то это символ христианской церкви, борющейся с арианами, то королевства Ломбардии, объединяющего различные провинции, то самой Теодолинды, так как Теодолинда родом из Мюнхена, а там курица – баварский феникс и олицетворяет вечное возрождение жизни. Желание быть изображенной в виде курицы для королевы несколько необычно, но, как бы то ни было, Теодолинда с Железной курицей срослась: ее курица красуется на портале собора, и в Монце все связано с Теодолиндой, а следовательно, и с курицей.

У меня этот лангобардский шедевр вызывает две ассоциации, связанные с детством: с эрмитажными часами «Павлин» и сказкой Антония Погорельского «Черная курица, или Подземные жители». Часы «Павлин», нелепейшее нагромождение позолоченной меди, очень хорошо характеризуют русский вкус, сходный со вкусом лангобардов VI века. Часы изготовлены мастером Джеймсом Коксом, специализировавшимся на ювелирных чудесах, охотно раскупавшихся ценителями, любящими все красивое; одним из главных покупателей был турецкий султан. «Павлин» был куплен князем Г.А. Потемкиным-Таврическим, типичнейшим «новым русским», в 1780 году; мне творения Джеймса Кокса очень напоминают о современном лондонском мастере Дэмиане Херсте, также любимом турецким султаном и галереей «Триумф». Теперь часы «Павлин» стали заставкой на отечественном ТВ-канале «Россия К», прежде называвшемся каналом «Культура», очень точно характеризуя взаимоотношения телевизора с этой самой культурой: дорогие телезрители, вы спрашиваете, что такое культура? – отвечаем: культура – это механический павлин, жирная золоченая курица. Время от времени птица хвост распускает, по специальному заказу. Ответ правильный, лучше не придумаешь. Вот и Железная курица в Монце для лангобардов была олицетворением культуры, их телевизионной заставкой.

В сказке Погорельского, с детства не менее любимой, чем часы «Павлин», курица становится героиней романтической истории, – что само по себе странно, так как нет менее романтичной птицы, чем курица, – приобретая совсем уже курицам несвойственный душок легкой перверсии, ибо курица в сказке на самом деле мужчина и ее-его должны зарезать, так как он-она яйца не несет. Черную курицу спасает от смерти мальчик Алеша, а она-он оказывается советником короля волшебного народа лилипутов; затем курица-советник знакомит Алешу со своим народом и, когда впервые ведет Алешу к королю, вступает в битву с двумя рыцарями, преграждающими вход: «Чернушка подняла хохол, распустила крылья и вдруг сделалась большая-большая, выше рыцарей, и начала с ними сражаться! Рыцари сильно на нее наступали, а она защищалась крыльями и носом», – в детстве эта сцена так четко вставала перед моими глазами, что намертво врезалась в память. Этот образ, огромная курица, бьющаяся с рыцарями, тут же и возник при взгляде на курицу Теодолинды, и обе ассоциации, золоченый павлин, знатный продукт английского кича, и отважная черная курица сентиментальной романтической повести слились с Железной курицей Монцы, очень облагораживая и курицу, и тесно с ней связанную королеву Теодолинду.

