Текст книги "Законы высшего общества"

Автор книги: Арина Холина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 11

Это было как обухом по голове.

Все стало ясно в одно мгновение.

Где она, Настя, и где Галя?

Она что, позволит, чтобы ее променяли на эту… вульгарную коротышку?

Тут подвернулась очередная премия за достижения в области шопинга. Вручают то ли за стиль, то ли за красоту. Настя идти не хотела, но ей заплатили. Пять штук. За два часа. Пять штук на дороге не валяются.

Настя была в изумительном белом платье от «Персонаж», красоты невообразимой. В красных босоножках от Лабутена. Волосы распрямила, побрызгала блеском. Глаза тоже вроде пока блестят. Имеется некоторый надрыв, но это и привлекает интерес.

– Как жизнь? – поинтересовалась Глаша.

– Да ниче, – мягко улыбнулась Настя.

– А ты в курсе, что твой кекс тут вместе с женой и Машей?

Настя на секунду задумалась, что за кекс с женой и что за Маша, а когда сообразила, чуть не пролила на платье розовое вино.

– Где?! – шепотом воскликнула она.

– Пойдем, найдем их, – предложила Глаша и взяла Настю под ручку.

Глаша водила ее какими-то кругами, пока не остановилась у бара и не кивнула вправо:

– Вон, у столов.

Он. В серой свободной рубашке, в браслетах и бусах. Прямо, блин, чертов Джонни Депп. Джинсы сидят на заднице все так же отлично.

Сука Маша-робот в одном из своих бежевых платьев. С бойфрендом. И Галя. Сделала на свои рыжие патлы мелирование. Напялила короткое красное платье, из которого вываливаются не только сиськи, но и задница. На ногах – очень странные черные туфли с каблуком, усеянным стразами, и с огромной красной розой на мыске. Золотая сумка. Парад-алле. Смертельный номер: неустрашимый Запашный засовывает голову в пасть дрессированной Гале!

– Пошли, что ли? – Настя дернула Глашу за рукав.

– Пошли, – согласилась та.

Настя подошла и встала, ожидая приветствий. Думаете, она не умеет дать приму? Ха-ха! Будет вам прима, друзья мои! Роль продумана до мелочей!

Первой на амбразуру кинулась Маша.

Пояснила, что звонил Максим, она его и пригласила. Организаторы – друзья ее папы, вот у нее и оказалась куча билетов.

Затем со старомодной учтивостью бойфренд Маши облобызал Насте ручку. По правилам этикета сначала расцеловав воздух рядом с Галей, Настя тепло и приветливо улыбнулась Максиму.

Фотографы немедленно засекли ее появление и пристроились рядом.

– Максим! – окликнула его Настя, схватила под ручку и нежно посмотрела в объектив. – Лев, привет! – оставив Макса, Настя расцеловалась со знакомым репортером. – Познакомься! – Настя перехватила Гранкина, спрятавшегося было за Машей, и подтащила ко Льву. – Лев Рубин, самый знаменитый светский фотограф, Максим Гранкин, лауреат Букера, мы делаем фильм по его книге.

– С тобой в главной роли? – уточнил Лев.

– Нет, блин, с Людмилой Гурченко! – съязвила Настя. – Конечно, со мной.

Лев отчалил в сторону Жанны Фриске, а Настя уже отказывалась отпускать Максима.

– Пойдем, познакомлю тебя…

– С кем? – сопротивлялся он.

– С прессой, – пояснила Настя. – Будем рекламировать наши делишки. Галя, я его украду у вас на пять минут.

Настя представила писателя всем более или менее значимым журналистам, несколько раз снялась для глянцевых изданий и газет, после чего отпустила его к жене. Пусть немного прочухается.

В толпе мелькнуло знакомое лицо.

– Федя! – крикнула Настя.

Лицо обернулось и, действительно, оказалось Федей, сексуальным символом, самым востребованным актером.

С Федей они вместе учились, пили портвейн и даже спали на одной раскладушке, когда на первом курсе жили в Питере у хиппи. Роман как-то не пошел, но никто и не расстроился – они тогда делали карьеру и меньше всего переживали из-за несложившихся отношений. Отношения, правда, все-таки сложились – теплые, приятельские, почти родственные.

