Текст книги "Коктейль под названием «муж»"
Автор книги: Арина Ларина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 12
Кондиционер весело гонял по кабинету холодный воздух, освежая и бодря. Максим Михайлович потянулся, хрустнув суставами, и вызвал секретаря:
– Ирмочка, чайку мне сделай, пожалуйста.
Ирма материализовалась в кабинете через несколько минут, аккуратно водрузив на стол перед шефом серебряный поднос со всеми необходимыми для чайной церемонии атрибутами. При этом она не забывала подрагивать бюстом и попкой, почти не прикрытой мини-юбочкой. Кузнецова ее наивные ухищрения забавляли. Как она сверкала глазками на собеседовании, как строго уточняла, не предполагается ли интим, как старательно натягивала на оголявшиеся колени юбку… А теперь уже пошел пятый месяц, как эта цыпочка испытывает босса на моральную устойчивость.
Он одобрительно окинул взглядом тонкие стройные ноги, размышляя, сколько еще времени и терпения понадобится юной соблазнительнице, чтобы сделать первый шаг. Пока она еще не шагала, а только семенила в направлении светлой цели. Максим Михайлович не любил напрягаться и тратить время на пустое. Женщина должна сама созреть и упасть в руки.
– Как тут у вас тихо! – Двери распахнулись, и в проеме раскорячился папа собственной персоной. – Спите, что ли, ась?
Он расставил руки и пошел на пугливо жавшуюся к шефу Ирму.
– Здравствуйте, Михаил Яковлевич, – проблеяла она, плотно впечатав бедро в плечо босса. Больше всего девушка боялась, что в результате ее титанических усилий в качестве приза будет завоеван не непосредственный начальник, а этот старый мухомор, вечно донимавший молодую секретаршу скабрезными шуточками и распускавший руки.
– Здравствуй, деточка, – прошамкал дед, глумливо ухмыльнувшись. – Этот пояс тебе очень идет.
Он одним глотком опустошил чашку с зеленым чаем и крякнул:
– Макс, что ты сено-то завариваешь? Нет бы что путное в чайник бросил. Травку какую-нибудь бодрящую. Или тебя и без травки есть кому бодрить?
Тут он, как старый краб, развернувшись боком, попытался дотянуться клешней до секретарской юбочки, действительно состоявшей из одного пояса. Маневр не прошел: Ирма, тихо взвизгнув, отпрянула в сторону.
– Эх, ядреная девка! – выдохнул дед. – От такой в хозяйстве одна польза. Слышь, чадо, чего глаголю?
«Чадо» в лице Максима Михайловича скучно разглядывало край стола. Выражение его физиономии было чрезвычайно кислым и обреченным. «Интересно, – думал он. – Если бы Ирма знала, кто на самом деле тут хозяин, к кому бы она сейчас прижималась?»
– Эх, мне б такую кобылку в хозяйство, – старикан мечтательно поскреб подбородок. – Ух!
Ухнул он так зычно, что девушка вздрогнула и, словно проснувшись, начала медленно по стенке продвигаться к выходу.
– Я чего пришел-то, – Кузнецов-старший моментально потерял к ней интерес и начал подъедать печенье из вазочки.
– Ну, и чего? – недовольно, но послушно вернул его к теме визита сын.
– Мальчик у меня есть знакомый. Только из армии пришел, в институт не попал. Надо бы его к нам взять.
Раньше папенька трудоустройством мальчиков не занимался. Ошарашенный Максим Михайлович неуверенно хохотнул:
– Пап, ты чего? Белены объелся? Какой еще мальчик? Куда я его брать должен?
– Да хоть курьером. Парень он видный, интересный, с огоньком. А поет как – заслушаешься. На гитаре играет, баллады всякие романтические сочиняет. Знаешь, так вот слушаешь его – и слезы подкатывают. Во-о-от, стало быть… Зарплату ему положь нормальную, чтобы не обиделся. Мне ни к чему, чтобы он обижался.
– Чтобы кто не обиделся? На кого не обиделся? – начал закипать почтительный сын. – С каких это щей ты мальчиками интересуешься? Папаня, ты с ума-то не сходи! Ладно, шалавы малолетние, ладно ты секретарей моих всех повыживал, так теперь еще мальчики?!