Королева Теодолинда, сражающаяся с рыцарями, гигантская курица, – выразительный образ, преисполненный великолепия воистину варварского. Вещи, связанные с именем этой женщины, выставленные здесь же, этому образу соответствуют: огромный серебряный гребень с частыми острыми костяными зубьями, серебряная прялка, похожая на палицу, золотая обложка для Евангелия, несколько напоминающая о тех альбомах, что делают наши модные дизайнеры для правителей бывших азиатских республик СССР, – такими прялками и обложками только рыцарям головы пробивать. В острое противоречие с величественностью варварских сокровищ, напоминающих о вкусе и быте нибелунговских великанш, о Брунгильде и Кримхильде, – от них отличается лишь Железная корона, но ее малые размеры говорят на самом деле не о размерах головы Теодолинды, а о том, что корона-реликвия была лишь частью венца и не натягивалась на голову, как то наивно изобразил Бозио в портрете Наполеона, – вступают росписи капеллы Теодолинды, той самой капеллы, где и стоит сейф-ларец с Железной короной. Росписи исполнены в середине XV века братьями Дзаваттари и мастерами их круга и рассказывают нам о жизни королевы.Эти росписи – блестящий образчик lo stile visconteo – были заказаны последним герцогом из этого семейства, Филиппо Мария Висконти, и они, хотя не слишком широко известны даже в искусствоведческой литературе, не говоря уже о широкой публике, замечательны. Росписи близки к фрескам «Истории Гризельды» из Роккабьянки в коллекции Кастелло Сфорцеско, но стиль их более столичен и более рафинирован. «История Теодолинды» братьев Дзаваттари – это миланская версия «Истории святой Урсулы» Витторе Карпаччо, автора венецианского цикла, ставшего чуть ли не главным хитом живописи кватроченто. Особая привлекательность картин Карпаччо в том, что в них жизнь замученной нехристями-гуннами британской принцессы IV века превращена в своеобразную fashion story, модную историю, полную изысканных костюмов, путешествий и приемов и о современной Карпаччо Венеции рассказывающую гораздо больше, чем о жизни святой. Росписи в Монце также превращают жизнь лангобардской королевы в пример миланского вкуса и элегантности. В свое время гламурные прихожане собора, придворные Висконти и Сфорца, рассматривали эти росписи так, как сейчас пролистывают их потомки итальянский Vogue, с тем же увлечением, – у братьев Дзаваттари вкуса не меньше, чем у современных фотографов, – и Теодолинда братьев Дзаваттари, хрупкая, белокурая и румяная, была таким же объектом восхищения и подражания, как Наоми Кэмпбелл или Линда Эванджелиста. Готическая капелла Теодолинды, снизу доверху покрытая фресками со сценами приключений королевы, – чуть ли не лучший из дошедших до нас памятник ломбардской живописи lo stile visconteo, и история, фресками рассказанная, столь же замечательна, как и изображение.

Аутари, король лангобардов, решил жениться и, наслышавшись о красоте Теодолинды, дочери герцога Баварского, захотел именно ее и только ее. Подойдя к этому делу серьезно, он решил все же предварительно на Теодолинду посмотреть и, совсем как принц из «Золушки» Россини, выдав себя за обыкновенного придворного, отправился в Баварию вместе с посольством. Невеста ему понравилась не только как дочь герцога, но и вообще показалась очень соблазнительной, поэтому Аутари, приняв от принцессы кубок с вином, пожал ей мизинец; поступок дерзостный, но Теодолиндой прощенный, так как стыдливость – а она уже была нареченной короля, ей незнакомого, – боролась в ней с приязнью, возникшей в сердце, так что при виде этого наглеца она вспыхивала и млела. Аутари, увидев, что она любит его не потому, что он король, а потому, что любит, – прямо как Золушка принца – поведением невесты не возмутился (а мог бы), но обрадовался, женился на Теодолинде и прожил с ней счастливо год; через год Аутари неожиданно умер, причем некоторые летописцы предполагают, что от яда, неизвестно кем подсыпанного. Произошло это в 590 году, сколько лет было Теодолинде, неизвестно, но, наверное, была молода.

Родить она не успела, поэтому потребовала от своих советников нового мужа, чтобы и самой не мучиться, и чтобы государству польза была. Народ Теодолинду любил, советники пошептались, ее права на престол утвердили и даже разрешили ей самой мужа выбрать – выбрала она Агилульфа, герцога Туринского. От Агилульфа родила сына Адолоальда и дочь Гундепергу: Адолоальд и стал королем после смерти Агилульфа. Сына, умершего в 626-м, Теодолинда пережила на год и еще порегентствовала при дочери Гундеперге, выданной замуж за другого герцога Туринского, Ариоальда. При всех мужьях и детях фактически правила она, семью держала в кулаке, таких королев в Италии больше не было, но знаменита стала тем, что, будучи ревностной католичкой, дружила и находилась в переписке – то есть была грамотна, что для королевы VII века уже подвиг, – с папой Григорием I Великим. Лангобарды были арианами, то есть считали Иисуса творением Бога, а не его сущностью и, с точки зрения папы, были опаснейшими еретиками. Теодолинда обратила в католичество своего мужа Агилульфа, а вместе с ним и всю Ломбардию, так что Святой гвоздь, ей папой подаренный, имел особое значение. За успехи в распространении католичества впоследствии была канонизирована, но святой ее называют почему-то редко.