– Федь! – Настя бросилась ему на шею. – Ты тут с женщинами?

– Пока нет, – удивился Федя.

– На десять минут, умоляю, покажи класс!

Задача была простая: подойти к Максиму и K° вместе с Настей, изображая то ли старого друга, то ли любовника – да так, чтобы никто не догадался, и выдать такую порцию сексуальности, чтобы Галя слегла с тепловым ударом.

– Мы снова с вами! – радостно сообщила Настя всем-всем-всем. – Это Федя. Маша, Давид, Максим, Галя.

Галя сделалась под цвет платью. Кто знает, может, Федя – резидент ее сексуальных грез?

– Ой, а я видела ваш последний фильм «Между нами»! – подала голос Галя.

– Понравилось? – самым чувственным голосом произнес Федор.

– Ну, вы понравились, а фильм не очень, – ответила Галя. – Я такие не люблю.

Фильм был о соревновании между отцом и сыном, о сложных отношениях и об одной женщине, которую они полюбили и которая должна выбрать – опыт или молодость, отец или сын.

Фильму пророчили «Пальмовую ветвь» – он был очень сильным, но при этом зрелищным, увлекательным, с тонким психологизмом, так что рецензия из серии «я такие не люблю» удивила всех, кроме Максима, который кино не видел.

– А какие вы любите? – еще более чувственно (но ничего личного!) спросил Федя.

– Ну… – Галя задумалась. – «Москва слезам не верит», «Любовь и голуби».

– А из современного? – поинтересовалась Настя.

– «Основной инстинкт», «Слияние двух лун».

Все закашлялись.

– А я люблю Кустурицу! – быстро заполнил паузу Федя.

Ха-ха-ха! «Слияние двух лун»! Что может быть хуже?

И тут к ним подошла Ксения Собчак. Дамы заволновались.

– Ну, привет! – поздоровалась Ксения с Настей и Федей.

– Ксюш, познакомься, это Максим Гранкин, великий писатель, я сейчас снимаю по его роману фильм. Не просто писатель, а букеровский лауреат, так что ты следи за речью! – представила ее Настя. – Это Галя, его жена, а с Машей ты знакома!

Ксения облобызала Машу и Давида, которого знала с детства.

– А я вас читала! – заявила Собчак.

– Да ладно тебе, читала! – поддела ее Настя. – Ты же у нас исключительно Сорокина читаешь, интеллектуальная ты моя!

– Анастасия! – Ксения сурово посмотрела на нее. – Не надо меня позорить перед букеровскими лауреатами. Я, может, и читаю исключительно «Вог», но, по крайней мере, не избегаю книжных обзоров, а про вас там было, – обратилась она к Максиму. – С фотографией. Так что я обязательно прочитаю, так как вы теперь модный автор.

– Ой, какое у вас платье красивое! – встряла Галя. – Я тоже обожаю красный цвет!

Собчак со свойственной ей деликатностью так посмотрела на Галю, что та ощутила себя маленькой и никчемной.

– Н-да, – произнесла, наконец, Ксения. – Красный – цвет бл…ва.

– Ксюш! – довольная до невозможности Настя сделала большие глаза.

– Ну что ты, Настя, нам ли быть в печали! Вот, надела красное, может, какого миллиардера подцеплю, привлеку внимание. А то я все мимо да мимо.

– Ну, конечно, бедная Ксюха! – сочувственно покивал Федя. – Может, организуем сбор вещей в помощь несчастной Собчак?

– Только, пожалуйста, не надо вот «Стеллу Маккартни» и «Дольче с Габбаной»! Настоящие бедные сироты предпочитают «Шанель»!

Собчак ушла, а Галя еще долго хлопала ресницами под впечатлением от знакомства.

– Максим, пойдем, с Роднянским познакомлю, – махнула рукой Настя и ущипнула Федю, из чего следовало, что тот должен остаться и добить Галю.

Настя приняла решение.

Раз уж опытным путем установлено, что Мужчина, Принимающий Решения – в том числе и заменить Анастасию Устинову новой известной подругой, – ее, Настю, не устраивает, значит, надо делать так, как она считает нужным и выгодным для себя. То есть отобрать Максима у этой женщины в красном.