– Максим Михайлович, там из мэрии звонят, – робко заглянула Ирма, подобострастно косясь в сторону приемной.
– К черту мэрию! – рявкнул шеф. – Папа, ты чего, ориентацию поменял? Какие, в баню, баллады? Не нужен мне курьер!
– А мне нужен, – насупился дед и сурово зыркнул на любопытно поблескивающую глазками секретаршу. – Я его привез, в машине сидит. Вот сейчас познакомишься и возьмешь курьером.
– Нет!
– Да!
– Ты спятил!
– Ты как с отцом разговариваешь?! Сказано, возьмешь, значит – возьмешь, поганец. А то сам курьером пойдешь у меня!
– Все. Понял. Веди своего протеже, – Максим Михайлович промокнул потный лоб платком. – Черт знает что такое!
«Протеже» оказался тощим длинным блондином с серьгой в ухе и тонким голоском.
– Жан, – манерно представился он, протянув вялую ладошку.
Мысленно простонав, Максим Михайлович энергично тряхнул тощую лапку, едва не оторвав, и душевно хлопнул юношу по плечу:
– Рад сотрудничеству. Вы на работу ходить будете или так оформим?
– Как это – «так»? – заморгал Жан.
– Женя, не тормози. Он думает, что ты мой бойфренд и будешь просто числиться, – мстительно хихикнул дед.
– Я?! Бойфренд? – взвизгнул Жан, оказавшийся Женей.
– Ну, не я же, – примирительно прогудел Максим Михайлович.
– А кто? Я? – Женя вытягивал жилистую шею и возмущенно шевелил губами, явно формулируя более развернутый, но менее цензурный ответ.
– Что вы тут клокочете, как бойцовский петух?! – разозлился Максим Михайлович. – Мне нет дела до чьей бы то ни было ориентации: натуралы, зоофилы, да кто угодно! Меня не касается! Хочешь – работай, не хочешь – не работай!
– Он меня петухом назвал, – Женя повернулся к деду и развел руками.
– А ты ему врежь, – добродушно посоветовал Михаил Яковлевич, дробно захихикав.
Драка не состоялась, но рубаха у Максима Михайловича тем не менее пропиталась потом и липла к спине. Сердце все еще прыгало в груди, а голос злобно подрагивал. Недовольно бубнивший Женя выкатился в приемную, а улыбающийся светлой улыбкой кудрявого ангела папаша застрял на выходе, решив напоследок пояснить:
– Сеструха у него – что надо. Подружка моя. Попросила пристроить. Что ж не помочь хорошему человеку! Ну, я пошел. Спасибо тебе, сынок.
– Заходи почаще, – яростным шепотом напутствовал папу сын. – А то без тебя тут скучно.
– Как не зайти, зайду. Чай, у меня тут кошелек, – снова захихикал дед, прикрывая за собой двери.
В приемной глухо пискнула Ирма.
– Черт знает что! – рявкнул Максим Михайлович, свирепо впечатав кулак в столешницу. После чего откинулся в кресле и захохотал.
Маша тосковала на неудобном стуле, пытаясь на уголке стола, заваленного регистраторами и кипами разнокалиберных бумаг, заполнить анкету. К анкете прилагались психологические тесты. Их будущей переводчице выдала вертлявая коротко стриженная шатенка с надменным взглядом и короткими плотными ножками.
– Заполните и сдайте вместе с остальными документами Ядвиге Карловне, – бросила девица и куда-то убежала.
Хозяин стола, за который она посадила Машу, отсутствовал. У окна с выражением лица вдохновленного трубадура маячил субтильный дядька. Он то перевешивался через подоконник, то щелкал по клавиатуре компьютера. Все это происходило в гробовой тишине. От трубадура веяло такой безграничной занятостью и отрешенным уходом в себя, что Маша не рискнула спрашивать его про Ядвигу Карловну. То, что одухотворенный усач не являлся упомянутой дамой – не подлежало сомнению. Потратив на заполнение бумажек больше часа и устав нюхать крепкий запах пота, исходивший от будущего коллеги по работе, Маша позвонила Алине. Та, как назло, была вне зоны действия сети. Поерзав, Маша нерешительно кашлянула. Мужчина, словно впервые увидев ее, дико глянул прямо в глаза, после чего снова перевесился через подоконник, выставив костлявый зад. Поборов инстинктивное желание пнуть по демонстрируемому тылу, девушка поджала губы и снова попыталась дозвониться до Алины.