Древние святыни и драгоценности лангобардов наделяют Монцу особой мифологией среди всех итальянских городов: в звучании самого имени Монца появилось нечто вагнеровское. Над городом царит крутая женщина Теодолинда, настоящая Железная курица, и тяжелые, варварские имена ее семейства: Агилульф, Адолоальд, Ариоальд и Гундеперга, прямо перечень действующих лиц «Кольца Нибелунгов», – я специально ими забиваю голову читателя, воспринимая их перечисление как звуковую поэзию, а не как историческую справку, – они звенят, как металлические зерна, склевываемые металлическим клювом, или как чтение вагнеровского либретто. Но вагнеризмами переполнена только сокровищница собора, а в самом городе ничего от лангобардов не осталось, и на декорации к Вагнеру он нисколько не похож. Наоборот, город очень легкий, как легок его готический собор, построенный в XIV веке, с фасадом, выложенным мрамором, образующим рисунок из полос белого и блекло-синего цвета. Фасад отделан каменной резьбой и элегантен, как застиранная матросская блуза с кружевными вставками. Прямо Жан Поль Готье какой-то.

Готику фасада – фальшивящую, в отличие от миланского Дуомо, совсем чуть-чуть, отдельными башенками и колонками, добавленными историзмом, но все же фальшивящую – очень красит черная бронзовая статуя Иоанна Крестителя времени кватроченто, поставленная прямо перед готическим окном-розой, лучшим, наверное, готическим окном во всей Ломбардии. Соборная площадь, небольшая, с памятником тому же Иоанну, простым, но тонким (сдвоенные розоватые колоны, увенчанные черным бронзовым крестом), очень хороша, хороша и площадь рядом, с Аренгарио, как в Монце называется здание старой ратуши, хотя обычно итальянцы зовут ратушу палаццо Комунале или Бролетто. Аренгарио – символ самостоятельности средневековой Монцы – тоже готический, уже совсем без всякой фальши, и площадь перед ним очень живописна; хороша и модерновая кондитерская напротив, хороши и пирожные в ней, и Монца – чудо, изгибаются мосты через речку Ламбро в парке Монцы, и сам парк хорош, и весь город, и в городе, Теодолиндой основанном, королева предстает не той нибелунгшей из сокровищницы Дуомо с большим железным гвоздем на голове, с серебряной прялкой-палицей в одной руке и огромным гребнем, которым бы только лошадиные гривы расчесывать, в другой, этакой Черной курицей, сражающейся с рыцарями, но изящной белокурой топ-моделью lo stile visconteo, какой она изображена на фресках братьев Дзаваттари. Легенда рассказывает, что ей во сне явилась голубка, прощебетавшая два каких-то звука, сложившихся в слово «Монца», что Теодолиндой было воспринято как указ свыше основать город в этой местности, – в самом городе Монца есть что-то от голубиного воркования. Королева перенесла туда, в Монцу, свою резиденцию, и город расцвел.Со смертью Теодолинды закончился так называемый «период Монцы» королевства лангобардов, но культ Теодолинды заново был оживлен семейством Висконти – им это надо было по политическим причинам, чтобы Монцу Милану противопоставить. Милан уж больно был богат и горд, герцоги чувствовали себя в нем не слишком уютно, особенно поначалу, когда все помнили, что семейство Висконти когда-то было вассалами миланского архиепископа. Это не могло герцогов не раздражать, и, так как в Монце собор всегда имел независимый статус и Милану не подчинялся, Висконти учредили новый культ и инспирировали перезахоронение королевы (тогда и была, как считается, найдена в ее гробу железная курица с цыплятами) в роскошном мраморном саркофаге, до сих пор стоящем в капелле Теодолинды.

Одна из самых обаятельных, хотя и не из самых известных новелл в «Декамероне» Боккаччо рассказывает, как «некий конюх овладел женой короля Агилульфа; король догадывается и, разыскав конюха, отрезает у него прядь волос; конюх отрезает пряди у других конюхов и только благодаря этому выпутывается». Королева, по неведению отдавшаяся конюху, – королева Теодолинда. В «Декамероне», где полно женоненавистнических новелл, повествующих об убийствах братьями сестер и мужьями жен из ревности, эта производит впечатление разумное и успокаивающее. Конюх, влюбленный в Теодолинду, думает-гадает, как к ней приблизиться, и, заметив время, когда король посещает покои королевы, в полной тьме пробирается к ней, выдав себя за короля. Насладившись, конюх исчезает, а король «встал и прошел в покой королевы, чем поверг ее в немалое изумление, и, когда он уже лег в постель и приветливо поздоровался с ней, она, воодушевленная его приветливостью, обратилась к нему с такими словами: “О, это что-то новое, государь! Вы же только что ушли от меня, усладившись мною сверх всякой меры, и так скоро вернулись? Поберегите себя!”

