355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ариадна Борисова » Бел-горюч камень » Текст книги (страница 8)
Бел-горюч камень
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:11

Текст книги "Бел-горюч камень"


Автор книги: Ариадна Борисова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 5
Сожженная ненависть

Почти месяц Изочка не задавала взрослым никаких вопросов. Если Мария начинала с кем-нибудь беседовать, честно выходила из кухни, чтобы нечаянно не выведать новых военных тайн. От скуки стала внимательнее слушать радиопередачи, в которых выступают тимуровцы и отличники учебы. Тут все было понятно: надо хорошо учиться, тогда у всех все будет хорошо. «Шаньги, творожные шаньги для «хорошистов»!» – облизывалась Изочка. И вдруг в один из первых весенних дней, не успело клетчатое солнце с утра спрыгнуть на пол с окна, на весь коридор загремела неприятная музыка: ба-ам, ба-ам, ба-ам, ба-ба-ба-ба-ба-ба-бам…

От репродуктора никуда не денешься. Люди в общежитии давно привыкли и не обращали внимания на песни и болтовню черной бумажной тарелки, даже малыши засыпали под чьи-то доклады вместо колыбельной. Но эта тяжелая музыка напоминала бесконечный плач большого хора. Время от времени она перемежалась обволакивающе-торжественным голосом, от которого шли мурашки по коже. Изочка знала: говорит Левитан. Спрятала голову под подушку – все затихло. Не успела отдохнуть – опять музыка просочилась сквозь пух и перья и зарыдала как-то особенно злорадно. Она звучала везде – под столом, в старой папиной телогрейке на вешалке, в углах и щелях. Изочке уже стало казаться, что по радио ничего не передают, просто жуткая музыка влезла в голову и кричит, и стонет в ней. Пришла с работы Мария, быстро переоделась и убежала куда-то. Ни о чем не спросила, не поела подогретую картошку.

Заткнув уши пальцами, Изочка в волнах удушливой музыки двинулась в конец коридора. Звуки навстречу из кухни плыли похожие: там, уронив на клеенчатый стол растрепанную голову, выла тетя Матрена. Мария с неопределенным (удивленным? радостным?) лицом сидела рядом и гладила соседку по плечу.

– Ой, ей-ешеньки, ой, не могу! Отравили друга нашего убивцы в белых халатах, лихоманка их забери-и! – голосила тетя Матрена. – Ой, что же нам делать теперь без его-о?

Обняв Аленушку, Изочка тихонько присела у печи.

– Осподи-и! Кто будет учить нас, как дальше жить, кто к коммунизму поведет твердой руко-ой?! Сироты мы осталися! Сироты-ы!

– Все утрясется, Матрена Алексеевна, – утешала Мария. – Зачем так убиваться?

– Как не убиваться?! Ой-ешеньки! Осподи Боже мой, в груди-то как боли-ит!

– Поберегите сердце…

В кухню зашла безмолвная Наталья Фридриховна и, нервно чиркая спичками, закурила папиросу.

– Ой-ей-ей… Это ж не человек ушел от нас, это великий вождь уше-ел!

– Не человек… Да… Не человек.

– Вызнают имперьялисты про нашу беду, нападут на Советский Сою-ю-юз! – рыдала тетя Матрена. – Опять война будет, мужиков заберут… сыночка моего единственного Мишеньку-у-у!

Страшная «плакальная» музыка все не утихала, да тут еще тетя Матрена… Изочка чувствовала, что у нее от этого неумолчного воя вот-вот расколется голова.

– Что вы так расплакались-то, Матрена Алексеевна, о какой войне каркаете? – не выдержала Наталья Фридриховна.

Тетя Матрена подняла залитое слезами лицо, глянула на нее и резко замолчала.

– Муж придет, расскажет. – Наталья Фридриховна с силой затушила недокуренную папиросу о край плиты. – Если, конечно, типографских хоть завтра отпустят. Оставили на вторые сутки некрологи в газеты допечатывать. А он давно был тяжело болен, второго марта же огласили диагноз по радио. Следовало ожидать… Зато скоро ваш Иван Иванович, наверное, вернется… Будут большие перемены.

