Текст книги "Письма на воде"

Автор книги: Арина Холина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Как ты могла оттуда удрать?! – возмущалась я. – Очаг разврата! Да ты что?!

– Ну, не знаю. Как-то там неуютно было, – оправдывалась Саша. – Ну и я не рассчитывала, что нам понадобится всего час.

Они все-таки поехали к Саше, но не дошли до квартиры. Расположились прямо в подъезде.

– Вас что, страсть врасплох захватила? – смеялась я.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но мы обстоятельно разделись, одежду сложили в одно место… Мы там, между прочим, часа три провели.

– Да ладно тебе! Три часа? И никто вас не застукал?

– Это было наверху. Где чердак. Там два лестничных пролета, на которых никто не бывает. Но начинали мы внизу.

– Но три часа?!

– Ну так уж случилось, – Саша улыбнулась. – Увлеклись.

– Ты молодец… От гостиницы со шлюхами нос воротишь, а в подъезде – пожалуйста, бесплатное пип-шоу!

– Я, кажется, завидую его жене, – призналась Саша. – Он просто лучший. У меня такого секса не было с Анталии.

– Ты что, одна из тех, кто занимается сексом с турецкими аниматорами? – осудила ее я.

– Это был очень даже русский футболист, – посмотрела с упреком Саша.

– И что дальше?

– Что? – переспросила она. – Ничего. Посмотрим.

Никиту я встретила через неделю в магазине.

– Не знала, что ты тайно восхищаешься женским бельем! – воскликнула я, застав его за разглядыванием сиреневого лифчика. – Хочешь, подарю тебе свои стринги?

– Покупаю жене подарок, – Никита повертел в руках шелковый бюстгальтер.

– Ты знаешь ее размер?

– Она все равно такое не наденет.

– Такое какое? – уточнила я.

– Ну, без меха там или рюшек этих… – буркнул Никита. – Для нее это слишком просто.

– Да ты что?! У вас такие ролевые игры?

– Слушай, может, я ей лучше соковыжималку куплю? – Никита посмотрел на меня с тоской.

С тех пор как я отучила его от жадности, Никита стал очень внимательным. Наверное, если бы он хоть малость привлекал меня как мужчина, мы бы стали хорошей парой. Но почему-то, по какому-то неписаному закону жизни, по причуде провидения, нас не влекло друг к другу, хоть я и считала его одним из самых красивых в мире мужчин.

Его лицо, каждая черта которого была отточена, как деталь «Ягуара»: выразительные, сумасшедшие глаза; губы, которые хотелось, закрыв глаза, мягко целовать в самый уголок и терять сознание от ударившей в голову нежности… – все это ничуть меня не возбуждало.

Но было время, когда мы дружили. Я ругала его за скаредность, высмеивала его невежество. Мы смотрели кино, и я заставляла его читать книги. Не то чтобы это пошло ему на пользу, однако он больше не отрицал мир, в котором люди восхищаются сложными мыслями, все меньше интересовался синематографом для толпы, узнал и полюбил Гарика Сукачева времен «Бригады С».

А меня Никита избавил от снобизма закрытой английской школы, где не читать Фрейда было так же стыдно, как слушать группу «Ласковый май».

– Никита, разве это нормально – подарить девушке на праздник соковыжималку?

– Поверь мне, ей понравится.

– Тогда пойдем в «Видео», – предложила я.

Мы уже тащили коробку в машину, когда я спросила:

– И что Саша?

– Что?

– Что?

– Можно, я не буду об этом говорить? – произнес он, отвернувшись.

– Вот это да! – подбоченилась я. – Что за разговорчики? Выкладывай!

Никита молча открыл машину.

– Никит! Я не поняла. Сейчас я решу, что ты влюбился.

– Я не влюбился, – немедленно отозвался тот. – Просто она мне понравилась.

– А эта твоя… с соковыжималкой?

– Ну ты же знаешь…

– И что, ты будешь с Сашей еще встречаться?

– А мы встречались.

Я растерялась. Саша должна была мне рассказать!

– Мы были у нее. Такая квартира красивая.

– Это все, что ты можешь сказать?

– А что говорить? У меня Ира, у Саши… тоже что-то там…

– Ты никогда не думал о разводе?