Но без насилия. Без крови. По плану Галя, во-первых, должна осознать свое ничтожество, а во-вторых, Максиму необходимо понять, кто есть кто в этой колоде. Галя – всего лишь Джокер, а она, Настя, – козырной туз.

А теперь, дамы и господа, в игру вступают профессионалы.

Может, это немного жестоко, но Настя его не насиловала, он занимался любовью с ней добровольно, а это прозрачно намекает на то, что не так уж он дорожит своей Галей Каблуки Со Стразами, это чтобы Насте стало стыдно за свое безобразное поведение.

– Ну, что? – спросила она у Феди, когда позже нашла его у бара.

– Ты мне должна, – заявил мрачный Федя.

– Ну?! – Настя топнула ногой.

– Блин, где эти писатели берут таких тупых жен? – пожаловался секс-символ.

– Федь!

– Она даже не знает, кто такой Кустурица! – Федор пожал плечами. – И еще она не хочет жить в центре, потому что там – воздух.

– Конечно, лучше жить на окраинах – там воздуха нету, – согласилась Настя.

– Ага, – покачал головой Федя. – И я теперь все знаю о ее коварных планах сдать квартиру мужа на Чистых прудах и остаться в Медведкове.

– Букера он больше, сидя в Медведкове, не получит. Среда не та.

– Вот и я о чем.

– У них там вообще серые стены, синие полы и синие шторы во всю стену, представляешь?

С вечеринки Настя уехала чрезвычайно довольная. Наверняка же Максим обратил внимание, какая она, Настя, блестящая и что за бледная немочь, фигурально выражаясь, его Галочка.

Ревность к этой зловредине душила ее. Как так можно? Даже если представить, что Максим находился на грани самоубийства, когда встретил Галю, и она показалась ему последней надеждой, соломинкой, то сейчас-то что происходит? Развод, между прочим, не так страшен, как его малюют. Ну, допустим, нажили они лишний автомобиль за годы брака. Ну, оставь его жене, пусть ездит из этого Медведкова – куда-нибудь в «Ашан».

В чем дело? Разве может быть с Галей любовь?

Настя, конечно, права. Любви не было. Галя стала его якорем – возвратившись из открытого моря, потрепанный штормами, удравший от пиратов (или пираток), Максим бросал в порту Галю и сходил на родную землю. Обеими ногами вставал на твердую почву скучных деловых переговоров, временами переходивших в застолья, вдыхал манящий аромат литературной славы – но не обрывал лавры, чтобы унести домой, а наслаждался ими издалека, не готовый к тяжелому запаху умирающих надежд, неожиданно превративших жизнь в рутину.

И жил – той жизнью, которая так удивила его отца, наслаждавшегося завоеванием самого теплого и удобного места под солнцем. «Вешалки? Какие, к черту, вешалки?» – думал отец, глядя на Максима с плохо скрытым разочарованием.

Вначале дело было маленьким и скромным – денег с трудом хватало на сигареты, но позже все так закрутилось, что отец радовался уже хотя бы тому, что эта ерундистика приносит хорошие деньги, а Максим, наоборот, огорчался, что его скромное производство пожирает все больше драгоценного времени, отведенного на праздные мысли, на долгие тихие вечера, на бессмысленные размышления о смысле жизни.

Чтобы спастись от вешалок, от груза отцовской удачливости, от ярма семейного достоинства, Максим и начал писать.

Отец был доволен. Мама счастлива.

После Букера отец ушел в отставку.

Литература каким-то образом связывала потребности Максима и ответственность за продолжение фамилии.

Хотя Максим, просыпаясь в восемь, чтобы к девяти быть на работе и закончить после обеда, фантазировал, как хорошо было бы стать писателем вроде Буковски – жить в бедной квартирке, славиться как гений и неудачник, зажигать по вечерам свечи и не ждать звонка телефона, который молчит, – отключили за неуплату.

Никто бы не подумал, что в этом сильном мужчине, таком здоровом на вид, ироничном, лукавом, прописался ботаник – очкарик с кадыком, обросшим раздражением на бритье.

Настя что-то подозревала, и ей даже нравилось это противоречие – определенная его беззащитность, нежность, леность…

Настя понимала бы его. Не дала бы ему распуститься, но и не требовала ничего сверху.