– Вы что, еще здесь? – в кабинет заглянула психолог, обдав Машу презрительным недоумением.
– Здесь, – с вызовом подтвердила Маша. – А где ж мне быть?
– На рабочем месте, – ядовито пояснила девица. – Обычно все в рабочее время находятся на рабочих местах. Хотя, вы ж не работали, откуда вам знать.
«И это я еще ей ничего плохого не успела сделать! – изумилась Маша. – Вот он – трудовой коллектив. Интриги, скандалы, неприязнь…»
– Людик, – тем временем девица отвлеклась от купания новенькой в своем презрении и дернулась в сторону трубадура. – Тебе еще долго?
– Это бессмысленно, как скрещивание носорога с удавом, – печально проныл усач. – Ничего не выйдет. Либо кто-то кого-то поцарапает, либо насмерть обидятся. И в любом случае это будет из-за меня! Бедные девочки!
– Людик, милый, не переживай! Ты же такой умница, придумаешь, как разрулить, – неожиданно нежно чирикнула психолог и даже, кажется, погладила недокормыша по плечу.
«Надо же, какое самомнение. – Маша во все глаза таращилась на мужчину с женским именем Людик и фигурой кролика времен голода в Поволжье. – Из-за этого убожества кто-то будет царапаться и обижаться! Дефицит мужских кадров, однако. Главный босс с фамилией Сухостоев и дистрофик-сердцеед. М-да…»
– Маня, вот ты где! – Запыхавшаяся Алина послала воздушный поцелуй Людику, проигнорировав психолога. – У меня телефон разрядился. А тебя уже там ждут.
«Там» было произнесено таким тоном, словно Машу ожидали как минимум в приемной президента.
– Я тут… пишу. Анкеты заполняю и выявляю свои скрытые дефекты путем ответов на дикие вопросы, – тут она скосила глаза в сторону психолога. – Вот у тебя, Шульгина, в случае припадков гнева что дергается: бровь, щека или губа?
– Рука, – подумав, сообщила Алина. – Даже обе. Я начинаю ими махать.
Психолог внимательно посмотрела на разоткровенничавшуюся сотрудницу, но промолчала.
– А если у меня не бывает припадков? – не отставала Маша. – Где галку ставить? А вот это: с чем у вас ассоциируется слово «секс»? С начальником, с подчиненным, с коллегой или другое. «Другое» рекомендуется указать!
– С начальником, – тут же отреагировала Алина.
– Мы в курсе, – процедила психолог.
– Девочки, не ссорьтесь, – влез Людик. – Вы обе красавицы.
Отметив замечательное дополнение «обе», Маша остро захотела домой. Вливаться в коллектив, где творится непонятно что, было крайне неуютно.
– А что у тебя с начальником? – спросила она у Алины, когда они поднимались по лестнице, покинув негостеприимного психолога и бестактного Людика.
– Ты представляешь – ничего! – с трагическим надрывом выпалила Аля и с болью посмотрела на подругу. – Про нас тут все болтают, а ничего нет!
– Неприятно, конечно, когда сплетни распускают без причины, – начала было Маша.
– Неприятно? – ахнула Алина. – Да ты даже не представляешь, насколько это оскорбительно…
– Конечно…
– Когда все говорят, а мы даже ни разу не переспали! Я же не могу сама набрасываться на мужчину! Вижу, как он страдает, как хочет, но не могу! Это понизит мой рейтинг в его глазах, да и в моих тоже. Женщина должна себя ценить или хотя бы прикидываться целомудренной. А он, знаешь, такой обалденный! Такой душка! Я просто не могу работать, когда он входит. Вся цепенею и обмираю.
Алина затормозила на площадке третьего этажа, притиснув Машу в угол:
– Это моя судьба. Поэтому я не буду торопиться. На этот раз – не буду. Чтобы не спугнуть счастье.
Наверное, Аля была права. Торопиться, когда речь идет о завоевании мужчины, ни в коем случае нельзя. Хотя, независимо от темпа атаки, счастье все же каждый раз уносилось от Шульгиной вспугнутым зайцем.