– Нет! – отрезал он.

У них был захватывающий секс. Саша говорила, что чувствует себя с ним свободной. Как героиня порнофильма. Не стесняется своих фантазий, желаний.

Мы все – те, кто старше двадцати пяти – выросли с ощущением, что в сексе есть нечто запретное, непристойное. Наши родители выглядели так, будто никогда не занимаются сексом. Мы дрожали и краснели, если герои фильма обнимали друг друга.

Мы ненавидели свои тела и стыдились их.

У моей подруги растет умная и красивая дочь, которая тайно, пока еще тайно, смотрит телевизионные передачи о сексе. МТВ сделало для нескольких поколений много больше, чем Фрейд, Юнг и Фромм. И если вы думаете, что дочь моей подруги стесняется лишнего веса или прыщиков, то вы ошибаетесь. Ничто не заставит ее чувствовать себя непривлекательной. Они другие, современные дети. Они точно знают, что у подростков должны быть прыщи. И что секс – это то, чем занимаются родители, заперевшись в комнате на замок.

У нас у всех есть секретные желания, в которых мы боимся себе признаться. Мы скованны и считаем оральный секс чем-то, что требует полного доверия между партнерами.

Саша сказала, что никогда не ощущала себя такой развратной. И никогда ей не было благодаря этому так хорошо с мужчиной. Она открылась.

Никита связывал ей руки. При этом рассказывал все, что сделает с такой дрянной девчонкой, маленькой шлюшкой.

Они были потрясены.

Ведь совсем недавно Никита считал, что его сексуальная жизнь полна. Он так часто менял женщин, что обаяние новизны помутило его разум.

Никита обладал единственным скудным знанием, что секс с одной и той же девушкой надоедает, а каждая новая любовница встряхивает все до единого чувства. Едва приняв душ после секса с очередной девушкой, он уже мечтал о новой.

Я считала его больным. Но он не был сумасшедшим, он просто тогда не знал, что есть Саша.

Им было страшно. Они ждали, когда же устанут друг от друга.

Они встретились невинными, потому что оба никогда в жизни не любили, а то, что они принимали за любовь, было лишь жалким удовлетворением детских желаний.

– Ты его любишь? – спрашивала я Сашу.

Та задумывалась.

– Вряд ли. У меня, конечно, есть некоторое помутнение рассудка… Мы ведь даже не разговариваем. То есть кто-то что-то говорит, но я не помню – что.

– А ты бы хотела быть с ним? Если бы он ушел от жены? – пытала ее я.

– Нет! – воскликнула Саша. – Ни за что! Я же его почти не знаю! Ты что… Секс, конечно, обалденный, но мне ведь не шестнадцать, чтобы из-за этого ломать и крушить все живое. Пусть живет со своей женой, она же нам не мешает…

Ирочка не мешала. При том, что она была ревнивой, не думаю, что ее чувства были продиктованы любовью. Ей просто нравилось быть маленькой гаденькой сучкой, которая не может привлечь людей своим обаянием, но лелеет миф о собственной значимости. На деле это означает, что она не умеет дружить, но удовлетворена тем, что мешает всем жить. Правда, это касалось лишь тех, кто был в ее зоне видимости.

Она не позволяла нам с Никитой разговаривать. Отвратила его от друзей-байкеров.

Ирочка была слишком ленивой, чтобы подозревать мужа. Никита сказал, что задержится на работе – значит, она может без помех смотреть свои мыльные оперы с испанским акцентом. Уехал в командировку – тем лучше, приедет мамочка и приготовит ей обед. Можно позвать соседку-подружку, такую же бездельницу, и обсудить отношения Анастасии Заворотнюк с Сергеем Жигуновым или с новым бойфрендом.

Жена Никиты ревновала к тем, кого считала лучше себя – будь то мужчина, женщина и даже «Мерседес SLK». Интрижки Никиты ее не интересовали.

Она как-то позвонила мне в полтретьего ночи:

– Никита у тебя?

Я не сразу узнала ее высокий голос. Думала, мне приснилось.

– Ира, это ты?

– Никита у тебя? – повторила она.

– Ты бы хоть извинилась, – рассердилась я. – Три часа ночи.