Галя тоже пока не требовала – она и о таком-то мечтать не смела, но аппетит приходит во время еды. А уж в этом Настя ей поспособствует.

Отец Максима на Галю не обратил особенного внимания – ну, притащил сын «медсестру» – кодовое обозначение девушек на пару недель. Обычно – это девушки с большими сиськами.

Он, Лаврентий Максимович Гранкин, и предположить не мог, что плоть от его плоти, родная кровь, выберет эту женщину, которая для него даже лица не имела – ее облик не желал откладываться в памяти.

Сколько он помнил, в жены и любовницы Гранкины выбирали не столько красивых, сколько сочных, как хурма, солнечных, темпераментных и, главное, просвещенных женщин. Женщин, которые ни за что бы не надели маечку с щеночками в корзинке. Женщин, которые могли красиво, страстно и увлекательно говорить на любые темы – от религии до скачков акций Доу – Джонса.

В окружении таких женщин, любовниц деда, вырос Лаврентий, отец Максима. Он запомнил брюнетку с длинными, чуть волнистыми черными волосами. Брюнетку с роскошной фигурой, которую ничуть не портил возраст, с высокой грудью и экзотической еврейской красотой – не местечковой, деревенской, распустившейся на назойливом южном солнце, вырастившую усы, обильные волосы на ногах и здоровенную еврейскую жопу, а с красотой изысканной, городской – черные, переломанные в середине брови, густые ресницы, влажные глаза, губы, на которых будто застыл вишневый сок, точеный нос.

Брюнетка любила сочетание черного, лазурно-синего и жемчугов – от всего этого пахло чем-то восточным, иланг-илангом, перцем и кофе.

Лаврентий помнил и актрису, блондинку с внешностью Мерилин Монро и мозгами Марии Кюри – актриса не вылезала из библиотеки, лаборатории искусства, где просвещалась денно и нощно. Только он, Лаврентий, видел ее с платиновыми волосами, убранными в хвост, в очках и в джинсах.

Помнил русалку Нину, с длинными, почти до попы, светло-коричневыми волосами и чуть косыми зелеными глазами, которая так любила зеленый цвет, что даже перекрасила спальню в квартире отца в нежную салатовую гамму.

Как это ни странно и ни печально, но русалка Нина утонула, купаясь в шторм.

В память о ней дед Макса не переделывал спальню, хоть краска пошла трещинами, облупилась. И даже Максим отчего-то соблюдал традицию. Правда, с появлением Гали в старой квартире деда, доставшейся внуку, затеяли ремонт – и Галя поначалу хотела, чтобы все было бежевым и персиковым, но спальню Максим оставил такой же, салатовой, а в гостиной поклеил темно-красные, с восточным рисунком обои.

Обоям Галя, мягко говоря, удивилась – это ведь мрачно, темно и как-то «не так»… Идеальное жилище представлялось ей помесью пятизвездочных турецких гостиниц и салона красоты «Франк Провост», в котором она стриглась с тех пор, как стала замужней дамой.

Она была уверена, что нежно-персиковые стены, бежевые драпировки на окнах, новая, а не неудобная антикварная мебель в светлой гамме, настоящий домашний кинотеатр – не только ее мечта, но и Максима.

– Об этом даже речи быть не может! – отрезал Максим, когда она затащила его в салон штор и вцепилась в нечто золотистое, с массивными кистями.

И он просто ушел из магазина. А потом еще долго мыл дома руки, чтобы смыть эту гадость.

Галя действительно старалась его понять. Привыкнуть к атмосфере двадцатых годов XIX века в его квартире – этот дух никто особенно не поддерживал, он просто там был. Привыкнуть к тому, что Максим с ужасом оглядывает попугайские наряды с перьями и считает простые шелковые платья сексуальными. Привыкнуть к тому, что он пользуется массивными серебряными приборами – даже когда никто его не видит. Что от ресторанов с оркестром у него портится настроение. Что он не считает номера вроде «о777оо97» признаком социальной значимости.

Правда, наряды с перьями и шторы с золотым орнаментом Галя втайне приобретала – и прятала в Медведкове. На всякий случай.

Глава 12

– Настя!