Послушав такие речи, король тот же час догадался, что королеву обмануло сходство поведения и наружности, однако ж, видя, что ни королева, ни кто-либо другой этого не заметили, он, будучи человеком благоразумным, решился повести дело так, чтобы она пребывала в заблуждении. Многие глупцы на его месте так бы не поступили – они бы сказали: “А я не приходил. Кто здесь был? Как было дело? Кто он таков?” Из сего воспоследовали бы всякие неприятности, он только напрасно огорчил бы королеву и возбудил бы в ней желание вновь испытать то, что она уже изведала».

Агилульф ограничился лишь тем, что заметил: «Неужто ты не относишь меня к числу мужчин, которые способны побывать и вернуться?»

Теодолинда ему на это ответила так: «Разумеется, отношу, государь, а все-таки поберегите свое здоровье».

А король ей: «На сей раз я послушаюсь твоего совета – не стану докучать тебе и удалюсь».

Удалившись, он без труда определил среди спящих слуг того, кто был у королевы, – по его дыханию – и, чтоб отметить нахала и потом наказать его, отрезал прядь его волос. Конюх был сообразительный, сразу проснулся, встал и отрезал пряди у всех остальных; утром король, собрав всех вместе и оглядев, сообразил, что без шумного расследования теперь ничего не выяснишь, поэтому просто «…молвил: “Кто это сделал, тот пусть никогда больше этого не делает. Ступайте с богом!”

Другой на его месте велел бы пытать их, истязать, велел бы учинить сыск и допрос и в конце концов раскрыл бы то, что каждому человеку надлежит скрывать. Обнаружив преступника, король воздал бы ему полной мерой, но и себя покрыл бы несмываемым позором и запятнал бы честь своей жены. Те, кто слышал слова короля, дались диву и долго еще потом думали-гадали, что король хотел этим сказать, но никто ничего не понял, за исключением одного, к которому слова эти и относились. А он был человек неглупый и ни разу при жизни короля не проговорился и никогда больше в такого рода делах не шел на риск».

Боккаччо, рассказывая об истории, случившейся в Монце, заново переписывает портрет Черной курицы Теодолинды, наделяя средневековую королеву характером Екатерины II. Уже традиционная легенда ясно намекает на то, что Теодолинда сама себе мужей выбирала, а потом ими и верховодила, а о ее большой внутренней свободе говорит то, что она, еще будучи баварской принцессой, запросто давала жать мизинец первому же ей понравившемуся молодому человеку. Если уж мизинец дала пожать, то столь ли уж глуповато наивна она была в ночном приключении? Ведь Боккаччо подробно описывает, как конюх долго млел, подавая своей госпоже стремя, и, наверное, много чего жал – а в этом Теодолинда поднаторела, – и лишь много времени спустя он решился на свою проделку. В темноте же молодой конюх несравнимо лучше, чем старый король, Теодолинда не могла это не почувствовать – не лежала же она колодой. Она весьма остроумно отсылает Агилульфа, проявившего редкую для средневекового мужа разумность, – видно, знал, что, подними он скандал, ничем хорошим это не кончится, могут и обратно в Турин услать, бывший в конце VI века нашей эры совсем заштатной деревенькой, – и диалог короля и королевы неоспоримо свидетельствует о том, что королева прекрасно разумела, что делала. Возможно, именно из-за этой истории святость Теодолинды не слишком акцентируется.Образ очень разумной феминистки, набросанный Боккаччо, к вагнеровским звукам добавляет еще одну мелодию, так что забывается, что все эти Агилульфы, Адолоальды и Ариоальды были нечесаными бородачами; фигуры диких лангобардов заменяются разноцветными фигурками белокурых пажей и придворных на фресках Дзаваттари, и вокруг Теодолинды, топ-модели lo stile visconteo, вьются изящные силуэты на тисненном орнаментом золотом фоне, выкладывая завораживающий пасьянс на стенах капеллы Железной короны, и, сойдя со стен, рассыпавшись по всей Монце, галантная свита королевы прохаживается в парке, шуршит шлейфами по мостовым и, свесившись через перила на мостиках через речку Ламбро, улыбается своим отражениям. Готические своды собора мерцают синевой, как готическим сводам и положено, – правда, стены собора были заново расписаны в XVI веке, во время Карло Борромео, лишившего Монцу статуса церковной независимости от Милана. Несмотря на то что росписи поздние и не слишком талантливы, они очень приличны, ненавязчиво вторят блеклой синеве фасада. Роспись капеллы прямо напротив капеллы Теодолинды представляет собой огромное Древо Иессея, то есть родословную Иисуса, так как Иессей был внуком Воза и Руфи и прародителем Господа Нашего по материнской линии. Иконография Древа Иессея очень интересна, это настоящее генеалогическое дерево, вырастающее из чресл прародителя, всегда изображенного спящим, густо увешанное библейскими героями. Дерево собора в Монце заслуживает внимания особенно, так как это одна из самых больших дошедших до нас работ Арчимбольдо, сделанная им до того, как он отправился в Прагу рисовать свои овощи и фрукты. Дерево эффектно, но не более того, и самое лучшее на нем – это огромные лимоны, которые у Арчимбольдо очень хорошо получились и которые гораздо более выразительны и индивидуальны, чем предки Иисуса. Странность явления лимонного дерева в качестве Древа Иессея объясняется тем, что североитальянские художники библейский кедр, cedro, никогда не видели и принимали его за цитрон, особый сорт цитрусовых, называемый тоже cedro, с продолговатыми желтыми плодами, похожими на лимон, с необычайно толстой кожурой. Кожура-то удалась Арчимбольдо на славу, желтая, жесткая, складчатая: в синеве его лимоны смотрятся столь же эффектно, как обои либерти.