– Половина третьего.

– Ты что, пьяная?

– Ты с Никитой?

– Ир, ты охренела, что ли?! Какой, в жопу, Никита? Откуда, бл…, столько наглости, звонить мне в такое время и даже не извиниться? Мозги у тебя есть?! – орала я. – Я тебе, бл…, буду каждый день звонить в четыре утра и спрашивать: «Никита у тебя?!» Тебе понравится?!

– Значит, у тебя его нет?

– Да с какой, на х…, стати?! – прокричала я и бросила трубку.

Никита слегка распустился. Не был дома две ночи подряд, не придумав никакой командировки.

Ирочка могла позвонить даже в Белый дом. В службу поддержки провайдера «Стрим». В секс по телефону. И все это принесло бы ей больше пользы, чем звонок мне. Но она выбрала меня – и не потому, что ожидала услышать в ответ: «Да, он у меня. Мы расфасовываем героин».

Нет. Она просто меня не любила. Разозлившись и обидевшись, первым делом подумала о том, как отыграться на мне.

Никита оправдался. Сказал, что потерял деньги, которые снял для выдачи зарплаты, не хотел говорить, устыдился и пил два дня без продыху.

Это мы с ним вместе придумали.

Наверное, не надо было ей хамить. Можно было просто отключить телефон. Но для меня вся ее душевная грубость, невоспитанность, ее беспричинная неприязнь к миру выразилась в этом ночном звонке – и я ответила ей тем же.

– Что у тебя с Никитой? – приперла я Сашу к стенке.

– Ну что-что? У нас секс! – завелась она.

– Саша, скажи мне, а? – настаивала я. – У меня есть ты, Никита и еще обезумевшая Ира! Я имею право знать!

– Послушай… Это чистой воды любопытство. Какая тебе, по большому счету, разница?

Я закусила удила, хотя она была права. Это досужий интерес.

– Вы вмешиваете меня в свои отношения… – любопытство подстегнуло меня предпринять еще одну попытку.

– Ты сама вмешиваешься, честное слово, – перебила меня Саша.

После этого разговора наши отношения снова стали напряженными. Я пробовала поговорить с Никитой, но тот не хотел ни над чем задумываться.

Между ними было нечто большее, чем просто секс. Может, они и не делились переживаниями, но они выражали свои чувства в постели – и скоро уже хлопья вулканической пыли из вулкана их страсти засыпали все вокруг.

Ирочка наконец-то оживилась. Она не хотела разводиться – это было стыдно. Ее не могли бросить. К тому же если не мыслями, то чувствами она понимала, что из всех молодых людей, которые могли бы любить ее по расчету, Никита был самый привлекательный, деловитый, лучше всех играл роль мужа.

У нее уже был опыт. Это открылось случайно – проболталась Никите соседка.

Та самая соседка, которая числилась в лучших подругах Ирочки и была замужем за мордатым водителем «Скорой помощи» усатым краснорожим молчуном, однажды явилась к Никите часов в одиннадцать вечера, с бутылкой водки и домашней закуской.

Соседку звали Люся.

У нее был тот самый печальный брак, когда люди женятся, не найдя лучшего применения отпущенной им жизни. Сексуальность, так и не заинтересовавшая их как следует, ищет выхода в материнстве – в надежде, что тогда жизнь обретет смысл – и вот они уже стоят на Поклонной горе, она – в платье из искусственного атласа, он – в черных брюках, отвисших на попе.

Они делают ребенка и, погруженные в хлопоты выживания, не ощущают пустоты, что их разделяет. Возможно, со временем мать превратится в фанатичку, которая направит все свои невыраженные чувства против ребенка – она будет душить его любовью и заботой, пока тот не станет либо избалованным животным, которое писается на ковер и кусает гостей, или же отвернется от нее.

Все знают, что материнская любовь может обернуться разрушительной силой громадной величины.

Слепая материнская преданность порождает чудовищ – неблагодарных, или несчастных, или закрытых для мира. Одинокие люди с вуалью грусти на лице, которых мы каждый день видим в метро и временами думаем, что они могли бы выглядеть и получше, отгораживаются от жизни, нарочно выглядят плохо, потому что не хотят, чтобы их любили. Им вполне хватает той каторги, к которой их приговорила родная мать.