«Большие перемены? – удивилась Изочка. – У взрослых тоже случаются большие перемены, как в школе? А шаньги?..»

– Что ты, Наталья, миленька моя. – Голос у тети Матрены был такой ровный, будто не она минуту назад вопила как безумная. – Он не мог о Ван Ваныче знать. Это Скворыхин, будь он неладен, из зависти все!

– Но ведь не Скворыхин отправил Ивана Ивановича по этапу, – возразила Наталья Фридриховна. – Скворыхин просто донес.

– А я что грю? Я и грю – Берия стукачей развел!

– Тише, – прижала палец к губам Мария. – Пойдемте-ка лучше по комнатам. Завтра всем на работу.

Тетя Матрена сладко зевнула, потерла кулаками вспухшие веки:

– Ой, и впрямь. Может, ты права, Наталья. Подождем перемен.

К ночи радиоприемник подавился и заглох, словно уставший коридор рассердился и заткнул ему черную пасть. В голове Изочки еще некоторое время надрывался под барабанное эхо безутешный хор. Она легла, крепко прижала к себе Аленушку, и храбрая кукла выгнала из головы назойливые звуки. В тишине, кажущейся после музыкальной пытки хрустально-чистой, Изочка любовалась летающими руками матери. Мария стояла в ночной сорочке у зеркала и расчесывала перед сном свои роскошные пепельно-золотые кудри. А тишина неожиданно нарушилась: в дверь кто-то поскребся.

– Не пугайтесь, это я, – раздался шепот Натальи Фридриховны. – Простите, – сказала она, входя, – подумала, что не спите еще. Вина принесла. Хорошее вино, кагор, церковное. Полторы бутылки… Две было, да первую я ополовинила, а дальше не могу в одиночку. Давно от Семена прятала, все не находилось случая. И вот он – случай, лучше не бывает… Я знаю, я давно поняла – вы, Мария Романовна, Богу молитесь. Попросите Господа, пусть простит нам радость по поводу его смерти, потому что он, как вы правильно давеча заметили, – не человек…

Наталья Фридриховна в упор глянула на Марию:

– Вы ведь тоже рады? Я не ошиблась?

Не ответив, Мария накинула на плечи теплый платок и достала с полки граненые стаканчики, хлеб и тарелку с вареной в «мундирах» картошкой.

– Эта траурная музыка нынче для меня – будто гвозди в крышку его гроба, – сказала Наталья Фридриховна.

– Тише, – как в кухне, попросила Мария. – Пожалуйста, тише.

– Спят все. Наплакались, притомились, вряд ли кто-то подслушивает. Книга вот, смотрите, Семен откуда-то принес. – Наталья Фридриховна положила на стол увесистый том с чьим-то портретом на красной обложке. – Ярославский написал о товарище. Биография его, снимки разные… Давайте выпьем за то, чтобы дети, – она кивнула на притворившуюся спящей Изочку, – нашего страха не знали… Не чокаются рюмками на поминках, а я – назло. Вы, если не хотите, не поднимайте, я сама звякну. Свой гвоздик заколочу.

Глуховато стукнуло друг о дружку ребристое стекло стаканчиков.

– Семен не велит вспоминать. Считает, что после войны мы новую жизнь живем. Крепкое у мужика сердце, а мое колом в груди стоит, сил недостает молчать…

– Ну и облегчите душу, я не из болтливых, – вздохнула Мария.

– Затем и пришла, – неуверенно произнесла Наталья Фридриховна. – А то, подумала, пока одна дома сижу, с ума сойду, такая месть меня распирает… Дочка-то спит?

– Спит…

(Ох, как ошибалась Мария!)

– Я не пьяная, нет, не пьяная, – начала отрицать соседка, будто кто-то ее о том спрашивал. – Не действует градус на мой организм сегодня. Видать, из-за воспоминаний… Еще налить? Не хотите?.. Тогда сама выпью… Как надоест слушать, вы сразу скажите, я уйду. Или сейчас уйду. Мешаю вам, наверное, завтра вставать рано…

– За что же вы его так не лю… ненавидите?

– Ненавидела! – страстно выдохнула Наталья Фридриховна. – Теперь можно в прошедшем времени. Его нет!