– Слушай, а эта девица точно психолог? – Маша попыталась перевести задушевный разговор в другое русло. Тем более что Шульгина орала на всю лестницу, словно громкоговоритель времен Великой Отечественной, оповещавший о наступлении наших войск.
– Светка-то? Страшная, правда?
Маше вышеупомянутая Светка страшной не показалась, но она малодушно поддакнула.
– Тоже на Толика глаз положила.
– А кто такой Толик?
– Анатолий Кузьмич! Богатов! Мой шеф! – Алина вновь оседлала приятную тему. – А он на нее даже не смотрит. Правда, он и на меня старается не смотреть, но через силу, потому что на меня ему смотреть хочется, а на эту дуру озабоченную – нет. Она ему все время бумажки носит и над душой стоит, дышит. Я ей говорю, мол, Копейкина, иди, не мешай работать, мы тебя вызовем, когда понадобишься, а эта, зараза, как глухая: на стол наляжет и делает вид, что совещается. Вот когда я над столом наклоняюсь, он мне в вырез смотрит всегда, а ей – нет. Потому что у нее ни выреза, ни того, что туда кладут нормальные люди, нет! А все туда же – заигрывает.
Видимо, «любовь» Алины и Копейкиной была взаимной, ибо Света Копейкина, словно ведьма, материализовавшись из воздуха ниже этажом, громко кому-то сказала:
– Вы случайно не видели эту нимфоманку, как ее там, Шульгину?
Маша знать не знала ни шефа, ни его истинных реакций на обеих девиц, но почему-то четко понимала, что и тут подруга пролетит со свистом. Слишком уж любила Шульгина облагораживать своих рыцарей несуществующими достоинствами и преувеличивать их заинтересованность в себе.
Алина уже набрала воздуха, чтобы вступить в лестничную полемику с оппоненткой, но Маша ее прервала:
– Слушай, а что это за недоразумение тощенькое было? Он что, местный мачо?
– Кто? Где был? – тут же сделала стойку Шульгина.
– Да этот, с усиками, который в окне висел. Кстати, а он что, стихи пишет?
– Людик? А что, он тебе их читал? – заржала Алина. – Нет, по-моему, он книги втихаря ваяет. Киберпанк или что-то в этом духе.
– Надо же, – озадачилась Маша. – У него такой вид был, как будто он с натуры поэму пишет. Про клумбы и любовь.
– А, это… Просто в бухгалтерии штат расширили, а на бухов на стоянке только два места выделено, у нас тут с парковкой напряженка. Так вот Людик пытался из двух как-то сделать три. Кстати, его Людвиг зовут.
Маша хихикнула: самые нелепые вещи разъясняются подчас легко и непредсказуемо, зато понятно. Оказывается, имя у мужика вовсе не женское, и поцарапаться могли машины, а не дамы в борьбе за обладание щуплым Людиковым телом. Все можно объяснить, даже отсутствие мужа в ночь с пятницы на субботу и отключенный телефон. И, что характерно, объяснение не будет иметь ничего общего с тем, что в первую очередь приходит в голову любой мало-мальски вменяемой и трезво наблюдающей за взаимоотношениями полов женщине.
– Сейчас я тебя познакомлю с Толиком. То есть с Анатолием Кузьмичом. Он мой шеф, начальник юридического отдела. А его зам, Матвей Иванович Сокольский, будет твоим шефом. Поняла?
– Поняла, но не запомнила, – честно ответила Маша. – Я и дорогу-то никак запомнить не могу. Ты меня, как Сусанин поляков, кругами водишь. Сплошные лестницы и коридоры.
– Тут раньше НИИ был, – охотно пояснила Алина. – Теперь все отремонтировали, соединили, но планировка осталась. Жуть, да? Я тебе потом карту нарисую.
Так и не поняв, шуткой было обещание нарисовать карту или нет, Маша дошла до конечной точки пути.
– Прошу! – Алина торжественно распахнула двери. – Твоя приемная.
– Приемная? Ты же говорила, что я буду переводчицей!
– Будешь. И переводчицей тоже. Но по совместительству ты как бы секретарь Сокольского.
– Как бы?
– Как бы, потому что в основном будешь переводить. Не надо меняться в лице! Подумаешь, чай-кофе приготовить для симпатичного мужчины.
– А он симпатичный?
