Текст книги "Догони свое время"

Автор книги: Аркадий Макаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В холодную погоду рыба гниёт не сразу. Да и с «душком» тоже – ничего! Тоже деликатес. А икорку можно выдоить из раздобревшей на берегу чёрной и толстой, как бревно, кеты.

Лосось – он и на берегу лосось.

Для «бича» Приморье – земля обетованная. Вот и кучкуются они в своеобразных коммунах, где всё общее, даже женщины – мечта классиков социального равенства.

В одну из таких коммун, по случайному стечению пространства и времени, попал мой школьный товарищ Валёк.

Бедовая голова!

12

– Стою я, значит, в уголочке, – чешет затылок мой гость, опорожнив очередную рюмку, – шатает и штормит всего. Нашарил в потёмках стеночку, опёрся рукой, а у меня после этого замка на яйцах, – как заклинило. Плотина! С испугу, наверное. Напрягся я во всю мочь, словно барку с мелководья сдёрнуть хочу. Никак! Круги в глазах красные поплыли! Потом хлынула всё-таки струя. В нос такой воздух шибанул, что из меня, в придачу, рукавом всю дрянь ещё вытошнило. Кто-то сзади по шее рубанул: «Что же ты, паразит, здесь гадишь! Мочиться тебе разрешили, так мочись, а харчами швыряться нехорошо. Ребята обидеться могут!» А я уже в своих испражнениях вожусь. После такого удара сзади хочу с четверенек подняться, а не могу, ноги дрожат, скользят, по жиже расползаются, как у телёнка мокрогубого, который только что пузырь материнский порвал. Но тот, кто стоял сзади, подхватил меня, как солому, и уронил на ворох тряпья какого-то, где я снова ушёл в полную отключку. – Валёк пожевал, пожевал сигарету, как пустышку, и выбросил в мусорное ведро, стоящее под мойкой. Было видно: сидит в нём какая-то заноза, которую ему никогда не вытащить, и заноза эта имеет одно свойство – постоянно впрыскивать в организм отраву неизвестного происхождения.

Из путаного застольного разговора я узнал, что бичи – ребята добрые, милостивые, в тоскливом одиночестве моего друга не оставили. Приютили, спасли от верного переохлаждения почек со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Бичи, как перелётные птицы перед сезонной миграцией, тоже сбиваются в стаи, втягивая в свою гущу ещё не определившихся одиночек.

Валёк попал в их среду как раз перед сезоном предзимних холодов.

Ватага вольноотпущенников от общества, уходя от неутомимых следопытов из органов милиции с их постоянными жэковскими подручными, меняя подвал за подвалом, как раз приискивала место для зимней спячки.

Комфортабельней распределительной камеры городского теплоснабжения придумать было ничего нельзя, и коммуна со дня на день намеревалась сменить обсиженный подвал портового пакгауза на более тёплое местечко.

«У птицы есть гнездо, у зверя есть нора…»

Вообще-то, «бич» – не бомж.

Это всё равно, если сравнивать галку и ворону: обличие вроде похожее, а суть разная…

Так и эти две категории людей: разница незаметная, но существенная. «Бомж» – это образ жизни, а «бич» – это философия.

Бомж – человек, потерявший в этом мире всё, что ему полагалось от рождения: дом, женщину, семью, работу. Он по природе своей безынициативен, вял и совершенно отрешён от цивилизации в скотском своём состоянии.

Бич же, наоборот, полон всяческих идей, позывов, в большинстве своём, фантастических.

От начитанности он склонен к обобщениям: зачем трудиться за мелочёвку в бесперспективной обрыдлой конторе, когда можно прожить и так, наслаждаясь неограниченной свободой и таким же неограниченным бездельем.

Бомжи водятся повсюду, где живут люди, а бичи – только в больших индустриальных центрах и портовых городах.

В провинциальном городишке бича не встретишь, ему там тесно. Пока его не тронули физическая и умственная деградация, свойственные бомжам, бич никогда не теряет надежды отыскать нетребовательную любвеобильную женщину и устроиться в этом мире. И, что самое удивительное, надежды эти зачастую оправдываются, и тогда бич превращается в приживалку, в альфонса безо всяких нравственных затруднений.