Иногда материнская любовь прячется за злостью, раздражением, за личной трагедией, но это всегда любовь, пусть и страшная, и отвратительная.

Как это ни глупо, ни странно и ни драматично, многие люди стремятся изменить не свою настоящую жизнь, а прошлое – они без конца возвращаются к старым переживаниям, сетуют на то, какая доля им досталась, и не замечают, что их жизнь, которая могла бы стать замечательной, если бы они только захотели, проходит.

Но тогда, год назад, Люся еще не была сумасшедшей мамашей – она даже тяготилась сыном и мужем, и в тот самый вечер, когда Ирочка уже два дня отдыхала в Адлере, а Люсин усатый муж уехал к родственникам в Саранск, она постучалась к Никите.

Это был акт доверия и одновременно предательства. Она не знала, кому еще посвятить нерастраченную сексуальность, кроме мужа своей подруги, соседки. Детская наивность и взрослая жестокость – даже Никита растерялся.

У Люси была большая грудь. Никита не знал, куда от нее деться – грудь преследовала его, как кинематографический Дракула: вот герой забежал в пустую комнату, запер дверь, обернулся – а вампир уже там!

Усомнившись в собственных прелестях, Люся решилась опорочить Ирочку.

Давным-давно, лет в двадцать, Ирочка познакомилась с хорошеньким мальчиком Ромой. Рома работал на радио. У него были глаза олененка Бэмби, с пушистыми, как еловые лапы, ресницами. Длинное смуглое мускулистое тело, которое было так приятно обнимать, лежа с ним на диване. Рома был горячий – Ирочка запускала руки ему под майку, клала ладони на живот и грелась.

Он приезжал к ней каждый день. Никуда не приглашал – Ирочка сама взялась его приглашать и всегда платила. Она этого не замечала.

Рома был нежный, гладил ее по голове, делал массаж, готовил ей чай с мятой и медом. По утрам он целовал ее в веки – и она просыпалась.

Он был мальчиком-девочкой, знал все, что нужно женщине.

Но при этом однажды он вступился за нее, ему дали стулом по голове, и у Ромы случилось сотрясение мозга.

Он отлеживался у нее, ему кололи магнезию, его тошнило, он не мог даже смотреть телевизор.

Так прошел второй месяц их знакомства. Рома выздоровел, и уж тогда Ирочка удивилась, почему у них совсем нет секса. Ответ был прост, но Ира была молода, влюблена и ничего не подозревала.

Они целовались часами, но секса не было никогда.

Правда открылась как-то вдруг. Друзья сказали, что Рома любит мужчин, и даже посмеялись и удивились, что Ира этого не поняла сразу.

Ира кормила Рому, покупала ему одежду, он спал в кровати, вокруг которой были разбросаны белые шкуры из ИКЕА, родители Иры возили его на дачу, одолжили денег на видеокамеру.

Ира, которую родители не разлюбили даже за двойки, за то, что в самой отсталой школе, куда ее перевели, учителя ставили ей тройки, устав от претензий ее мамы, за беспардонную лень, за истерики, была ошарашена тем, что в этом мире есть люди, которым нужна не она, а деньги ее отца.

Ее можно было бы пожалеть. Правда, жалеть ей подобных лучше на расстоянии, вблизи это невозможно.

Родительская любовь изуродовала Ирочку – она остановилась в развитии, навсегда осталась их маленькой девочкой, которая орет в магазине, если не купить ей сладкое. Она всю жизнь провела в коме – ее душевные и интеллектуальные органы отмерли, и она так и оставалась девочкой-дочкой на всю жизнь.

У Никиты эта история не вызвала ни малейшего сочувствия. Мы с ним тогда уже познакомились с Наташей.

Бабушка Наташи, Виргиния Робертовна, чистокровная армянка, вышла замуж за грузина, что считалось в ее семье мезальянсом, и всю жизнь прожила в центре Тбилиси. Она помыкала мужем, которого считала ниже себя, хоть тот и был высоким грузинским чиновником. На людях Виргиния была мила, весела и угождала мужу, а наедине то и дело падала в фальшивые обмороки, уверяла, что он ее губит, и обещала вернуться в Ереван к родне. За семь лет, с девятнадцати до двадцати шести, она родила ему троих детей, после чего заявила, что больше не будет с ним спать. Развестись ему она не позволила. До шестидесяти двух лет, когда умер Наташин дед, они спали в разных комнатах.