– Да, но не такой, как Толик. Не в моем вкусе, – махнула рукой Аля.
– Кто там? – весело поинтересовался головастый короткостриженый крепыш, выглянув на звук голосов в приемной. Судя по надписи на табличке, это и был Машин шеф.
«Если он не такой симпатичный, как Толик, то что же за Ален Делон у Шульгиной?» – охнула про себя Маша. Матвей Иванович был плотным, жизнерадостным мужчиной в самом расцвете сил. С красивыми, весело прищуренными глазами и ямочкой на подбородке.
«Обаяшка», – размякла Маша.
– Матвей Иванович, это наша Маша, – схохмила Шульгина. – Она будет вас поить и кормить.
– Вот это да! – потрясенно хлопнул в ладоши Сокольский и восторженно посмотрел на Машу. – Надеюсь, вы холостая?
– Она замужняя, – развеяла его опасения Алина. То, что это были именно опасения, Маша поняла по облегченному вздоху, вырвавшемуся из будущего начальника.
– Он женат, – свистящим шепотом доложила Шульгина, едва только Сокольский скрылся в кабинете, и хихикнула. – Но такой ходок! Ужас! Клад для замужней женщины!
– Я не такая, – неуверенно сообщила Маша.
– Все не такие! Пошли, я тебе своего покажу.
Маше подумалось, что мужчина с отчеством «Кузьмич» непременно должен быть похож на деревенского деда с хитрыми маленькими глазками и бороденкой клинышком.
Примерно так и оказалось в действительности. «Свой» оказался тощим неинтересным дылдой.
«На вкус и цвет товарищей нет», – подумала про себя Маша, изобразив для подруги подобие экстаза от красоты объекта.
Первый рабочий день медленно входил в колею, по которой Маше предстояло катиться то ли к светлому будущему, то ли до ближайшей станции, чтобы там без сожаления сойти, поняв, что села не в свой поезд.
Глава 13
Август свалился на город душным комом жары, рассыпавшись по улицам пылью и знойным безветрием. Из продажи резко исчезли вентиляторы, в домах отключили горячую воду, продавцы мороженого вожделенно подсчитывали космическую прибыль. В общем, все приметы лета были налицо.
Жизнь становилась подозрительно идиллической: коллектив, несмотря на отдельные негативные моменты, оказался дружным и веселым, шеф – очаровашкой, няня – замечательной, а муж – удивительно внимательным и заботливым. Он вдруг периодически стал заезжать за Машей на работу, и ее уже не волновали его поздние возвращения домой. Она стала ходить с Алиной по магазинам, кафе или просто гулять по вечерам, приходя иногда еще позже Алексея. И все оказалось просто и ясно: работа – это другая жизнь, и задерживаться можно по разным причинам, ни одна из которых не угрожает семейному счастью.
– Ну, и как? – недоверчиво поинтересовалась Гусева. – Еще не выперли? И тебе там нравится? И нянька не ворует?
Подруги сидели в кафе, охлаждая организмы мороженым.
– Рита, не пугай. Мне самой страшно, что так все хорошо сложилось, – вздохнула Маша.
Но если Алина при этих словах только улыбнулась и сказала, что у хорошего человека все должно быть хорошо, и нечему тут удивляться, то Рита озабоченно помотала головой:
– Да, что-то тут нечисто. Не бывает в жизни все так гладко. Это затишье перед бурей, вот точно тебе говорю. Чем лучше сейчас, тем хуже потом…
– Гусева, хватит нагнетать! – разозлилась Маша, перестав ковырять башню из клубничного мороженого. – Вечно ты гадости говоришь.
– Правда всегда больше похожа на горькую пилюлю и на гадость, чем на конфету, – тоном старой мудрой Тортиллы провещала Рита. – Вот мне сейчас плохо. Работаю в убогой конторе с убогими людьми за убогие деньги. А все почему?
– Потому что дура, – выпалила растроенная Маша.
– Потому что не повезло, – смягчила ее вариант Алина.