Нечто подобное произошло и с моим другом Валентином Тищенко, но это потом, а пока он лежит, как младенец, в своих испражнениях, слабый и беззащитный. Теперь его любой обидит.

Но какая это обида, если тебе засветили по морде, чтобы местный этикет соблюдал. Зачем харчи выбрасывать, они денег стоят? Нужду справляй, а блевать – не моги!

Вот и Валёк не обижается.

На что ему обижаться, если всё по правилам? Он только перевернулся на другой бок и мучительно застонал. Там, в голове, в черепной коробке, в самых глубинах мозга шевельнулась и ударила хвостом большая тяжёлая рыбина, и круги боли разбежались по всему телу.

«Во, попал! Справил праздник прощания! – колотилось в больном мозгу моего друга – Ни денег, ни документов. До Тамбова с Владивостока на крыше вагона, как он тогда путешествовал, не доберёшься – ветром сдует. Оставалось только ту профурсетку отыскать. Она же, сука, меня под монастырь подвела! Что теперь жизнь моя? Она, как детская распашонка, короткая и вся в поносе!»

А в подвале тем временем просветлело. Промылось окошко туда, в счастливый мир здоровых и занятых людей, и от этого душа Валька в отчаяньи забилась в самый дальний закоулок, откуда и клещами её не вытащишь…

Подвал тем временем зашевелился, заворочался, надсадно закашлял: простуда здесь никогда не сдавала позиций, круглый год обслуживала на совесть. Вольные люди прочищали горло кто чем мог на сегодняшнее утро.

– Лежу я враскидку, как барин, соплями умываюсь. «Ты чего? – подгрёб ко мне один, в армейском бушлате, без погон, правда, заботливо обнял за плечи, – возобновил рассказ Валёк, – Плачешь, что ль? По первости всегда так, потом ничего, пообвыкнешь. Все мы Божьи люди! – И его тыква вся засветилось в улыбке, как медный таз под солнцем, несмотря на недельную щетину. – Глотни вот! Полегчает, – и суёт мне бутыль с какой-то гадостью. Я рукой бутыль отстраняю, а он всё: – Глотни! Может, ты осерчал, что я по твоей шее проехался? Так я безо всякого зла, для порядку. Глотни!» Глотнул… В бутыли был, конечно, вермут, наш, дешёвый, со вкусом жжёной пробки. Такое ни с чем не спутаешь. Но эта вонючка для меня в то время подействовала, как эликсир жизни. Мир преобразился! Я всё одолею! Сделаю заяву в милицию. Там помогут. Куда она, эта курва, денется? Я ей сам на половые губы амбарный замок повешу, после того, как запихаю туда еловую шишку задом наперёд! Так мне сразу всё просто показалось. Вот тебе и вермут! А ты говоришь…

Но я как раз и не говорил ничего, а только молча, покачивая головой, слушал, хлопал себя по коленям.

Закуривал и снова слушал.

Если опустить бурные междометия, идиомы и силлогизмы портового, да и не только портового, русского языка, рассказ о злоключениях моего друга, его друзей и недругах, можно перевести следующим образом на человеческий язык, домысливая пропуски и недомолвки по законам жанра.

13

– Кальмар! – сказал человек в солдатском бушлате, несколько минут назад обидевший сошедшего на берег рыбачка, парня с далёкой-далёкой Тамбовщины Валентина Тищенко, разбитого адской смесью клофелина с коньяком, протягивая случайно недопитую с вечера бутыль. – «Кальмаром» меня все зовут. И ты меня зови так же. Кальмар я!

Валёк, ещё плохо соображая, что говорит этот человек, назвал своё имя.

– Полегчало, видать, – Кальмар зашёлся отрывистым грудным смехом. – А ты пить не хотел!

Широкий в плечах, с прищуренными по-остяцки глазами, он и теперь – ничего себе мужик, если бы не водянистая отёчность лица, говорившая о длительных, в половину жизни, запоях, из которых уже не выпростаться никакими силами.

Шерше ля фам – ищите женщину!

И женщина в судьбе сухопутного теперь Кальмара нашлась.