У Виргинии было две дочери и сын. Одну из дочерей, мать Наташи, выдали замуж рано, в семнадцать, за врача. В восемнадцать у нее родилась Наташа, а в двадцать муж с ней развелся и уехал в США, признавшись напоследок в том, что он гомосексуалист. Женился лишь потому, что хотел ребенка.

Наташина мать во всем винила Виргинию Робертовну. И была права – та за волосы приволокла ее в Дворец бракосочетаний. Мама Наташи решила уехать из дома. Виргиния Робертовна раскаялась и упросила дочь позволить ей все уладить. Она уладила – продала квартиру своей сестры в Ереване, перевезла сестру к себе, а Наташе с мамой купила квартиру этажом ниже – и это в двухэтажном доме, так что можно было считать, что они никуда не переехали.

Мать Наташи сорвалась. У нее от отца осталось небольшое наследство, и вот она собрала дочь, купила билет и уехала в Москву, где сошла с ума. На все деньги она купила шубы, телевизоры, мебель, заперла все в одной из комнат и бережет на черный день.

Сила материнской любви – демонической, мрачной, как готические статуи, уничтожила ее.

Но вернусь к истории Никиты.

Никите, слегка контуженному тем, что он узнал, иногда даже становились жаль Иру.

А Люся не отступала.

К утру, пьяную и слезливую, Никита выставил ее за дверь.

А потом он предложил Саше жить вместе.

– Сказал, что уйдет от жены! – возмущалась Саша.

Мы с ней помирились.

– Пусть сначала уйдет, а потом уже я подумаю! – говорила она.

– А ему ты что сказала?

– Сказала, что это бред.

Саша пребывала в растерянности. Запуталась. Она не понимала, на чем держится их связь. Нужен ли ей Никита? Или же совместная жизнь все разрушит?

Тогда мы прониклись одной утопией. Мы надеялись, что возможны такие отношения, когда не существует другой близости, кроме сексуальной, романтической и интеллектуальной. Считали, что отношения между мужчиной и женщиной – это хороший секс, приключения, разговоры, споры и никаких обоюдных трудностей, никакой рутины, быта.

Не потому, что мы презирали быт. Просто наш небогатый, но какой-никакой опыт подсказывал, что ни преодоление трудностей, ни общее хозяйство, ни совместное похмелье не удерживает людей от расставания.

И раз уж так устроен мир, то мы возьмем от него все самое лучшее.

– Ну вот ты с ним дружишь, скажи, какой он, Никита? – просила Саша.

– Саша, черт знает… – сомневалась я. – Я его вижу одним, а ты – другим.

– Ой… – поморщилась Саша. – Начнутся эти страдания, разводы, скандалы… А ты еще говоришь, что жена у него ненормальная… Мне это нужно?

Я только развела руками:

– Никит, ты, правда, от жены уходишь? – спросила у него я.

– Твою мать! – выругался он.

Конечно, Никита уже передумал. Он испугался.

Раньше мужчины обманывали женщин, чтобы заняться с ними любовью. Обещали оставить прошлую жизнь и начать новую.

Но сейчас, когда никто от них этого не требует, они обманывают сами себя. Им хочется новой жизни, с новыми женщинами, которые ничего не требуют, и не хотят замуж, и ведут веселую жизнь, но они боятся, что все это окажется для них слишком сложным.

Мужчины разучились принимать решения.

Саша тоже боялась. Она не могла набраться мужества и пустить одного из них в свой мир.

После Миши ей казалось, что воздух в Москве очистился от скверны и зазвенел от кислорода. Миша не совсем человек, он состоял из привычек и правил.

Телевизор он слушал при таком тихом звуке, что Саша оставила это занятие – все равно не понимала, о чем там говорят. Миша нервничал, если уличная обувь выступала за границы прорезиненного ковра в прихожей.