Теодолинда сделала Монцу своей резиденцией, и сначала замок, ею построенный, был предназначен только для летнего отдыха. После того как со смертью Теодолинды «период Монцы» закончился, живописные окрестности города превратились для миланских аристократов в любимое место загородного отдыха, так что они понастроили вокруг Монцы множество вилл, заполнивших всю область. Чуть ли не со времен Средневековья провинция Брианца, столицей которой Монца и является, стала своего рода дачным районом. Увенчано это было строительством Виллы Реале, начатого австрийской императрицей Марией Терезией в 1777 году, а законченного в начале XIX века, так что и Наполеон над Виллой Реале поработал. Снаружи это огромное неоклассическое здание архитектора Джузеппе Пьермарини, спроектировавшего также и театр Ла Скала, несколько скучновато, но внутри – роскошно, с изысканными интерьерами неоклассики и ампира: залом Психеи, Театрино, Ротондой. Интерьеры несколько подпорчены вкусом XIX века, вкусом Савойской династии, сменившей Габсбургов, но главный недостаток дворца все же не историзм, а то, что он открыт для посещения только по воскресеньям. Роскошен и огромный английский парк вокруг виллы, разбитый уже при Наполеоне, в 1806–1808 годах, что делает Виллу Реале не менее знатным памятником неоклассики, чем наш Павловск; увы нам, Вилла Реале сохранилась гораздо лучше Павловска, ее никто не разрушал.

Строительство Виллы Реале закрепило за Монцей и за провинцией Брианца репутацию самой фешенебельной дачной местности самого богатого района Италии: недвижимость в Брианце чуть ли не самая дорогая на всем полуострове. Иметь дом в Монце – значит иметь статус. Вилла, на которую едут герои фильма Антониони «Ночь», находится, конечно же, в Брианце, так что за Монцей, параллельно парку, тянутся бесконечные ряды вилл за высокими заборами, принадлежащих политикам и миллионерам: у семейства Берлускони, кажется, там тоже дом, – и в воздухе густо веет берлускониевщиной, роднящей Брианцу с нашей Рублевкой. Есть даже специальное выражение на миланском диалекте, perd bauscia, «давиться слюной», что обозначает человека, захлебывающегося своим самодовольством (и имеющего, конечно же, дом в Брианце). Про Берлускони и иже с ним часто говорят: quel li l’e un bauscia, – и это типичная манера поведения за заборами Брианцы, напоминающими мне о родине. Только климат лучше, ведь «наше северное лето, Карикатура южных зим», да и заборы ниже, поэтому вкус Брианцы со вкусом Рублевки хоть и схож, но соотносится примерно так же, как и погодные условия.Около здания оранжереи Виллы Реале разбит замечательный розарий, гордость Брианцы. Опять же таки напоминание о Павловске, о Розовом павильоне, чахлые розы вокруг которого соотносятся с итальянскими розами опять же таки, увы, по принципу нашего северного лета. Каждый год здесь устраивается конкурс новых сортов, после чего призеры попадают в розарий, так что он вроде как один из главных салонов, где встречаются самые знаменитые европейские розы. Кого там только нет: Prestige de Lyon, Tequila, Sommermorgen, Jazz, Mona Lisa, Time Past, Violon d’Ingres, Pink Flash, Nuit de Chine, Barock (Престиж Лиона, Текила, Летнее утро, Джаз, Мона Лиза, Ушедшее время, Скрипка Энгра, Розовая вспышка, Ночь Китая, Барокко), – многоязычные ароматы, русского, кажется, нет ни одного – и в специальном закутке, поэтично называющемся Секрет благоухания, Segreto del Profumo, цветет роза сорта Теодолинда, большая, белая и очень пахучая, прямо perd bauscia, очень во вкусе Брианцы и Рублевки.