Боевой офицер-подводник, русский татарин Николай Карачан уходил в автономное плаванье к берегам Кубы, острова Свободы, как тогда говорили, грозить русским кулаком американской наглой и жадной акуле капитализма.

Тогда на самом деле мир висел на волоске от ядерной катастрофы, капитан первого ранга Карачан в последний раз прижал к груди любимую жену, сморгнул в глазах соринку, и, не оглядываясь, отмахнул от себя дверь.

Ночь зашлась в молчаливой истерике, заливая непромокаемый офицерский плащ приморской мокретью.

Боевая тревога есть боевая тревога. И теперь о своей судьбе можно забыть. Ты – морской офицер. Боец. А «боец» и «бой» – слова одного корня.

Не спеши, не спеши, солдат выполнять команду, ибо будет тебе приказ – «Отставить!», так во все времена военные придерживались этой формулы, парадоксальной по смыслу, но простой и разумной по существу.

И действительно, что-то в мировых часах щёлкнуло, и стрелки снова встали на привычные места. «Отбой!» прокатилось по Советским Вооружённым Силам, и бойцы облегчённо вздохнули.

Подводная лодка капитана Карачана, покачавшись на пирсе пару суток, ушла в сухой док под разгрузку. А команду отпустили на берег.

Вот тут-то и попал бравый морской волк, русский по матери и татарин по отцу, под жернова молодильных яблок своей жены Лёли.

Случай самый банальный: «Муж в командировке!»

Пришёл, увидел, и…

Да что об этом говорить! Кровь бросилась в голову, а над семейной постелью – парадный кортик на ковре. Лезвие фабричной заточки. Вошло в промежность помощника в супружеских делах, как в масло.

Вгорячах, сверкнуло лезвие над Лёлей, но, увидев распростёртое белое тело жены и голубые окатыши глаз на скомканном испугом лице, всадил лучезарную элитную сталь в притолоку двери и – в ночь, в кошмар затяжного прыжка в никуда.

А тот любопытный до чужих жён «счастливец» теперь писает только сидя, как девочка.

Нашли. Нашли ревнивца.

Военный трибунал определил бывшему славному капитану, а нынче гражданину Карачану Н.А., пять лет общего режима по известным смягчающим обстоятельствам.

Иному за это и десятку бы влепили, а тут – военный трибунал, ребята понятливые, у самих дома жёны в охотке. Молодые, значит!

На зоне Карачана зауважали: мужская солидарность!

«Законники» с ним запросто ручкались, хотя он по тюремным понятиям принадлежал к масти «мужики», авторитеты общение с «мужиками» допускали редко.

Общий режим на то и общий, что кроме чифиря у «законников» водка всегда под рукой, да и «планчик» покуривали, разгоняя тоску временного узилища.

Покатилось колесо жизни Николая Алимовича Карачана не по широкой дороге, а по кочкам да колдобинам. Там и кличка «Кальмар» к нему прикипела, как потная рубаха к телу.

Перекрестили, навроде того…

Вышел на свободу и загулял, как бледная немочь. Податься некуда, а пристрастие к питию приобрёл неимоверное, вот и прислонился он к бродягам бездомным, как тот Алеко к цыганам.

Теперь его взнуздал и правил им господин Случай с благоприобретённым пороком.

Не вернись он тогда домой без предупреждения, позвонил бы, весточку дал, мол, длительный поход к заокеанскому противнику откладывается на неопределённое время – и всё обошлось бы. Цветы были бы, объятья, поцелуи… Э-э, да что говорить! Рука бы, что ль у него отсохла – номер телефона набрать?!

И вот он теперь сидит, бывший славный командир, «бугор» – в яме с каким-то бедолагой «бормотуху» делит. И-эх! Кальмар ты и есть – Кальмар!

И Валёк из далёкого чернозёмного города Тамбова сидит, пьёт с Кальмаром вчерашний закисший вермут. Пьёт и плачет. Плачет, но всё равно пьёт прогорклый, как и его теперешняя жизнь, настой мутный и вязкий.