– Нет! – Гусева вдохновлено и гордо воткнула в свое мороженое ложечку, как альпинист втыкает флаг на вершине покоренного пика. – Потому что сейчас у меня черная полоса. И чем чернее она сейчас, тем белее будет потом! В жизни все чередуется, а в среднем получается у всех одинаково. Кто-то просто ползет гусеницей-плодожоркой, портит колхозные посадки и ничего в жизни кроме грядок не видит. Зато и никаких потрясений, кроме обработки родной грядки ядовитой химией, она не переживет. Кто-то, родившись гусеницей, полжизни снося попреки и оскорбления, однажды превратится в бабочку и улетит на фиг в светлую даль. А кто-то сначала летит гордым гусем в синем небе, а потом – бэмс, и попадает на стол в виде дичи какому-нибудь егерю. И заканчивается его жизнь под вонючий самогон и хруст лука. Вот так вот.
– Тебе бы книжки писать, начальник, – первой отмерла Алина. – Красиво излагаешь, но непонятно.
– А что непонятного? Нас трое, а я примерно, сугубо приблизительно, обрисовала варианты.
– Одно ясно точно, – хмыкнула Маша. – Бабочка – это ты, Гусева.
– Надеюсь.
– Про червяка и дичь уточнять не будем, – предложила Аля. – Иначе быть тебе, Ритка, битой.
– Душевнейший ты человек, Гусева! – Маша смерила подругу недобрым взглядом. – Добро так сиропом и сочится из всех дыр. Соболезную твоим коллегам.
– А чего им соболезновать? – сморщилась Рита. – Уроды – они уроды и есть. Вадик опять у меня заказ увел. Представляете, пришла тетка, у нее салон красоты. Ну, как салон? Так – не салон, а забегаловка. Хочет плакатики с рекламой и раскладушку. Концепции нет. Я ее на входе перехватила и к себе. Тетка с придурью, хочет что-нибудь необычное, чтобы цепляло, но чтобы сразу было ясно, что это салон именно красоты, а не зубодерня или ЖЭК. А у меня как раз есть женское лицо, стилизованное под цветок, то есть – из лепестков. С одной стороны смотришь – цветы, а если приглядеться – начинают проступать черты лица. В общем – шедевр. Тетка начинает ахать, охать, тут приходит на работу Вадик. Между прочим, с бодуна и опоздав почти на три часа. Но ему же можно, он у нас гений. Так вот, этот лысый кабачок с семечками вместо мозгов начинает закатывать свои гляделки и обхаживать клиентку, вопя, что хочет писать с нее портрет. Мол, этот образ он искал всю жизнь. А образ там – будьте нате: бабье лето старухи Шапокляк. Короче, клиентка переползает за его стол, и в результате подписывает договор на дикую банальщину: слоган «КвазиМОДА на красавиц» и картинка а-ля «Квазимодо с Эсмеральдой». За такое убивать надо.
– За что именно? За непрофессионализм? – потрясенно спросила Аля.
– За отбивание клиента. Плевала я на его непрофессионализм. Если тетке понравилось – это ее проблемы. Только деньги теперь не мои, а Вадика. Вот такая «справедливость»! Должна я получить компенсацию за свои страдания? Должна. Мне, в конце концов, должен обломиться принц, тонко чувствующий и согласный спонсировать мое творчество, чтобы донести красоту до широких масс. Народ нельзя лишать общения с высоким искусством!
– Гусева, да кто ж возражает! Пусть тебе обломится! Только зачем при этом обламывать окружающих? Пусть всем будет хорошо, – вздохнула Маша.
– Всем хорошо быть не может, – в унисон с ней вздохнула Рита. – Я вам, девчонки, очень сочувствую, но вы не расстраивайтесь. Может быть, в конце жизни, если настрадаетесь лишку, вам тоже как-то компенсируют моральный ущерб. Может, вас внуки будут любить или дом престарелых, в который вас сдадут, окажется повышенной комфортности.
– Спасибо, добрая душа, – закивала Алина. – Мороженым не подавись, чтобы не пришлось получать компенсацию в следующей жизни.
– Злые вы, – хихикнула Рита. – Но я так скажу: когда будет плохо – обращайтесь. Я друзей не предаю. И не надо вот так насмешливо перемигиваться. Плохо обязательно будет. Я этого вовсе вам не желаю, я констатирую многовековой опыт человечества.
– Ладно, хватит каркать, – Маше вдруг стало не по себе. – Я не суеверная, но слушать про свои грядущие горести больше не желаю.
– Тогда давайте споем, – предложила Гусева и взвыла: – Червону руту не шукай вечорами…
На них начали недоуменно оглядываться.