Изочка открыла на миг глаза и зажмурилась, – испугалась промелькнувшей на лице соседки ярости.

– Так вот… Отец мой – австриец, – дрожа от напряжения голосом, начала Наталья Фридриховна. – Попал в Первую германскую в плен, женился и остался в сибирском городке Балаганске, я там родилась. Мама красавицей была. Все, кто видел ее, ахали: косы пшеничные двойным свяслом вокруг головы, глазищи синие, совсем как у вас, Мария… Я карточку мамы увеличить отдала, сами убедитесь потом. Жаль, не в нее я вышла наружностью, в отца. Войну он проиграл, а тут его австрийская кровь мамину русскую победила, получается, если по мне судить… Ну, сам-то обрусел, живя в бабушкиной семье примаком. Сначала кочегарил на пару с дедом где-то, позже работал в Черемховской шахте. Далеко шахта, а я резвая, бегала туда в обед кашу с отцом похлебать. Домой ехала на его спине. Не понимала, глупая, что устал. Труд-то в забое за сто лет не изменился. Как киркой камень ломили да тачкой возили, так же, наверно, и сейчас.

Вынув из кармана пачку папирос, Наталья Фридриховна достала одну, задумчиво покрутила в пальцах и затолкала обратно.

– Отец услыхал, будто на золотых приисках жизнь лучше. Заколотили дом, бабушку с собой забрали, дед к тому времени помер. Поехали поездом в Дарасун. На билет мне денег не хватило. Затолкали на багажную полку, баулами загородили. Захочу по-маленькому, мама баночку подаст… Ничего, прибыли. Пещерку в горе выдолбили, печку поставили, чем не жилье?.. Да только зарплата с гулькин нос. Неделю ходим сытые, две – голодаем. Решили подрядиться на лесосплав по реке Китой. Мать наравне с мужиками вкалывала, мы с бабушкой кулеш сплавщикам варили, чай готовили. Мне всего девять лет стукнуло, а уже зарплату получала. Через два года бабушка стала скучать по Балаганску, и вернулись. Голод застали страшный. Мы в деревню – и там не житье. Продотряды подчистую отбирали зерно у людей в хлебосдачу. Помню случай весной, когда у одного мужика последний пуд силком за недоимки взяли. Не от жадности уклонялся – ребятишек было в семье что гороху, все мал-мала, и скоро начали с голодухи пухнуть. Свихнулся мужик от переживаний, зарубил топором жену с детьми да и сиганул в Ангару… Ледоход как раз шел. Кровавые следы босых ног на льдине у берега мне потом долго снились… Беды-комбеды…

Булькнуло вино. Громко сглотнув налитое, соседка наполнила стаканчики снова. Уже машинально, по рассеянности, звенькнула краем стекла о стекло.

– Бабушка узнала, что в Якутию вербовка идет. Рассказал кто-то, мол, люди на Севере живут хорошо, коров держат. Лугов богато и леса – дом строить, и рыбы в реках немерено, а в тайге – зверья… Бабушка давно коровой бредила, сама и подбила ехать. Отец-беспаспортник сумел как-то изловчиться, справил себе документ в Балаганске. Сладились с мужиком, который груз в Жигалово вез. Двинулись с ним за двести километров через хребет, где пешком, где на телеге. Есть нечего, а мне двенадцать, в рост пошла, мочи нет голод терпеть. Колокольчиков, помню, в рот наберу и жую потихоньку. Бабушка, как заметит, нос мне зажмет, стукнет по шее, и прочь из меня цветы, сопли, слезы…

Наталья Фридриховна чпокнула пробкой – откупорила новую бутылку.

– Через неделю уже все мы траву походя рвали, корешки разные варили и ели. Бабушка скончалась. Отмучилась, не дождавшись коровы. Закопали родненькую под горой и дальше пошли. И добрались! Счастье было великое: хлеба выдали каждому завербованному по полмешка. Связали люди четыре карбаза и поплыли по Лене. Меня родители для пайка гребцом записали. Где река глубокая, карбаз хорошо плывет, на мелкоте изо всех сил гребем-налегаем. Весла здоровущие, целые деревья. Если садились на мель, прыгали в воду и давай карбаз плечами толкать. Мама шепчет: «Не надсаживайся, Тата, поберегись». А я хитрить не умею, по-честному стараюсь… Вон какие руки большие. Сначала от организма росли, дальше – от тяжелой работы. Девка я была видная, а рук своих всегда стыдилась.