Кальмар хлопает новоявленного члена по плечу и смеётся во весь щербатый запущенный рот:

– Не ссы, брат мой! Это только на первый раз тяжко, потом попривыкнешь. Мы – дети подземелья. Нет – люди подполья, как большевики! Гордись! Небось, в школе тоже учился! Жалко, среди нас Ленина нет. Но всё равно – вперёд, заре навстречу! – Кальмар суёт тяжёлую, как противотанковая граната бутылку зелёного стекла с остатками вермута новому товарищу в мокрые ладони, которые тот только что отнял от лица.

Остатки – всегда сладки.

Молодая душа Валентина Тищенко постепенно стала расправлять помятые крылья, готовясь выпорхнуть из душного подвала туда, на волю, на свет, навстречу радости.

Чей-то слюнявый окурок оказался в губах Валька, и после двух-трёх затяжек он приобрёл прежнюю уверенность, что каждый человек больше рождён для счастья, чем для печали: «Ничего, умоюсь как-нибудь… брюки почищу – и в ближайшее отделение милиции схожу. Там помогут… вот только умоюсь как-нибудь…»

14

Но ни в этот день, ни в другие ближайшие дни, умываться даже «как-нибудь» ему, поражённому в правах какой-то дальневосточной шлюшкой, не было необходимости.

Стылый насморочный ветер океанских просторов, сметая на пути бумажный сор от вчерашнего скудного ужина босяков, ворвался в подвал грозным милицейским окриком, который ни с каким другим уже не спутаешь: «Всем стоять на местах!»

Но стоять на «местах» было некому.

В смутном свете начинающего дня на полу – «все оставались на местах», как лежали вповалку, так и остались лежать, высвечивая бледными лицами из раскиданного повсюду тряпья: кто – скучно позёвывал, кто – пытался прикурить, чиркая отсыревшими спичками.

Было видно, что к таким визитам эти люди давно привыкли, и только один Валёк с радостным возгласом: «Вот я тут! Вот я!» кинулся к дверям, где стояли плечом к плечу, поигрывая резиновыми дубинками, пара крепких ребят в широких ремнях и при погонах.

Валёк рванулся к спасителям человеческого достоинства, думая, что они разыскивают как раз его, чтобы вручить потерянные документы.

«Попалась всё-таки, сучёнка мокрохвостая!» – мелькнуло у него в голове. Но короткий удар в печень отбросил его в кучу тряпья, туда, где он только что сидел с бывшим подводником.

Новый знакомый поймал его в свои широкие объятья:

– Не дёргайся! – сказал тот, оставаясь спокойно сидеть со скрещёнными по-калмыцки ногами.

– Так, братцы-кролики, – сплюнул в угол один из милицейских мордоворотов, поигрывая чёрной эластичной дубинкой, – к вам пришёл дед Мазай. Сейчас он погрузит вас на баржу, и поплывёте вы с ним в лес, где медведь хозяин, а прокурор – волк. Чего вы, как партизаны, в подполье живёте, нелегалы хреновы! Вон здесь вонища, какая!

– Чего ты с ними базаришь? – сказал другой. – Марш по одному на выход с вещами! – вдруг заорал он, поддевая носком солдатского ботинка бородатого и нечёсаного бичёвника, безмятежно храпящего прямо у входа на сдутой наполовину резиновой лодке, забытой хозяевами в пакгаузе.

Бродяга так уютно примостился в этой постели, что громовый голос блюстителя порядка не дошёл до его слуха, и теперь, после ощутимого пинка, он, вскочив, таращил глаза, не понимая, что происходит:

– Я ничего! Я ничего, начальник!

– Ничего у тебя сегодня на обед будет! Грузись в кузов, мухомор червивый!

«Мухомор», кряхтя и почёсываясь во всех доступных местах, покорно пошёл к выходу, за которым стояла вплотную милицейская машина типа «воронок».

Воронок замечателен тем, что вход в него есть, а выхода никакого. Сплошной тупик!

Бродяги – люди послушные. Ворча и сморкаясь, блошатник завозился, зашуршал нехитрым скарбом и потянулся к выходу.

Люди есть люди. Они точно знают: с государством не поспоришь. Без лишних разговоров ныряли в узкий проход милицейского фургона. Даже Кальмар, и тот, не переча, подался к выходу, зная точно, что его дело телячье: иди, куда погонят.