– И это я еще трезвая, – громко сообщила бескомплексная Гусева малочисленным посетителям кафе. – А как я пою, если меня напоить!
– Ой, пошли отсюда, Кабалье ты наша, – рассмеялась Алина. – А то сейчас поедем в отделение, и будет у нас одна общая черная полоса на всех.
То ли Гусева и правда накаркала, то ли все последующие события закономерно вытекали из проверенной многовековым человеческим опытом теории о черных и белых полосах, но через пару дней утром Маше на работу позвонила мама, истерически захлебываясь рыданиями и заикаясь.
– Что? Что? – заорала Маша. – Никита? Алеша? Папа? Что произошло?!
– Приезжай ко мне, немедленно! – просипела Диана Аркадьевна и повесила трубку.
– Мне надо уехать, – прошептала Маша в ответ на вопросительный взгляд шефа, выскочившего в приемную на ее вопли.
– Ладно, отгул, – с неудовольствием согласился Сокольский. – Но чтобы завтра были на месте.
Молча кивнув, Маша метнулась ловить такси, набирая домашний номер. Вероника долго недоуменно переспрашивала в чем дело и жарко заверяла, что у них с Никитой все в полном порядке. Муж недовольно буркнул, что у него переговоры и отсоединился. По дороге она пыталась дозвониться отцу, но он не брал трубку. Длинные гудки по капле отмеривали холодный ужас, наполнявший сердце.
Мама распахнула двери сразу, как будто дежурила у глазка. Вид Дианы Аркадьевны был ужасен. Впервые в жизни Маша видела родительницу в разгар дня лохматой, с потекшим макияжем и перекошенным лицом. Сейчас ей можно было дать все шестьдесят. Жуткая старуха в стильном спортивном костюмчике и домашних босоножках на высоченной танкетке. Контраст был столь разителен и страшен, что Маша почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. В голову лезла всякая дрянь: все же что-то с отцом, началась война, родителей ограбили…
– Папа? – еле выдавила она. – Что с ним? Он… жив?
Реакция маменьки оказалась настолько неожиданной, что Маша начала икать.
Смачно плюнув себе под ноги, Диана Аркадьевна прошипела:
– К сожалению!!!
После чего вдруг начала страшно выть, выкрикивая нечто нецензурно-неразборчивое.
– Я фигею, дорогие товарищи, – пробормотала Маша, икая через слово, и побежала в кухню пить. На полу валялись осколки в таком количестве, словно упала полка с посудой. Аккуратно лавируя среди черепков, девушка добралась до графина с соком и попыталась пить мелкими глотками, по инструкции. Это не помогло, тогда Маша набрала воздуха и задержала дыхание, пытаясь залить в судорожно вздрагивающий организм остатки сока.
– Будь проклят! – рявкнула Диана Аркадьевна, шатающейся походкой продефилировав к окну и широким жестом отдернув легкую занавеску.
Маша подавилась соком и закашлялась. Икота вопреки ожиданиям не прошла, а участилась.
– Прощай, – мама помахала рукой, как Гагарин, и полезла на подоконник. Не хватало только сакраментального «Поехали!». Почему-то вспомнилась шутка мужа про «маму в космос».
– Дурдом, – буркнула Маша и начала молча стаскивать маменьку вниз.
– Нет, я не буду жить! – верещала Диана Аркадьевна и требовала немедленно вызвать супруга.
– Не хватало еще, чтобы отец увидел тебя в таком раздрае, – рассвирепела Маша. – В чем дело-то? Хватит концертов, я сейчас порежусь тут о мусор. Ты посуду била? Для антуража?
– Ты как со мной разговариваешь? Ты знаешь, что сейчас пережила твоя мать? И я скажу больше: она этого не пережила! Она погибла, разорвала оболочку и воспарила ввысь, в космос, от всей этой грязи, лжи…
– Пафоса-то сколько, – недовольно констатировала дочь и исподлобья глянула так, что Диана Аркадьевна резко перестала говорить о себе в третьем лице, нагнетая трагизм.
– Твой отец изменил мне.
Маменька застыла в скорбной позе, жуя губами, словно полоумная старуха. В этом было что-то такое дикое и непривычное, что Маше стало страшно. Мать, безусловно, сошла с ума.