Раскрыв ладони, Наталья Фридриховна рассматривала их с печальным удивлением, словно впервые увидела.

– В Якутске нас удачно распределили, на опытную сельскохозяйственную станцию. Ученые-агрономы селекцией там занимаются – проверяют, какие овощи и зерновые смогут лучше прижиться на Севере, и новые сорта выводят. Выделили нам домик с огородом. Картошки, мелочи всякой до весны хватало. Все трое работали, приоделись, завели кроликов, кур. Как подкатило время невеститься, я сразу выскочила за Семена. Муж мой из первых типографских, научил отца русскому алфавиту, пристрастил газеты читать. Помню, отец возмущался, что Гитлер к Германии Австрию присоединил, – родина же. Думал, должно быть, о ней, хотя никогда не рассказывал. Может, боялся чего… Радовался, когда Сталину в декабре тридцать девятого шестьдесят исполнилось и по радио поздравительную телеграмму зачитали от фюрера. Юбиляр наш ответил «другу-союзнику» что-то о прочной дружбе народов, скрепленной кровью. Мама довольна была – слава богу, говорила, значит, войны не будет. А у меня слово «кровь» почему-то вызвало дурные предчувствия. Народная кровь – это же много…

Наталья Фридриховна осушила стаканчик и долго молчала, будто запамятовала, где находится, кому что рассказывает. Спохватившись, продолжила тихо, каким-то хриплым, не своим голосом.

– В том году начались наши несчастья. Энкавэдэшники взяли начальника станции и, по слухам, расстреляли. За что – неизвестно. Следом – второго, он и с работниками-то еще не познакомился. Тут и до нас дошло: на отца дело завели, а забрать не успели, сам от туберкулеза угас. Сбежал, получается. Мать радовалась: «Хоть не в тюрьме, на собственной кровати помер, и то хорошо». Во всем умела что-нибудь хорошее углядеть, характером легкая. В этом я тоже не в нее. Да и не в отца. В деда, наверное. Добрый был человек, но вспыльчивый и, говорят, буянил выпимши. Правда, я его и не помню почти… Вскорости маму тоже в отдел вызвали. Ушла и пропала. Я на сносях, бегаю, пытаюсь выяснить, где она, жива ли, никто толком не отвечает. Родила Димочку, а через месяц война началась. Семен ушел на фронт. Со станции меня прогнали, отдали наш домик другим, жить негде. Приютилась с ребенком в юрте на краю города. В ней, кроме нас, двадцать шесть человек. Урывками работала на рынке грузчиком за еду, кашеварила у строителей, летом воду возила на лошади в колхозный огород. Кое-как пробавлялись. Одна радость была – удалось дитя сохранить…

Раздался странный звук, что-то между смешком и всхлипом. Губы Натальи Фридриховны подрагивали и кривились.

– Спустя год повестка мне приходит с приказом явиться туда-то, такого-то числа. Пошла я, глупая, смелая, свято верю в справедливую власть. Бедная мама моя потерялась, а я все равно верю. Вот, думаю, там и спрошу про нее хорошенько. Офицер молодой, на вид культурный, глаза светлые, и зубы в улыбке как снег. «Вы по национальности австриячка?» – «Да, – говорю, – наполовину. Отец был австрийцем, а мать русская. Ваши забрали, и сгинула. Скажите, пожалуйста, где она?» У офицера вся приятность с лица спала: «В этом кабинете я вопросы задаю!» Вытащил из шкафа папку, показал отцовское «дело». Несколько листов протокола допроса дал прочитать. Не знаю, зачем. Ничего там особенного не было. Отец о себе рассказывал, всю правду, как есть. Меня больше изумило, что бумага исписана с обеих сторон, на одной – допрос отца, на второй – Чернышевского.

– Философа Чернышевского? – удивилась Мария. – Николая Гавриловича?