Миша любил, чтобы на окнах, кроме штор, были еще и жалюзи – и эти жалюзи должны были быть открыты ровно на одну четверть. Миша был уверен, что сначала надо пропылесосить, а потом уж делать влажную уборку. Миша не позволял вынуть пульты из целлофана. Он не выбрасывал коробки от техники. Носил плавки.

И все эти его множественные привычки оказались такими назойливыми, что Саша то смирялась, то боролась – но всегда была в напряжении. Миша обижался, расстраивался, злился.

Оставшись одна, Саша в противовес собственным наклонностям тут же разбросала вещи по квартире, повсюду наследила и собрала такое количество мешков с пластиковыми тарелками, что они уже начали шевелиться.

В своей квартире она каждый день ощущала радость от того, что никто не мешает ей жить. Помощи она не ждала. И не потому, что обозлилась – ей нравилось чувствовать себя сильной.

По вечерам она приносила себе что-нибудь вкусное, смотрела кино, принимала ванну, ходила по квартире голая, с маской на лице (Миша этого не выносил), пила часов в одиннадцать кофе (этого Миша не понимал), могла устроиться поработать, включала порнушку (при Мише это было вне закона), обрызгивала подушки духами, зажигала по всей квартире ароматические свечи (у Миши от них болела голова), временами доставала вибратор (теперь его не надо было ни от кого прятать) и, главное, читала в кровати до глубокой ночи, разложив на одеяле тяжелые альбомы.

Она не уставала перечислять все то, чего ее лишал Миша. Саша наслаждалась.

И вообразить, что новый мужчина войдет в ее жизнь со своими правилами, и вся эта гармония рухнет…

Ира тем временем предложила мужу завести детей. Никита ужаснулся. Он хотел детей, но, видимо, не от Иры. И не сейчас. Так он думал.

Ира тоже не хотела, но ей казалось, это умно – предложить мужу родить ребенка, чтобы он раскис от счастья и благодарности.

С каждым днем все усложнялось.

– Саша, извини, я завтра не могу, – первый раз соврал Никита.

– Никит, давай перенесем встречу на пятницу, – перезвонила ему спустя несколько дней уязвленная Саша.

– Черт, прости, совсем забыла! – от души расстроилась Саша. – У меня подруга прилетает из Сан-Франциско, я с ней буду.

– Саш, у меня теща ногу сломала, надо ее к врачу отвезти, – звонил Никита из машины. – Угораздило же ее!

– Я не могу, у меня проблемы! – быстро отзвонился Никита из туалета, где прятался от разъяренной Ирочки.

Они встретились спустя пару недель. Бросились друг к другу, но не потому, что пылали от нетерпения, а потому, что делали так всегда. Но в этот раз все пошло не туда. Секс был отчасти фальшивый и немного нелепый. Они торопились, ощущая, что между ними что-то переменилось, и не знали, как поступить с этим новым чувством грусти.

– Надо прекращать этот балаган, – говорила мне Саша.

– Ну что ты сразу – «балаган», – упрекала ее я.

– Да как-то все сикось-накось… – морщилась она.

– Прекращай. В чем проблема?

– Да нет проблем, – соврала Саша.

Каждому человеку хочется верить, будто он управляет своими чувствами. Но это тысячу раз не так.

Мой день рождения приходится на позднюю осень. На улице редко светит солнце, мухи медленно летают по квартире и падают тебе на колени, сонные и уставшие, на голых деревьях трепещут от ветра три-четыре последних листа, один из них отчего-то зеленый. Никому не хочется уходить из дома, поэтому на моем дне рождения все напиваются до полнейшего безобразия.

Я пригласила Никиту, пригласила Сашу.

Он затащил ее в туалет.

– Я не могу рядом с унитазом! – Саша вырвалась и поправила юбку. – Прости.

– Есть идея! – воскликнул Никита.

Наверное, была причина, по которой они не сняли номер в гостинице, не поехали к Саше.

Никита поймал такси до Гольяново, взял ключи от гаража у своего приятеля-байкера, и там, в жестянке, рядом с мотоциклом, на узкой кушетке, подсоединив к колонкам айпод, они занялись любовью. В гараже была раковина, и обогреватель, и даже недопитая бутылка текилы.

Они были там счастливы.