– Ты меня слышишь? Он предал меня, изменил!
– Ну, предположим, это не новость, – осторожно заметила Маша. – И для тебя в том числе.
– То были измены телесные, а эта – духовная!
– Папа что, пол поменял или в кришнаиты подался? – изумилась девушка и даже неуверенно улыбнулась, представив респектабельного Максима Михайловича разгуливающим по центру города замотанным в оранжевую хламиду и бьющим в бубен.
– Тебе все еще смешно? Он ушел. От нас. Совсем.
– От нас? – остолбенела Маша.
– Да, именно от нас. Из семьи. Или ты не его семья?
– Я что-то не поняла…
– У него завелась такая баба, с которой он не хочет просто спать! Он с ней хочет жить! А то, что я с ним столько лет мучилась, молодость на него потратила, он забыл! Нет, я этого унижения не переживу. Наложу на себя руки.
– Мам, я все равно не понимаю. Это бред какой-то. Ты можешь по порядку рассказать? Может, ты его не так поняла? Или папа сгоряча что-то брякнул?
Она не могла не то что поверить в такую дикость, а даже осознать смысл происходящего. Мама картинно заламывала руки и демонстративно страдала, вероятно, еще не понимая, что после окончания спектакля ничего не изменится. И страдать она уже может по-настоящему, ибо случилось страшное.
Если не обращать внимания на витиеватые оскорбления и экскурсы в историю, изобиловавшие в трагическом рассказе Дианы Аркадьевны, то расставание произошло следующим образом. Супруг, спокойно переночевав дома и позавтракав, собрал документы в непривычно большой кейс, используемый для командировок, и разбудил жену сообщением, что уходит.
– Я что, должна помахать тебе рукой? – раздраженно ловя остатки ускользающего сна, прохрипела Диана Аркадьевна.
– Обойдусь. Я тебе благодарен за все, но жизнь изменилась, я ухожу к другой женщине. Денег у тебя на карточке хватит на пару лет нормальной скромной жизни, за это время ты сможешь найти работу и как-то устроиться. Квартира остается тебе. Более я ничего не должен. Надеюсь, материальных претензий не будет. За моими вещами приедет водитель. Домработницу я рассчитаю сам. Прощай.
Пока Диана Аркадьевна медленно прокручивала смысл услышанного и соображала спросонья, не привиделось ли ей это, Максим Михайлович уехал.
Нервно похохатывая и размышляя на тему возможности наступления старческого маразма у мужчины в столь раннем возрасте, Диана Аркадьевна начала напряженно ждать прихода домработницы. Когда ни в восемь, ни в девять, ни в десять та не явилась, и, соответственно, завтрак не был подан, мадам Кузнецова запаниковала. Мобильный мужа не отвечал, пустой сейф нахально демонстрировал девственно чистые полки, привычной пачки денег «на расходы» в ящике стола не наблюдалось.
Трясясь всем телом и начиная тихо сходить с ума, Диана Аркадьевна позвонила в банк выяснить остаток на карте. Мизерность суммы ее добила, и женщина впала в страшную истерику.
– А кто она? – потерянно спросила Маша. Все рассказанное никак не укладывалось в голове. Папа, иногда грубый, иногда несправедливый, но все равно родной, куда-то делся из их жизни. У него было столько женщин! Зачем что-то менять так резко?
– Понятия не имею. Найду и уничтожу! Раздавлю! А он еще приползет! Он не сможет без меня! Нашел какую-нибудь шалашовку молодую! Молодую!!! Вот она – мужская подлость. В восемнадцать лет я ему была нужна, а в сорок пять – на помойку меня? Я вторсырье? Для переработки? А что – дорогу только молодым и наглым? Вот так положишь всю жизнь на одного кобеля, а он потом – хвост бубликом, морда рубликом и в общую стаю бегом за подружкой! Животное!
– Мама!
– Что «мама»? Мне сорок пять лет! Полжизни прожито! И куда я теперь? Ты представляешь: он сказал, что я «могу найти работу»!
– Может, это и к лучшему. Развеешься, заполнишь время чем-то, чтобы не переживать, – Маша говорила совершенно механически, словно комментировала фильм. Поверить в то, что все это происходит на самом деле, в ее семье – никак не получалось.