Машинально подчинившись общему движению, туда, в замкнутое пространство кузова, нырнул и Валек, за которым тут же захлопнулась дверь.

В тесном окованном жестью фургоне сразу стало душно и сыро, как бывает душно и сыро в плохо протопленной общественной бане.

Неопытного узника охватил страх беспомощности, вогнав в полное оцепенение.

Валёк сполз на пол, обхватив руками голову, да так и остался сидеть на холодном и жёстком железном настиле пола.

Машина, заскрежетав передаточными звеньями, пару раз дёрнувшись, тронулась в неизвестном направлении.

В маленькое зарешёченное окошко, затянутое копотью и столетней грязью, еле пробивался дневной свет. Рассмотреть, что делается снаружи, не было никакой возможности. Куда и зачем их везут, было для всех неясным.

В кузове сидений не было, Валёк так и сидел на полу, обхватив руками колени, и тихо постанывал.

Прошёл час, два или три, а их всё везли, и не было конца дороге.

То ли выхлопная труба была дырявой, то ли от скорости движения, в кузов просачивались выхлопные газы, от которых подташнивало, слезились глаза и першило в горле.

– Фашисты! – скрипел рядом зубами Кальмар. – Сволочи немецкие! Подручники Гитлера! Газом травить русского человека, падлы!

Но в грохоте и лязге кто услышит его возмущение? И хорошо, что не услышат. Если бы услышали – печёнки бы отбили те бравые молодцы в милицейской форме.

Молча слушает бывшего капитана примостившийся рядом в жалкой и покорной позе незадачливый Валёк – парень с далёких чернозёмных благодатных мест.

Приученные ко всему, приморские бродяги особой тревоги и возмущения не показывают, только глухо матерятся, когда машину подбрасывает на выбоинах и колдобинах извилистой колеи.

В окошке заметно потемнело, и стали проглядывать верхушки деревьев. Видно, машина въезжает в таёжный массив.

Скорость машины заметно снизилась, и по тому, как она шаландой на крупной волне переваливается с боку на бок, можно понять, что под колёсами полное бездорожье.

Так ехали ещё с полчаса, пока машина не торкнулась во что-то твёрдое и остановилась.

– А ну-ка, мразь, по одному вылазь! – крикнули снаружи в рифму, и узкая железная дверь распахнулась.

Из машины, кряхтя и постанывая, как партизанский десант из прошлого времени, на зелёную мшистую землю вываливались по одному дурно пахнущие человеческие ошмётки, на первый взгляд ни на что не пригодные, кроме как засорять и загаживать это благословенное место.

А место действительно примечательное: большая, затерянная среди могучих деревьев, открытая поляна на полтора-два гектара открылась перед взором полузадушенных выхлопными газами бедолаг, не нашедших в своей судьбе поляны, огороженной семейным уютом.

Вокруг было столько простора и воздуха, что Валёк, закинув голову в небо, пил и пил этот воздух, как пьёт воду большая усталая птица после долгого перелёта. Голова постепенно очищалась от вчерашнего дурмана и сегодняшнего душегубного перегона. Появилась надежда убедить в своей непричастности к этому сброду милиционеров, что спокойно покуривали возле машины, беспечно посматривая на подопечных, которые разбрелись кто куда; кто справить нужду, кто просто так, из любопытства пошарить в траве в поисках чего-нибудь съестного.

Вот и новый знакомый по прозвищу Кальмар, присел у милицейской душегубки, что-то сноровисто отправляет в рот, выбирая прямо из-под колёс то ли чёрные горошины, то ли ягоды, похожие на чёрные горошины, но судя по выражению его лица, очень вкусные.

Валёк, чтобы не раздражать блюстителей закона, отложил разговор о своей судьбе на потом и опустился рядом с добычливым товарищем.

На тонких, похожих на шнурки от ботинок, но волосатых и колючих стеблях, держались ягоды, напоминающие ежевику, но меньших размеров. А может, это и была местная разновидность ежевики. Ягода была сладкой и с тонким ароматом подвянувшей малины.

Для обеднённого витаминами организма это было настоящим спасением, и Валёк с удовольствием стал обирать мягкие, налитые соком, ягодки.