– Да-да, того писателя, который роман «Что делать?» сочинил. «Протокол допроса Чернышевского Н. Г.», – это я успела прочитать.

– Но ведь он отбывал вилюйскую ссылку в прошлом веке!

– Видно, с тех пор бумага у органов в недостаче, – усмехнулась Наталья Фридриховна. – Офицер мне говорит: «Вот вам ручка, чернила, на листах довольно места осталось. Пишите, с какими высказываниями отца не согласны». Мне все чудилось, сейчас зайдет какой-нибудь высший чин и объяснит – ошибка вышла, она ни в чем не виновата. Я говорю: «Со всем согласна». Энкавэдэшник поскучнел: «Добавьте тогда, какие станционные опыты вы с ним совместно проводили». Я подумала – не отстанет, написала о потерянной матери, о Семене, как он воюет, о трудной моей жизни с ребенком. Офицер прошелся глазами и, смотрю, разгневался. «Я об этом сказал?! Я русским языком сказал – о станционных опытах! Вы с отцом занимались вредительской шпионской деятельностью, а тут сопли про тяжкую жизнь размазали! Знаю я вашу тяжкую жизнь! Кому передавали секретные сведения? Назовите фамилии!» Он кричит, а мне кажется, что в кабинете кто-то посторонний есть, хотя вроде, кроме нас двоих, нет никого. Я это присутствие прямо кожей чувствовала. Обернулась – и вот кто: он! Его портрет! Висит не над столом, как у них принято, а сбоку на стене. Высоко, под самым потолком. Трубку держит и ехидненько так улыбается – что, попалась, пташка? Теперь не отвертишься!

Отпив из стаканчика, Наталья Фридриховна сжала его в руке.

– Офицер глянул на часы: «Даю десять минут на размышление». Прошло ровно десять, и опять: «Ну что? Признавайтесь!» – «Не в чем мне признаваться». Офицер совсем вскипел: «Ваш отец не сумел скрыть, что вы оба – шпионы!» Я ему: «Не было этого у отца в протоколе». Он прошел на середину кабинета, руки калачом, на портрет уставился. Шипит, будто с ним беседует: «Исключительно сложный враг! Мать с отцом были немецкими агентами. Дочь продолжает запираться. Устроили на опытной станции шпионское гнездо»… Развернулся и мне: «У вас есть время пошевелить мозгами до завтра. Если и дальше будете упрямиться, никогда своего ребенка не увидите».

Наталья Фридриховна с такой силой сжимала в кулаке стаканчик, что костяшки пальцев побелели.

– Сидела я в одиночной камере и думала: раз он сказал, что мать с отцом «были», значит, матери у меня больше нет. Умерла на следствии, а скорее всего, убили. О Димочке думать не смею, сразу впадаю в оторопь. Пить хотелось, а воды не допросишься. После заметила я: человеку от ужаса всегда пить хочется…

Изочка замерла в неприятном ожидании: хрустнет посудка в соседкиной руке и стекло вонзится в ладонь! Но ничего не произошло. Стаканчик мягко выпал из увядшего кулака на портрет в книге с красной обложкой.

– Утром вопросы повторились. Только офицер посчитал, что хорошо уже со мной знаком и перешел на «ты»: «Была связана с начальником станции? В чьих интересах с ним действовали? Куда дела шпионские донесения отца? Передать успела? Кому? Где живет? Где работает? Как его фамилия?» К вечеру я сломалась. Согласна была что угодно подтвердить, подписать, лишь бы отпустили к ребенку. Офицер рассвирепел, слюной в лицо мне брызжет: «Что собралась подтверждать? Сама пиши о своих и родительских преступлениях! Сама говори!» Потом я счет потеряла приводам-уводам. Не могла сообразить, сколько дней прошло, утро или вечер, не понимала вопросов, вообще ничего не понимала. Слышала одно: «Говори!» А у меня в голове тоже одна мысль, на языке одно имя – Димочка. Димочка. Димочка.