Настя открыла глаза и увидела Галю.

Галю в странном сарафане, приемном дитяте модной индустрии: нечто холщовое с одной, но жирной, лямкой по диагонали и здоровенной пуговицей – Карлсон чистой воды. Насмотревшись на этот ужас в магазинах, Настя все мечтала увидеть, кто же покупает такое. Вот радость – увидела наконец.

Из-под сарафана гаденького серо-бежевого цвета торчал белый блузон с рукавами-фонариками.

– Привет, – вяло поздоровалась Настя.

Она могла не напрягаться, изображая радушие, – все-таки она сидит в парикмахерском кресле, с шампунем на голове, а ловкие руки мастерицы массируют ее голову.

– Ой, а я не знала, что ты тоже сюда ходишь! – суетилась Галя, которой, наверное, очень хотелось поднять свой рейтинг у несколько обнаглевших от количества знаменитостей мастериц.

Настя назавтра назначила фотосессию для журнала – будет изображать сексапильную полуобнаженную красотку, поэтому она не пошла в VIP-зал, в котором очередь на неделю вперед, а удовольствовалась общим. И вот – сюрприз.

– Как это ты не знала? Разве об этом не писали в последнем «Гламуре»? – поинтересовалась Настя.

– Э-э… – заскрипела мозгами Галя.

– Ладно, я пошутила, – усмехнулась Настя.

– Может, сходим потом пообедать? – предложила нахальная Галя.

– Может.

Занятно. Это что, начало крепкой женской дружбы? Если так, нужно срочно звонить Римме.

В Римме было все странно. Начиная с имени. Последние Риммы вывелись в семидесятых, но ее мама не постеснялась и назвала дочку таким вот никчемным именем, мода на которое умерла, не успев появиться.

Маму это не смущало. Есть ведь люди, оставшиеся в определенном времени. Например, отчим Насти словно нырнул в восьмидесятые да так и не выплыл – бачки, широкие галстуки в крупных огурцах, слаксы, плащи-макинтош… Вещи были новые, дорогие, но прямо-таки из прошлого. А ее подруга, стилистка, словно навечно осталась в девяностых, сохранив пристрастие к неоновым цветам, ботинкам на платформе и панковским стрижкам.

А мама Риммы обустроилась в Серебряном веке – шали, юбки в пол, мундштуки, массивные перстни ручной работы и страсть ко всему необыкновенному – в том числе к имени собственной дочери.

От матери Римма унаследовала фамилию Трипольская, черные глаза и любовь к украшениям.

Настя не могла понять механизм ее популярности: Римма делала преогромные украшения, которые продавала по цене хорошего автомобиля – дороже, чем у «Тиффани», а клиенты отчего-то в очередь становились. У Риммы были салоны в Москве, в Нью-Йорке и Лондоне, она дружила с Мадонной, Хилари Клинтон и с матерью Пэрис Хилтон, но при этом не светилась в глянцевых журналах, рекламу не давала и торжеств в честь новых коллекций не устраивала.

Когда Римма была восемнадцатилетней девушкой невозможной красоты – вьющиеся каштановые волосы ниже талии, эти ее черные, почти без зрачков, глаза и белая прозрачная кожа, – она вышла замуж за итальянца, оказавшегося настоящим аристократом – каким-то там маркизом с родовым дворцом во Флоренции, семейным производством флорентийской мозаики и новейшим заводом автомобильных покрышек.

Маркиз был старше ее на двенадцать лет, и юная Римма появлялась в рекламе покрышек, за что ее полюбили почти все итальянцы – резину она рекламировала в купальнике.

Благодаря маркизу у Риммы появился диплом ювелира, мастерская и связи по всей Италии – особенно близкие с семьей Берлускони.

В Москву Римма вернулась пять лет назад, овдовев – маркиз разбился на машине – и отсудив хорошенькое наследство у благородного семейства. В Москве Римма стала настолько богатой, что даже полюбила ненавистный ей город – она с одинаковой страстью не выносила Нью-Йорк и Москву. За последний год она всего пару раз срывалась в поместье, унаследованное от итальянца.