Глава девятая Комо Последний день Муссолини

...

Дама с собачкой. – Города воды и города суши. – Сuckoo clock. – Фасад собора. – Бролетто. – Святые и их города. – Сант Аббондио. – Коллаж Мораццоне. – Пинакотека. – Антонио Сант’Элиа. – Памятник Павшим. – Храм Вольта. – Casa del Fascio и Asilo Sant’Elia. – Смерть Муссолини. – Забор

Курорт и скука. Внутреннее «ку» намертво рифмует курорт и скуку, как розы и морозы: «Читатель ждет уж рифмы розы; На, вот возьми ее скорей», – и эта рифма столь же банальна, сколь и истинна. Все курорты стараются быть похожими на Ниццу с большим или меньшим успехом, Ялта ли, Комо ли, или Майами, и все курорты похожи друг на друга, как приютские дети, как все счастливые семьи. Сойдя с платформы прямого поезда Милан – Комо и немного пройдя вперед, оказываешься на берегу знаменитого озера, и там – набережная с неизбежным променадом, городской сад, сквер; все описано в «Даме с собачкой», и курортная архитектура безлика, говорит только о комфорте, сытости и размеренности и ни о чем другом больше. Общее впечатление чеховской удручающей скуки. Заодно и Кузмин вспоминается, заметивший, что «чередованье милых развлечений бывает иногда скучнее службы», и в курортных радостях Комо – как, впрочем, во всех курортных радостях – есть что-то офисное. Без сомненья, появление дамы с собачкой на здешней набережной может, как это у Чехова и случилось, перерасти в целое событие, обсуждаемое во время ланча. Хотя: «Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: «Ах, как скучно! ах, пыль!» Подумаешь, что он из Гренады приехал!», – замечание Дмитрия Дмитрича Гурова совершенно справедливо. Дмитрий Дмитрич использовал его, чтобы с дамой с собачкой познакомиться, но и сегодня оно не утратило своей притягательности: отличный повод для знакомства на любом курорте. Набережная набережной, но панорама озера изумительна. Она прекрасна в любой сезон с высокими, но зелеными и мягкими от деревьев холмами и особым, комасским блеском водной глади озера, столь длинного, что оно кажется узким, с некоторым даже трудом впихнутым в изрезанные берега. Типичный кузминский «зеленый край за паром голубым», и виллы, разбросанные по холмам, кажутся такими желанными, «вставанье на заре, купанье, лень»… Виллы в основном модерн и модернизм, старинных не видно. Комо популярным курортом стал только в прошлом столетии, – Клуни недавно здесь виллу купил, это теперь Комо прославило – и тогда же старый город был отодвинут от озера, а берег оказался оккупирован модерновыми отелями. В России именно курорт модерна становится парадигмой курорта с неизбежными чеховскими мотивами (сталинский курорт – лишь развитие этой темы), так что я густо цитирую русскую литературу по поводу набережной Комо из-за того, что она производит впечатление воплощенной мечты заснеженных столиц о юге, море и курортной жизни, недаром в фильме Михалкова «Очи черные» завязка действия происходит именно на озерном модерновом итальянском курорте, подобном Комо. Я никогда не жил в Комо курортной жизнью, и, к сожалению, его курортная скука остается смутным объектом желаний, но и бог с ним. Зато отодвинутый от озера старый город Комо великолепен.