Они имели такую тонкую и нежную оболочку, что, прижатые языком к нёбу, тут же лопались, обливая гортань прохладной свежестью.

– По ранжиру, по весу и по жиру, в шеренгу становись! – по военному скомандовал один из стражников, давая понять, что разминка кончилась.

Мужики, услышав хотя и шутливую, но солдатскую команду, стали собираться возле машины и вставали в одну линию.

– А ты куда, мосол, лезешь? – сказал Вальку тучный одышливый бич, становясь рядом с внушительного роста Кальмаром, – не слышал, что ли – «по весу и по жиру»? Марш на правый фланг!

Валёк в армии не служил, но уже догадался, что надо становиться туда, где стояли самые захудалые и низкорослые бродяжки, и безропотно встал на самый край, потеряв всякую надежду на спасение. От этих двух «эсэсовцев» можно было ожидать всего: если не повесят, то расстреляют – уж точно! Кто хватится беспризорных бедолаг, которые сами подвели черту под своей судьбой ещё раньше, наплевав на здравый смысл.

Валёк упавшим сердцем понял, что ему теперь вряд ли удастся разжалобить этих мордоворотов, сотрясая воздух объяснениями о случайном повороте судьбы, и обстоятельствах, приведших его в эту компанию. Он, что ли, виноват, если баба-сука, очистив его до нитки, ещё и надругалась над ним, прицепив на память о встрече замок, который теперь тяготит его, как нарыв, тяжестью пудовой гири?

Валёк вспомнил прочитанный когда-то роман Бредбери, где описана зачистка города от людей, не вписавшихся в рамки, определённые жёстким законом тоталитарного государства. Конец!

Всё существо его взбунтовалось против очевидного тупика, каждая клеточка вопила о жажде жизни. Он ещё и пожить не успел, а его хотят вместе с этим сбродом в расход пустить, положить здесь, вдали от людских глаз…

За что? За что?!

Картина расстрела встала перед моим несчастным другом в такой очевидности, что он, не помня себя, рванул туда, в тайгу, в спасительный заслон деревьев.

И убежал бы Валёк, по-заячьи путая следы, в несколько прыжков проскочил бы злосчастную поляну, и не догнать его ни одной пуле, если бы не проклятая защёлка, замочек тот маленький да увесистый.

В стремительном рывке Валька на свободу защёлка так пережала его главный нерв, что яблоки глаз от сквозной пронзившей боли, казалось, ушли в самое потаённое место, описывать которое нет смысла.

Валёк со стоном свалился недалеко от своих палачей, милицейская форма которых обязывала защитить, оберечь и помочь сошедшему на берег рыбачку-матросу вынырнуть из водоворота, в который он попал по глупости своей и наивности.

Он лежал и всеми частями тела ожидал, как пуля вот-вот войдёт в его затылок, раскалывая черепную коробку и перемалывая на пути всю его сущность.

Но… пуля осталась в патроне, а патрон в обойме пистолета – и ничего не случилось.

– Ты чего, сволочь? – пнул его легонько один из стражников. – Живот заболел, что ли?

Валёк осторожно приподнялся на четвереньки, потом встал во весь рост:

– Ага, у меня язва открылась… – голос у Валька жалостливый, противный, самому слышать стыдно. – Товарищ милиционер, я не сволочь, не бомж. Я здесь случайно! Документы украли! Вот я! Вот! – и, вывернув ладони, стал показывать свои трудовые мозоли вернувшегося с путины рыбака.

К нему снова стала приходить успокоенность, когда он, оглянувшись на бездомных спутников, увидел в их глазах молчаливое согласие.

Но это ему только показалось.

Его жалостливый вид и наивная надежда на милиционеров, что они всё поймут, произвели на бродяг странное впечатление. Те громко загыгыкали, перетаптываясь с ноги на ногу, и не понять сразу: то ли смеялись, то ли рыдали над несуразной просьбой прибившегося к ним парня.

По своему опыту они знали, что эти костоломы привезли их сюда не просто так, и любые разговоры с ними бесполезны. Только один Кальмар, бывший капитан подводного флота, а теперь бродяга и пропойца, вспомнив что-то своё, глубоко вздохнул, и, приобняв Валька за плечи, поставил рядом с собой.