С Риммой Настя познакомилась в Италии, на съемках у маэстро. Настю Римма сразу же полюбила немного странной, с лесбийскими нотами любовью, но ни разу не выдала ни одного двусмысленного намека. Возможно, все дело в том, что Римма не дружила, а брала в рабство – зачисляла в свиту поклонниц, нахлебников и просто богатых бездельников, которым нечего делать.

Настя тогда была худой, бледной и до того уставшей от каприз маэстро и взбрыков Ильи, что просто не имела сил противиться напору энергичной Риммы, которая всех усаживала в лимузин и возила от Рима до Лигурии по всей Французской Ривьере с заездом в Монако – такой у нее был тогда ритм.

Римме нравилось представлять Настю как русскую актрису, фаворитку маэстро, любоваться ее нерусской тщедушностью, как ей тогда представлялось, модными кругами под глазами – на фоне загорелых пляжных красоток – и некоторой Настиной артистической отрешенностью.

Она кормила Настю омарами, выталкивала ее на пляж, ругалась с маэстро, с которым обращалась так, словно он ее брюзгливый, выживший из ума дедушка, называла Настю Птичкой и заставляла ее кокетничать с какими-то гонщиками, друзьями мужа.

Поначалу Настя Римму возненавидела, пряталась от нее, не отвечала на звонки, но вдруг случилось озарение – она узрела истину. Истина открылась Насте в душевой кабине – невыспавшаяся, уставшая после телефонного скандала с Ильей, Настя лениво терла мочалкой тело и вдруг поняла, что щедрая жизнь предлагает ей удивительные возможности – даром, просто так. Она, типичная русская страдалица, может стать частью совсем другого мира – такого, в котором люди не знают счета деньгам, в котором они окружены всем самым лучшим, мира, в котором все друг друга любят – лишь потому, что не любить – утомительно и скучно, мира, в котором сумасшествия не стесняются, а подчеркивают его, гордятся.

И Настя разбежалась, подпрыгнула и грохнулась в эту затейливую жизнь. Они катались на яхте. Летали на частном самолете – о таких Настя в те времена и не слыхивала – на Риммин день рождения в Лондон. Пьянствовали с Гальяно. Обедали с Вивьен Вествуд. Смотрели кино у Стинга и Труди. Наслаждались барбекю с четой Берлускони, он Настю щекотал и называл русской красавицей.

Выплясывали в Каннах с Брюсом Уиллисом.

Это была подарочная жизнь – такая же яркая, золотистая, нарядная, как глянцевая упаковка… и немного одноразовая.

Из Италии Настя вернулась совершенно счастливой, другой, новой, прозревшей и всяких глупостей – развода, зависти, плохой погоды – не замечала.

Римма научила Настю тому, за что та всегда будет благодарна своей русско-итальянской учительнице. Она научила ее ценить каждый день своей жизни.

Под конец съемок не только Настя, но и вся банда были в буквальном смысле измождены вредностью режиссера: он по три раза в день переписывал со сценаристами эпизоды, неделю торчал у себя в фургоне, казалось, он не понимает, что делать, и вообще сомневается, имеет ли смысл снимать дальше, кричал, оскорблял, топал ногами, ругался с продюсерами, называя тех в лицо ослами…

И тогда Настя влюбилась. В одного из гонщиков. С первого взгляда. Гонщик был не против, но его подруга-модель в это время работала в Штатах, и он не хотел, чтобы с помощью прессы за океан просочились порочащие его снимки. Подруга была не просто моделью, а дочкой известного человека, владельца автоконцерна, и они собирались пожениться.

Но и от хрупкой Насти с ее отчаянной русской любовью гонщик не смог отказаться. На людях они вели себя как знакомые. Встречались в доме какого-то друга – приезжали порознь на чужих машинах. Гонщик не скрывал, что ему нужен только секс, а Настя готова была ползать за ним на брюхе и на всякий случай просить прощения – за все.

Наконец Римма отловила ее и заперла у себя в доме. Настя буянила. Била вазы. Пыталась выпрыгнуть из окна. Рыдала так, что закладывало уши.

– Ему же на тебя наплевать, – сообщила ей Римма. – К чему все это?

– Я… – всхлип. – Его… – очередной поток слез. – Люблю… – подвывала Настя.

– Как ты можешь! – расстроилась Римма. – Это же совершенно бессмысленно!