Они полюбили этот гараж. Даже стали называть его «наше место».

– Клянусь, я спал в подъезде! – уверял Никита Сашу. – Неделю, наверное. А потом нашел девочку из Ясенева, жил у нее. Через нее познакомился с Андроном. У него мама живет в Швейцарии, она юрист, а папа здесь, водитель. Там такая история… Они продали дедушкину квартиру, часть денег матери отправили, а на то, что осталось, Боря, это папа Андрона, купил ему машину, у Дрона сделали ремонт, а отцу досталось тысяч пятнадцать, что ли. Он таких денег в руках не держал!

– Да вроде сумма не то чтобы… – перебила его Саша.

– Ну да… В общем, он их конкретно пробухал.

– Пробухал?

– Ты прикинь, человек раз в год выпивал по праздникам, ему пятьдесят, и он стал алкашом! Я у него жил, а потом он такую же бабу завел, пьянь, что я переехал к его корешу, тоже алкашу. За квартиру его поил, кормил, «неотложку» ему вызывал.

– Слушай… – ужасалась Саша. – Вот тебе досталось… А мы тут еще все недовольны. Н-да…

Они открывали пакеты из «Макдоналдса» или распаковывали коробочки с суши, заворачивались в старые пледы, пропахшие бензином, и отключали громкость на телефонах.

– А что Ирочка? – спрашивала я у Саши.

– Ой, не спрашивай меня… – отмахивалась та. – Ничего не знаю. Я даже толком не понимаю, чего хочу. Пусть все будет так, как есть. Не могу об этом думать.

Выпал первый снег – и они падали на него, и делали ангелов, и смеялись – потому что делают все это вместе. А в гараже их ожидало тепло и свежий теплый хлеб, который они ели, отрывая куски и макая их в варенье.

– Тебе не понравилась «Лолита»? – охала Саша.

– А чему там нравиться? Это же об извращенце!

– С одной стороны – да, все верно… Ты правда не понимаешь, что это прекрасная книга? Ужасная, но прекрасная?!

– Не понимаю, – сопротивлялся Никита.

– Клянусь тебе, я мечтала в детстве о таком Гумберте! Тут смысл в том, что он, конечно, скотина и дрянь, но… Не все так однозначно. Думай обо мне что хочешь, но для меня «Лолита» была откровением, я узнала там свои чувства.

– Ну, расскажи, маленькая извращенка, как ты мечтала об учителе математики!

– Ладно учитель математики! У нас в шестом классе был практикант, вел английский, так мы его чуть до слез не довели! Четыре похотливых подростка и один бедный хорошенький пупсик! Представляю, каково ему пришлось!

Мы шли с Никитой по Покровскому бульвару, к Яузе. Падал снег, и было тепло. У нас была фляжка с виски и бутылка колы. Я ела высушенные кальмары, Никита курил сигару, которая пахла вишней. Снег таял под ногами, и мы оставляли за собой в сыром воздухе шлейф из вишневого запаха.

– Что ты будешь делать? – поинтересовалась я.

– Ты об Ирке? – Никита не смотрел на меня.

Он смотрел на заснеженные крыши зданий, на грязное низкое небо.

– Может, стоит принять решение? Ты же взрослый человек.

– Может… А толку?

– Никита… Ты прямо какой-то тормоз… У тебя две квартиры, в конце концов! С голоду не умрешь.

– Не в этом дело.

– А в чем?

Перемены многих пугают.

Одно дело – потеть двадцать минут на беговой дорожке, и совсем другое – удирать от хулиганов.

Я не могла осуждать Никиту. И в моей жизни был такой эпизод.

Был мужчина, старше меня. Мы жили вместе почти год, потом я немного его разлюбила, но не до конца, и даже скучала, когда он уезжал. Но однажды я встретила Антона. Ничего не произошло, пока он не уговорил меня увидеться. Я долго не поддавалась, даже приготовила речь: «Не звони мне больше, бла-бла-бла…», но мой мужчина уехал, и мне было скучно, и настроение угрюмое…

Ты поневоле задумаешься о переменах, если не встаешь с кровати неделю.