– Командир, – обратился он к стоящему напротив стражнику – отпусти парня! Пацан приблудился по пьяному делу. Документы вот стырили! Он действительно «не наш, он не с океана!».

– А ты думаешь, я с океана! Тоже мне Гарри нашёлся, флибустьер с макаронной фабрики!

К шеренге, разношёрстной и зачумлённой долгим перегоном, подошёл второй милиционер:

– Здорово, братцы! – нарочито бодро крикнул он.

Шеренга зашевелилась, затопталась на месте. Кто-то со смешком прокричал:

– Здоровее видали!

Стражники на выкрик не обратили никакого внимания.

– Мужики, – продолжал всё тем же голосом милиционер, – труд из обезьяны сделал человека, а не наоборот. Наша задача – повторить опыт природы. Перед вами уютная, скрытая от посторонних и любопытных глаз, пока ещё не возделанная земля, которая ждёт ваших, ещё не совсем отвыкших от работы рук. Но мы исправим ошибку судьбы. Вы будете работать, работать, и работать. Трудотерапия! Рецепт всех педагогов мира! Здесь Буратино под деревом зарыл деньги, а место не указал. От деревьев, как видите, остались одни пни, и вы их должны выкорчевать, поляну вскопать, и земля тогда откроет нам золото глупого Буратино!

Мужики, ничего не понимая, бестолково крутили головами.

– Кушать хотца? – спросил другой более определённо.

– А то нет! Жрать давай! Давай жрать! – неуверенно, но с надеждой перекинулось по шеренге.

– Кто не работает – тот не ест! Вот формула марксизма-ленинизма. И вы ей должны подчиниться. Советская власть знает в лицо своих врагов, и она их будет нещадно карать, карать, и карать, вплоть до расстрела! – сделав на последнем слове ударение, прокричал он.

– Кто не работает, тот не только не ест, а и не пьёт! – подхватил другой более определённо и для ясности достал из кабины пластиковую ёмкость с какой-то жидкостью. Но по довольному лицу этого милиционера можно было догадаться, что в канистре на иначе как спирт.

По народу прокатился вал возбуждения, и тут же погас: умудрённые опытом, они знали, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и с недоверием посматривали в сторону своих стражников.

А смотреть было на что: из холщёвого мешка на покатый капот машины были извлечены несколько буханок хлеба, нарубленная крупными кусками варёная колбаса, с десяток банок рыбных консервов, и пыльный стакан, правда, один.

В наступающих сумерках всё это было похоже больше на розыгрыш перед сном.

Народ молчал. Долгое общение с правоохранительными органами приучили этих людей не доверять милиции, остерегаться её, и при первой же возможности уходить из-под её пристрастной опеки.

Здесь было явно что-то не так, и народ растерялся.

– Говори, начальник, что делать будем? – хмуро спросил Кальмар, тоже ошарашенный действием казённой службы, не отмеченной раньше ни в каком милосердии.

– Пока пей, – поднёс Кальмару стакан всё тот же стражник, который распоряжался провиантом. Затем, посмотрев на внушительный вид этого, не похожего на остальных, «бича», набулькал из канистры до краёв гранёное стекло. – Пей, потом разберёмся!

Сладкая дрожь прошла по всему ряду порченых алкоголем и безграничной свободой людей. Измотанные голодом, долгой дорогой, и вынужденным воздержанием, они возликовали. Ещё никогда не приходилось им угощаться из рук заклятых врагов. Кого-кого, а милицию они знали изнутри.

Свою порцию, хоть и без жадности, но выпил и Валёк, который хотел было отказаться от спиртного, и потянулся к закуске, но стражник ударил его по руке:

– Здесь не еда и не манна небесная, а закуска!

Пришлось выпить жгучий, отдающий жжёной резиной, спиртовой суррогат. Голод не тётка, а дядька с хлыстом.

Наутро от дармовой выпивки, вопреки расхожему мнению, у моего школьного друга болела не только голова, но и всё нутро.