– Не знаю, так получается! – закричала Настя. – Чувствам не прикажешь! Не знаю!

– Детка… – Римма обняла ее. – Это нелепо. Зачем так унижаться? Пойми, даже если он бросит Софию, ничего не изменится. Он будет любить себя, а ты будешь любить его.

– Прекрасно! – буркнула Настя.

– Ну, нет! – расхохоталась Римма. – Пройдет время, и он бросит тебя.

– И что мне делать?! – Настя приложила руки к груди.

– Надо любить себя, – посоветовала Римма. – Когда ты любишь себя, все это чувствуют. Они думают: ну, если она так к себе относится, наверное, для этого есть основания. Ты – загадка. Никто не понимает, что же в тебе такого, за что ты так себя ценишь. А если мужчина знает, что себя ты в любом случае любишь больше его, он тебя ни за что не бросит. У него не получится тебя покорить. Ты же в курсе, что все мужчины в душе – ковбои?

– В каком смысле? – пустив слезу, улыбнулась Настя.

– Для них женщина – что-то вроде лошади, которую следует объездить и спрятать в стойле. Это инстинкт.

– Глупость какая! – усмехнулась Настя.

– Ладно, бог с ними, с ковбоями! – Римма взяла ее за руки. – Но я говорю тебе – надо любить себя и ценить. Выше, чем окружающие. Видела Монику?

Моника была девицей лет тридцати пяти, с девичьей фигурой, немного лошадиным лицом, довольно длинным носом и близко посаженными глазами. Не то что не красавица: лишний миллиметр на носу – стала бы уродиной.

– Четыре брака, восемьдесят миллионов долларов алиментов, – пояснила Римма про Монику. – Дом в Довилле, дом в Марбелью, дом в Лос-Анджелесе, яхта.

– Может, она хороший человек… – опять всхлипнула Настя.

– Ну, она упустила возможность это доказать! – хохотнула Римма. – Человек как человек. А ты, со своей русской жертвенностью, плохой человек, потому что себя не любишь. Моника, может, и переспала бы с этим твоим гонщиком, но он бы уже бросил свою модель и купил Монике лучший автомобиль.

– Почему?! – запротестовала Настя.

– Потому, что она знает себе цену! – отрезала Римма, которой уже надоел этот разговор. – И потому, что она живет сегодняшним днем! Учись жить сейчас, а не заглядывать в будущее, о котором ты все равно ничего не знаешь!

Настя рыдала еще неделю. Оплакивала прошлую жизнь и пыталась начать новую – такую, где не надо было бы убеждать кого-то, что ее можно любить.

Раньше ей казалось, что есть три возможности найти счастье – любить до изнеможения, отдавая всю себя; быть коварной эгоисткой, ходить по трупам или же плюнуть на все эти сантименты и встречаться с мужчинами от случая к случаю, без особенных чувств – секс, немного общения, независимость.

Но Римма заставила ее все это переосмыслить. А что, если действительно есть иной способ быть счастливой? Ты любишь себя, к тебе стекаются поклонники, ты выбираешь того, кто может тебя осчастливить, наслаждаешься, но любовь к себе не дает тебе впасть в наркотическую зависимость от этого человека, не поглощает, оставляет свободной? Ты не циник, ты просто живешь ради себя, а не ради того, чтобы некий Он все-таки освоил нехитрую науку вытирать о тебя ноги и бросил бы тогда, когда ты решила бы, что счастье в твоих крепких объятиях?

Настя отрыдала свое и начала, как ей казалось, новую жизнь. Но вытравить из себя жертву оказалось ох как непросто.

Тот же Боря. Она любила себя, честное слово. Но поставила не на ту лошадку – Боря любил себя еще больше. Как ни крути, трудно угадать, куда повернет жизнь.

И все-таки Римма была в нее влюблена. Настя знала – у той были женщины. Иногда, под настроение, и вообще она каждый месяц меняла любовников – друзья называли очередного «Мистер Ноябрь», «Мистер Июнь», любила мужчин, признавала только настоящее, гетеросексуальное удовольствие, и женщины у нее были какие-то декоративные, для эпатажа, но Настя, давно расширившая горизонты, понимала – это чуть больше, чем дружба. Она не знала, чем обаяла эгоистичную Римму, но, видимо, что-то нашлось в ней такое, особенное.