Антон предложил уйти к нему. Я ревела – от отчаяния, потому что не могла ни на что решиться. Мне было страшно. И ведь я знала, что с тем мужчиной мы долго не продержимся. Но надо было говорить, объяснять, переживать, менять, отправляться в неизвестность. А мне ничего об Антоне не было известно, кроме того, что мы с ним лучшие в мире любовники.

Мне до сих пор интересно, что бы случилось, если бы я ушла. Антон все-таки привлек бы меня к этим его утренним пробежкам? Я бы тоже купалась в проруби? Бросила бы курить? Выучила немецкий и уехала бы с ним в Германию?

И жила бы в Кельне, где художник Чарли Банана сделал мне предложение?

Мне было пятнадцать. Он был взрослый. Скандинавская внешность – волосы цвета спелой ржи, я первый раз видела такие голубые глаза.

Нам с отцом рассказали, что девушка Чарли перерезала себе вены в его ванной и умерла, после чего Чарли стал импотентом. На нервной почве.

Я видела его два или три раза.

И вот он заявился к моему отцу и сказал, что хочет на мне жениться. Может, у него на меня стоял. Наконец-то. Мысль об этом мне льстила. Но замуж не хотелось.

Я строила планы, как позвоню ему в дверь, он откроет, обнимет меня, и я первый раз в жизни почувствую возбужденного мужчину.

На улице мы обходили друг друга стороной – он стеснялся не меньше меня, и я так и не позвонила.

Иногда лучше оставаться на беговой дорожке. Тут есть уверенность в том, что произойдет через минуту.

Только вот нужна ли она, эта уверенность?

И, если честно, от Чарли я отказалась потому, что он был совсем бедный. Не всегда, но в то время.

А с Антоном не осталась потому, что в душе считала его занудой.

Хотя кто знает?..

Ирочка вовсю разошлась. Скандалы оставляли черные бреши на их и без того беспомощном браке.

– Почему ты не поехал со мной к маме в больницу? – орала Ирочка, у которой было не так уж много поводов упрекнуть Никиту.

– Я сто раз говорил! – не оставался в долгу Никита. – У меня лежали документы на машину! Их ждал покупатель! Ты что развалилась?! Ты же на такси ехала, не пешком шла!

– Да что ты говоришь! Если бы не папа, у тебя вообще не было бы работы!

– Я завтра же уволюсь!

Как это обычно и бывает, в какое-то мгновение скандал сошел с дистанции – перед тем, как выйти на третий круг. Никита вдруг рухнул на диван, схватился за голову и сказал:

– Нам лучше разойтись.

– Что?! – завопила Ира. – Разойтись! Да мы столько для тебя сделали! Сделали из тебя человека! Если бы не…

Никита ушел. В гараж. Сережа, владелец, добрый человек, не рассердился, отдал ключи и даже напился вместе с Никитой. На второй день его там нашла Саша.

– С ума сошел? – воскликнула она. – Как ты здесь моешься?

– Никак. Принимаю космический душ, – Никита кивнул на влажные салфетки и лосьон после бритья.

– Поехали ко мне!

Саша не успела подумать, но пожалеть успела. Однако Никита у нее только помылся. Позвонил тесть и сказал, что нужно поговорить. В его голосе преобладали заискивающие ноты.

Никита попросил Сашу сжечь его рубашку и уехал. Саша вытащила из ванной мокрую рубаху, которой Никита вытирал пол, и отправила ее в помойку.

– У нас с Раисой Павловной тоже не все слава богу… – признавался тесть. – Мы же после рождения Ирочки два года вместе не жили… Всякое бывает… Брак – это работа… Хрупкая девочка… Не переживет…

В коридоре подслушивала Раиса Павловна и время от времени позванивала Ирочке.

Никита вернулся в семью.

Саша так и не поняла, хорошо это или плохо.

А Никите у нее понравилось. По дороге к Саше он думал о том, как они будут жить в ее студии.

Он грелся в джакузи, рассматривал просторную ванную комнату с современной техникой, красивым кафелем, дорогой мебелью.

В остальных комнатах его поджидал богатый ремонт, удобные итальянские диваны немного под старину, ковры ручной работы. Он к этому привык.

Зато у Ирочки сиськи большие.

Спустя пару дней Никита полюбопытствовал насчет рубашки.