Лёжа на дощатых нарах в бараке типа «сарай», Валёк, корчась от резей в области живота и печени, тихо стонал. Так обычно стонет и скулит больное животное, забившись в глухую чащобу, не имея возможности себе помочь. Недавняя встреча с прелестной незнакомкой и всё случившееся за последние сутки, благодаря этой встрече, теперь подарило его беспокойному и пытливому уму кучу вопросов, и один был самым неразрешимым: как жить дальше?

Соприкоснувшись вплотную с гибельным бытом новых товарищей, он ощутил себя утлой соринкой в водовороте захлестнувших его неудач. Вот они, эти воплощённые неудачи, кашляя и чихая, матерясь и густо сморкаясь, ворочались рядом на точно таких же нарах в два яруса, ещё пахнущих смолой и древесным соком.

Сырые и тяжёлые доски ассоциировались с бренностью жизни и её неизбежным концом…

15

Заботливые стражники, доставившие портовых бродяжек сюда, спали в маленькой, но добротной пристройке, срубленной не из горбылей и досок, как приютивший бичей сарай, а из коротких крупных брёвен; из них обычно рубят себе зимовье заботливые охотники и промысловики.

Вернее, пристройкой к зимнику можно назвать тот сарай, где спали изломанные жизнью и строптивым характером бывшие люди. А зимник был, судя по тёмным прокопчённым временем и дождями брёвнам, срублен гораздо раньше, и служил исправно не одному поколению добытчиков. И охотничье зимовье, и приделанный на скорую руку сарай, прятались за широкой стеной густого можжевельника, поэтому пристанище и не было замечено сразу в таёжной чащобе любопытным до всего моим несчастным другом.

Истину говорят русские сказки, что утро вечера мудренее.

Народ потихоньку, не без жалоб, стал приходить в себя, и по мере протрезвления понял: они в капкане, который вроде бы и не жмёт, но и не даст вырваться на привычную волю.

Рабы двадцатого века. Отсюда хода не было в любую сторону. Тайга-матушка пережуёт и проглотит, попробуй только сделать шаг в сторону. Да и стражники – вот они, бодро разминаются после сладкой ночи возле железной объёмистой бочки с водой, по пояс голые, крепкотелые, поигрывая мускулами.

Валёк ломал и без того больную голову, соображая: зачем этим двум мордоворотам потребовалось в тайге, за сотни километров от человеческого жилья, превращать вырубку в золотоносное, как говорили стражники, поле. Что здесь может вырасти?

Тут пней и разлапистых корневищ, узловатых и крепких, как жилы стального троса, не счесть. Их не выкорчевать и не выковырнуть из лежалой вековой таёжной целины.

– Мы в первый день, подгоняемые пинками этих оборотней, так навкалывались, что те пеньки и колоды до сих пор в снах кошмарных стоят, ей-богу! – Валёк размашисто перемахнул себя крестом. – Ну, думаю, на такой работе долго не протянуть! Передохнем мы здесь все и пойдём на корм зверью; медведю да куницам разным, они мертвечатину ох как любят. Бежать надо! Бежать! Всю первую ночь мучился я одним вопросом: зачем надо такими гестаповскими приёмами внедрять передовые методы Макаренко и Сухомлинского? Зачем надо? Может, теперь для такого народа, как бомжи, там наверху, такую муку придумали в воспитательных целях?

16

Зачем было надо двум работникам милиции, из приморского города, в глухом таёжном углу, у чёрта на куличках, где только медведь хозяин, а прокурор – волк, организовывать «сельхозартель» Красный Хомут по разработке лесного пепелища, пала, совсем непригодного для любой полевой и огородной культуры? – над этим мучил голову не один Валёк.

«Концлагерь, однако!» – толковали друг с другом зачумлённые мужики.

А вопрос этот врастал совсем в другую почву…

Криминальная служба, если, конечно, не коррумпированная, возьмись она за это дело, без труда могла бы выяснить, что почва та станет отравлена «пестицидами», да не простыми, не нашенскими, разливными, а заморскими, с тех краёв, где голубая дымка утреннего рассвета и жаркое полуденное солнце юго-востока. Там зреют такие цветы и соцветья, от которых в головах туман и перед глазами картинки разные, как в кино каком. И вырастает после в душе у каждой живой твари о двух ногах дракон когтистый, который уже никогда не освободит эту душу от адских мучений и жажды новых картинок.