Иногда Римма дарила ей украшения – с барского плеча, и Настя никогда не отказывалась – забыла уже, что такое отказывать себе в удовольствиях. Правда, Насте часто казалось, что подруга жалеет о приступах щедрости, но это ее не очень беспокоило.

И вот такую вот Римму, с длинными, сейчас выпрямленными шоколадными волосами, глазами ведьмы, шалями, юбками в пол, мундштуками и перстнем с черным бриллиантом в десять карат, Настя решила натравить на Галю.

Римма явилась в салон, и все затрепетали. Простое черное платье из тонкого хлопка с зап?хом подчеркивало тонкую талию, длинные стройные ноги и высокую грудь. Сквозь черную же ажурную шаль просвечивали мускулистые загорелые руки, а на ногах, несмотря на немалый рост – сто восемьдесят, были черные босоножки от «Прада» – легкие, как дыхание, с каблуком десять сантиметров. На голове – шелковая черная бандана. Дьяволица.

И ей сорок два года. Почти невозможно поверить.

Галя плелась за ними, как ослик Санчо Пансы.

Не то чтобы они ее игнорировали. Просто такая уж была расстановка сил.

Поехали в «Боккаччино». У Риммы там был любимый столик.

– Чем вы занимаетесь? – тоном взыскательной учительницы поинтересовалась Римма у Гали, когда они расселись и сделали заказ.

– Ну… – замялась Галя. – Раньше я работала бухгалтером, а сейчас пока ничем. Хочу написать роман, – неожиданно добавила она.

– Да-а? – увлеклась темой Римма. – О чем?

– Ну-у… Женский роман.

– А сюжет уже есть? – добродушно упорствовала Римма.

– Почти.

– А ты с Максимом советуешься? – спросила Настя.

– Он пока не знает, – раскраснелась Галя. – Я просто подумала, что писать книги – это ведь так легко. Сел и написал. Все пишут об одном и том же. Что такого сделала Робски, чего не могу я? – хихикнула она.

– Ну, в общем, да, – кивнула Настя.

– А вы уже что-то писали? – нажимала Римма.

– Нет, но я думаю, у меня все получится. Издатель уже есть.

– О! – Римма вскинула брови. – Вы заключили договор?

– Издатель Максима, – пояснила Галя. – Правда, я думаю, ему надо перейти в другое издательство… – она наморщила нос. – Ну, вот этот, толстый, у тебя на даче был… – она уставилась на Настю.

– Миша, – подсказала та.

– Миша, – повторила за ней Галя. – Там больше платят.

– А что, Миша уже предлагал что-то? – оживилась Настя.

– Звонит каждый день, – с такой гордостью, словно это он ей звонит, сообщила Галя.

– А Максим?

– Максим вроде думает, – нахмурилась та. – О чем тут думать? Ой, а это что, бриллиант? – Галя почти легла на стол, склонившись к перстню Риммы.

– Конечно, – холодно улыбнулась та. – Непохоже?

– А сколько тут карат?

– Десять, – Римма пожала плечами.

Галя с уважением посмотрела на нее.

– У Риммы своя ювелирная марка, – отрекомендовала Настя.

– Какая? – глаза у Гали загорелись.

– «Лилит», – сказала Настя.

Галя выглядела разочарованной.

– Не слышала.

– Ну, это слишком дорого, чтобы быть на слуху, – заявила коварная Римма.

Заявление следовало понимать как «не лезь, Галя, со свиным рылом в калашный ряд».

– В Нью-Йорке у нас заказывают все – от Джей Зи до Мисси Эллиот. Что? – воскликнула она, перехватив взгляд Гали.

Та почему-то смотрела на нее с недоверием.

– Ну-у… Правда?

Римма усмехнулась.

Настя сделала большие глаза.

Галя осталась при своем недоверии.

У Риммы зазвонил телефон. Звонил ее менеджер – насчет яхты, которую хотели арендовать молодые американцы. Повесив трубку, Римма сказала, что в сентябре поедет на яхте в Индию. Может быть.

Галя открыла рот.

Римма пригласила Настю. Та обещала подумать.