Беспокойные руки Натальи Фридриховны затеребили край красной книги, голос опустился до резкого, со свистящими нотками, шепота. Этот шепот почему-то чудился Изочке сильнее крика. Он бился о стены, заполнял собою углы и щели, как давешняя музыка, от которой некуда было спрятаться. Изочка крепко стиснула ладонями уши и полежала некоторое время в тишине. А когда открыла, услышала:

– …смотрит! Понимаешь, Мария?! Офицер… каблуки в мой живот ввинчивает… кровь горлом пошла, а я глаз отвести от него не могу! И он – смотрит! Смотрит!!!

Наталья Фридриховна начала задыхаться. Кажется, немножко подавилась вином, потому что отхлебнула прямо из бутылки. Заговорила чуть позже, не шепотом, но будто и не голосом – скрежетом ножа по стеклу.

– Видать, любил наблюдать, как топчут лежачих… После следствия меня отправили в тюремный госпиталь. Осудили по двенадцатому пункту пятьдесят восьмой – за недонесение. Год отсидки, потом расконвоировали, и горбатилась в подсобном хозяйстве Первой колонии, что возле деревни Мархи. Три года впустую добивалась известий о Димочке. Вышла к концу войны – ни юрты, ни сына. Люди, что жили с нами, знать ничего не знают. Я здешние детдома обшарила, куда только не писала. Как в воду канул Димочка за матерью моей вослед. После по заявлению Семена все-таки выдали нам бумагу о смерти мамы «в результате болезни». Какой болезни?.. Вранье! Совершенно здорова была… Семен вернулся с войны с небольшим ранением. Повезло, а толку? Не баба я теперь, не рожаю – вытоптано нутро… Гнала – не уходит… Я до сих пор у особистов на учете, все боюсь, что Семена с работы выставят. С процессом кремлевских врачей, сами знаете, опять началось. Пока медиков-евреев по стране «чистили», думала, скоро до остальных доберутся. Не ожидала радости – смерти его

Наталья Фридриховна встала с красной книгой в руках, худая, прямая, и покачнулась, как оглобля от ветра в слабом прясле. Шагнув к печи, выдвинула притворенную заслонку трубы.

– Угли не прогорели еще. Можно?..

Мария молча кивнула. У Изочки затекла нога, но пошевелиться боялась.

Сидя на корточках перед открытой дверцей печи, Наталья Фридриховна сосредоточенно рвала листы книги. Раздирала страницу за страницей, бросала их в топку и говорила обычным голосом без всякого выражения:

– Нет тебя. Не будет. Нигде. Никогда.

Красное пламя обрисовывало сбоку остро стесанный угол подбородка, высвечивало нежно-алое ухо и сквозную, змейкой вьющуюся, прядь вдоль щеки.

Обложка с чьей-то фотографией полетела в огонь последней. Картон ярко вспыхнул, лицо на снимке потемнело, скомкалось, словно смятое огненной рукой, и облезло черными струпьями. Наталья Фридриховна смотрела на пляшущие в пепле синие язычки, пока все не сгорело дотла.

– Сожгла свою ненависть, – сказала, поднявшись. Лихорадочно блестели сумасшедшие глаза, пьяные губы в страшной усмешке съехали к правой щеке. – Спасибо, Мария, одной бы мне трудно было. Это как ритуал, и ощущение такое же… Забьем по последней.

Она разлила в стаканчики остатки вина.

– Так бы сжечь всю их власть. Их подлость, жестокость, обман…

– Не верится, что Сталин умер, – тихо сказала Мария.

…Сталин умер? Изочка широко открыла глаза. Иосиф Виссарионович Сталин – умер?!

В мгновенно вспотевшей от ужаса голове всполошенной стайкой заметались, замельтешили вопросы.

Как теперь жить? Кто поведет твердой рукой физкультурников и людей вместо него? Значит, права тетя Матрена, и больше не будет у детей счастливого детства? Начнется какая-нибудь новая война, наступит голод, и Мишу, тети-Матрениного сына, пошлют на фронт? А если Марию опять отправят на Мыс Тугарина в ледяном море ловить рыбу для фронта?

И самым страшным, самым огромным, был вопрос ЧТО ДЕЛАТЬ? – заданный кому-то в романе писателем Чернышевским…

От невозможности держать этот раздувшийся вопрос в себе, Изочка нечаянно громко разрыдалась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю