Текст книги "Вычеркнутый из жизни"

Автор книги: Арчибальд Кронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

И как же быстро гибельная атмосфера ночлежки заразила Пола, озлобила, ввергла в отчаяние! Ему уже казалось, что он никогда не раскроет тайны; все больше томимый бездействием, он стал мечтать о решительном поступке, который раз и навсегда порвет узы, его опутавшие. Гнет несправедливости вконец истерзал его юную душу. Ночи напролет он проводил без сна, в тяжком раздумье. Горесть его возрастала день ото дня, заставляя все чаще возвращаться мыслями к тому, кто обрек на страдания его отца, – Мэтью Спротту.

В конце недели «Лэйнзская рекламная компания» перестала посылать на улицы сандвичменов. Выйдя со двора, Пол взглянул на Джерри; тот в ответ лишь передернул костлявыми плечами.

– Они часто отказываются от наших услуг и просто расклеивают афиши. Ладно, попытаем счастья на вокзале.

Они вдвоем отправились на вокзал и в течение двух дней украдкой от носильщиков, не допускавших такого нарушения своих прав, носили багаж пассажиров. Гроши, полученные на чай, помогли Полу продержаться до субботы. Вечером этого дня, когда они входили в ночлежку, Джерри вдруг остановился и показал ему на какого-то человека – высокого, мускулистого, лет так сорока, с бледным узким лицом, маленькими глазами и небритым подбородком. Он был в коричневом костюме и котелке; темный длинный шарф болтался у него на шее.

– А вот, приятель, изволь! – воскликнул Джерри, впрочем, понизив голос. – Это Кэслз… Да смотри не больно-то ему доверяйся.

Глава XXIV

В тот же вечер в маленькой комнатке с окном во двор, снятой Кэслзом на соседней улице, Пол встретился с тем, кого так страстно ждал. Джерри оказался прав. Этот человек был образован и несомненно умен. В его внешности было что-то от юриста – длинная тощая физиономия клерка, мертвые глаза с желтоватыми белками, холодный взгляд человека, составившего на своем веку немало хитроумных исков. Но кем бы он ни был или мог быть в свое время, теперь – это не подлежало сомнению – он опустился на самое дно.

– Вы хотите узнать обо мне, – заметил он, так внезапно прочитав мысли Пола, что тот вспыхнул. – Не надо. Я более не существую. – Его мертвые глаза ничего не выражали, но бледные губы сложились будто для презрительного вопроса. – Чего вы от меня хотите?

Скова молчание. Все еще ни слова не говоря и не сводя с него глаз, Пол протянул ему свернутый клочок бумаги, полученный от Прасти. Кэслз его развернул, небрежно пробежал глазами и с каким-то горьким безразличием отдал обратно.

– Так вот что привело вас сюда!

– Кто послал мне это письмо? Может быть… Может быть, мой отец?

Пауза, короткая, но насыщенная ожиданием.

– Что ж, это не исключено, – вяло ответил Кэслз.

– Значит, значит… Вы его видели?

– Возможно.

– В Каменной Степи?

– Да, в этом проклятом месте… Наши камеры были рядом. Мы перестукивались по ночам… если его не отправляли в одиночку.

Пол прижал ладонь к своему пылающему лбу.

– Как он? – Этот вопрос прозвучал точно вздох.

– Плохо. – Кэслз вынул из кармана кисет, оторвал листик рисовой бумаги и одной рукой скрутил себе папиросу. – Хуже быть не может.

Как ни храбрился Пол, стон, похожий на рыдание, вырвался из его груди.

– Неужто вам нечего мне сказать? Неужто нет для меня даже проблеска надежды?

– Надежда не живет в Каменной Степи.

Сердце Пола стучало так, что уши его полнились звоном, похоронным звоном. Нет, должно же что-то таиться за непостижимой, зловещей необщительностью этого человека. Он кусал губы до боли.

– Зачем же мне надо было разыскивать вас?

– Ваш старик знал, что я выхожу на свободу. И полагал, что нам надо встретиться. Он сунул мне эту чушь.

Пол взял пачечку бумаг, которую тот ему подал, – помятые клочки, испещренные карандашными каракулями. Но по мере того как он читал и перечитывал неразборчивые строки, пыл его пропадал. Это были лишь стоны, доносившиеся из мрака, без конца повторявшиеся протесты и сетования, свидетельство страданий, ножом вонзавшееся в сердце, и никаких новых данных, ничего, представлявшего собою реальную ценность. В полном унынии он поднял глаза на Кэслза, за все это время не утратившего своей холодной невозмутимости.

– Так, значит, вы ничем не можете помочь мне?

– Зависит от того, какой помощи вы от меня ждете, – неторопливо ответил Кэслз, затягиваясь папиросой.

– Бы знаете, чего я хочу! – страстно выкрикнул Пол. – Спасти несчастного, который заживо погребен вот уже пятнадцать лет.

– Из этой могилы не встают.

Вне себя Пол закричал:

– Я вытащу его оттуда! Он не виновен… и я это докажу… Я найду настоящего убийцу.

– Никогда. – Голос Кэслза звучал высокомерно. – После пятнадцати лет у вас нет ни малейшего шанса. Настоящий убийца может быть за тысячи миль отсюда. Может жить под другим именем, с новыми документами или умереть. Это безнадежно.

Он дожидался, пока смысл его слов дойдет до Пола, не сводя с него своих желтых глаз, внезапно подернувшихся туманной дымкой.

– Почему вы не идете по следам реального убийцы… того, кто загубил Мэфри?

– Кого вы имеете в виду?

– Я говорю о человеке, который был его обвинителем.

Пол вскочил, как ужаленный. Задыхаясь, выдавил из себя:

– Бога ради, кто вы такой?..

Настала мучительная пауза. Медленно, безразлично – безразличие все время было его маской – тот, другой, ответил:

– Я не таюсь. Я был осужден за растрату. По крайней мере с этого началось. Я нуждался только в минимальной снисходительности… в малой толике времени, чтобы собрать и вернуть деньги. Я молил о ней… во время слушания дела. И что же? Меня приговорили к семи годам каторжных работ.

Оба долго молчали. Затем Кэслз продолжал:

– Как видите, мы с вами одной веревочкой свиты. Вот почему, наверно, Мэфри и подумал, что нам надо встретиться. Своим несчастьем мы обязаны одному и тому же человеку. Но мы так мягкосердечны, что ничего не предпринимаем.

– А что мы должны предпринять?! – в отчаянии воскликнул Пол.

Он уронил голову на руки, не в силах дольше нести бремя безнадежности. Но ровный голос продолжал:

– Вы никогда не встречали этого джентльмена?

– Нет.

Кэслз коротко рассмеялся.

– Мы с вами, можно сказать, на дне, но и кошке не возбраняется смотреть на короля. – Странный огонек блеснул в его затуманенных зрачках. – Вам надо немного собраться с духом. И я смогу предложить вам неплохое развлечение.

– Развлечение?

– Почему бы и не развлечься? Вы, верно, не читаете газет, иначе вы бы знали, что вот уже десять дней в нашем городе разыгрывается гала-представление… с участием двух знаменитых актеров. О, они постоянно играют в Уортли, но это их коронный номер. И ко всему еще – вход бесплатный.

По мере того как он говорил, в голосе его появилось нечто такое, от чего у Пола кровь застыла в жилах. Кэслз умолк. Пол ждал.

– Здесь идет выездная сессия суда. Лорд Омэн – председатель, сэр Мэтью Спротт – прокурор… Не хотите ли взглянуть на них?

Ни слова не отвечая, Пол в упор смотрел на Кэслза.

– Очень удобный случай… Последний день процесса. – По-прежнему мертвенно-спокойный, Кэслз явно насмехался над ним. – Думаю, вы не откажетесь пойти со мной туда завтра днем, посмотреть, как они это делают.

– Что делают?

– Вы не знаете? – воскликнул Кэслз, искусно разыгрывая удивление. – Бросьте! И еще заметьте себе, что на этот раз будет не так интересно. Всего только несчастная маленькая проститутка, пырнувшая ножом своего любовника… Тем не менее… черная шапочка всегда производит впечатление… Красивый головной убор… и не выходит из моды.

– Нет, не пойду! – страстно выкрикнул Пол.

На лице Кэслза появилось жесткое выражение. Казалось, он насквозь просверлит Пола своим желтым взглядом.

– Боитесь?

– Нет… Не вижу, зачем мне туда идти.

– Я же говорю, что боитесь. – Холодные колючие слова стали часты, как барабанная дробь. – Я сначала подумал, что вы мужественный человек. Но, видно, ошибся. Вы сказали, что хотите играть в открытую. Неужто вы не понимаете, что в наши дни есть два сорта людей? Одни, которые берут то, что хотят взять. И другие, которые этого не делают.

Ноздри его раздувались, на лице проступила мертвенная бледность.

– Как вы полагаете, что мы с вами, собственно, затеваем? Игру шутки ради? Я знаю, против чего вы восстаете! Но в то же время вы готовы распластаться перед ними. А нельзя быть одновременно и зайцем и охотником. Ну да ладно! Если вы отвергаете мою помощь, идите своей дорогой. А я пойду своей.

Голос его дрогнул, он поднялся и швырнул окурок в нетопленый камин. Пол не сводил с него глаз, уязвленный, взбудораженный, терзаемый нерешительностью. Слово «помощь», сорвавшееся с губ Кэслза, положило конец его сомнениям. Темно и непонятно, в чем будет заключаться помощь, но она ему предложена, и он не вправе ее отклонить.

– Я пойду, – сказал он. – В котором часу мы встретимся?

– Нет, – Кэслз покачал головой. – Не стоит притворяться. Разговор окончен.

– В котором часу мы встретимся? – повторил Пол.

Кэслз неторопливо обернулся к нему, застегивая пиджак.

– Вы вправду решились? – Он испытующе посмотрел прямо в лицо Пола. – Хорошо. Возле суда. В два часа. Завтра.

Он распахнул дверь, пропуская Пола вперед.

Глава XXV

На следующий день – он был дождливым и хмурым – Пол в условленный час встретился с бывшим каторжником. Суд помещался в величественном здании из серого камня в стиле Палладио, с лепными колоннами, поддерживающими высокий портик. У входа, в центральной нише, стояла мраморная фигура с завязанными глазами, держащая в руках весы правосудия.

Кэслз, на этот раз чисто выбритый и вполне прилично одетый – в коричневом костюме, белом воротничке и черном галстуке, – видимо, знал здесь все ходы и выходы. Он провел Пола под боковой аркой, затем вверх по широкой лестнице к массивной двери красного дерева; полисмен, стоявший возле нее, приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину, и впустил их на узкий балкон для публики, где они не без труда протиснулись к двум свободным местам.

Сверху битком набитый зал был виден как на ладони. Судья в мантии на своем возвышении, слева от него – присяжные, справа – место для свидетелей, скамьи для судейских, заполненные господами в париках и мантиях, и посредине – скамья подсудимых, возле которой меж двух надзирательниц стояла молодая женщина в дешевой ноттингемской шали. Вся эта картина, темная и серая, предстала Полу ослепляющим видением. Схватившись за перила балкона, он весь подался вперед, устремив жадный взгляд на лорда Омэна. Его лордство был уже в летах, ростом выше среднего и слегка сутулый – казалось, он согнулся под бременем почестей. Его надменное лицо цвета портвейна, оттененное снежной белизной горностая, было исполнено неумолимой суровости. По обе стороны носа, смахивавшего на клюз, тяжелые щеки свисали, как бульдожьи баки. Глаза, хоть и по-старчески тусклые, грозно смотрели из-под кустистых бровей.

Кто-то тронул Пола за руку, и он обернулся. Кэслз указывал ему на плотного человека, который поднялся с места и теперь стоял лицом к судьям.

– Лордом Омэном особенно интересоваться не стоит: он давно впал в детство, – донеслось до слуха Пола. – Вон там, видите, приготовился говорить… ваш настоящий друг… Спротт.

У Пола на лбу выступили капли пота, когда он взглянул в указанном направлении и увидел прокурора в завитом парике и зловещей черной мантии. Даже в тусклом свете судебного зала было видно, как чисто выбриты его упругие щеки и округлый подбородок. Он выпятил свои подвижные губы, метнул пронзительный взгляд в публику, точно актер, изучающий свою аудиторию, выдержал надлежащую паузу и, обратившись наконец к присяжным, кратко и точно резюмировал суть разбиравшегося дела.

Факты, которыми он располагал, были грязны, жалки и очень несложны. Обвиняемая – уличная женщина, проститутка последнего разряда. С семнадцати лет – теперь ей было двадцать четыре – она занималась своим ремеслом в беднейших кварталах города. У нее, как полагается, имелся «покровитель», мужчина, который «наблюдал» за нею на улице, жил с нею на ее порочный и скудный заработок, безбожно ее эксплуатировал и нередко зверски избивал. Однажды ночью, без всякого повода, в припадке пьяной и внезапной ненависти она всадила в него кухонный нож и тут же, правда неудачно, попыталась зарезаться сама.

Казалось бы, эта несложная история не нуждалась в уточнениях, однако Спротт подробнейшим образом остановился на всех ее сторонах, на всех убогих драматических деталях, энергично внушая присяжным, что даже мысль о смягчающих обстоятельствах не должна приходить им на ум при вынесении вердикта. Если обвиняемая с заранее обдуманным намерением отправила на тот свет своего любовника, значит, она виновна в убийстве. Полу казалось, что Спротт, в своей как будто бы честной и беспристрастной речи, старается мобилизовать все свои интеллектуальные силы на то, чтобы ни один из фактов, им изложенных, не мог быть повернут в пользу обвиняемой.

Спротт закончил речь эффектным драматическим жестом и среди мертвой тишины опустился на свое место.

– Смотрите на него хорошенько. – Хриплый голос Кэслза понизился до шепота. – Вот так же он доконал и Мэфри.

Но и без этого напоминания на Пола, впившегося взглядом в Спротта, нахлынула волна такого неистово буйного чувства, что голова у него закружилась. В прошлом ему случалось испытывать приступы инстинктивного отвращения: существуют натуры взаимно антагонистические, вражда вспыхивает в них с первого же взгляда. Но чувство, которое сейчас владело Полом, не шло ни в какое сравнение с будничным чувством антипатии. Темная, роковая ненависть вставала из глубин его существа. Он представлял себе, что этот человек говорил об его отце, представлял себе беспощадный, неумолимый допрос, которому он его подверг. Конечно, постоянное соприкосновение с преступниками неизбежно вскармливает презрение, а привычка притупляет даже тонко развитую чувствительность. Тем не менее этот представитель власти облекся в панцирь такой непроницаемости, что ничего человеческого в нем уже не осталось. В груди Пола закипела неутолимая жажда мести.

Внезапно воцарилась тишина. Судья закончил свое резюме. Шаркая ногами, удалились присяжные. Зал быстро опустел.

– Четыре часа, – заметил Кэслз, поджимая свои бледные губы. – Самое время для них пить чай.

– Как вы можете…

Тот в ответ лишь передернул плечами с циническим безразличием.

– Так ведь это же их каждодневная работа… Фирма Омэн и Спротт. Интересно, скольких эти двое прикончили за пятнадцать лет? Может быть, выйдем?

– Нет, – сквозь зубы процедил Пол и отвернулся.

Его сосед слева, с видом завсегдатая, поедал сандвичи из бумажного кулечка – маленький человек со впалой грудью и жидкими волосенками, зализанными на желтой, как воск, голове. Он доверительно обратился к Полу:

– Вы оба немножко опоздали и пропустили самое занятное. Спротт был очень неплох в своей заключительной речи, но надо вам было его слышать утром. Ну и дал он ей жару! Рылся в самой страшной грязи, поднял всю муть со дна… Она чуть не разрыдалась. Гул прошел по залу. Я даю присяжным еще десять минут. Они ее вздернут, как пить дать. Видели их старшину? Бьюсь об заклад, что жена ему спуску не дает и просьбы о снисхождении не воспоследует. Занятно, а? Куда там футбольный матч!

«Неужели они все такие?» – думал Пол. Жара на балконе вызывала у него тошноту. Но тут вернулись присяжные и вместе с ними весь состав суда.

– Виновна!

Ну, конечно, маленький человек, завсегдатай суда, предсказал это, но не крик несчастной, скорчившейся под своей шалью на скамье подсудимых, но не длительный пароксизм кашля и возмущенное движение в зале, за сим воспоследовавшее. Его лордство, невозмутимый, хотя и раздосадованный, вынужден был на время умолкнуть. Затем принесли черную шапочку. Пол широко раскрытыми глазами смотрел, как этот траурный убор надевали на судью. И когда прозвучали слова: «Повесить и держать в петле, покуда не умрет» – пятнадцать лет точно канули в воду. Сознание, что все это перенес, пережил его отец, пронзило Пола, он почувствовал себя на месте отца: он корчился в муках, хотел кричать, но голос ему не повиновался, он ловил воздух ртом.

– Конец, – не без удовлетворения сказал Кэслз. – Недурно для утренника!

Пол, как одурманенный, шел за ним вниз по лестнице и потом через обширный внутренний двор. Когда они вышли на улицу, Кэслз остановился.

– Не перекусить ли нам где-нибудь?

– Мне кусок в горло не пойдет…

Кэслз положил руку на плечо своего-спутника. Казалось, он с холодным любопытством следит за каждым движением души Пола – так через увеличительное стекло смотрят на мошку, проколотую булавкой. Но под мертвенной маской бурлили чувства темные и страстные.

– В таком случае не вернуться ли нам ко мне, чтобы распить бутылочку? Сейчас это будет очень кстати!

– Хорошо.

Пол не думал о том, что делает или куда идет.

Они двинулись в путь.

Глава XXVI

Когда они вернулись в комнатку Кэслза, Пол бессильно опустился в кресло. Кэслз же сначала тщательно занавесил окна, затем вынул бутылку из буфета и налил два стакана.

– Мы это заслужили, – заметил он, подавая один из них Полу. – Вреда от него не будет. Я знаю, где такое добро покупать.

Спирт согрел желудок Пола и утихомирил взбудораженные нервы. Он изнемогал и чувствовал, что подкрепление ему необходимо, а потому не подумал о действии, которое оно окажет на состояние его духа. Еще никогда в жизни его сердце не было полно такой горечи и безнадежности. Он залпом осушил свой стакан и не протестовал, когда Кэслз снова наполнил его.

Поставив бутылку на камин, бывший каторжник с минуту уголком глаза наблюдал за юношей. И даже украдкой облизал губы, заметив, что кризис близок. Вот оно наконец то единственное сочетание случайностей, о котором он грезил. За несколько дней до освобождения во время прогулки на тюремном дворе другой каторжник, невнятно пробормотав несколько слов, сунул ему в руку тонкую бумажную трубочку, и она дала ему шанс, который нельзя упускать. Мэфри, узник Каменной Степи, ровно ничего для него не значил – это был конченый человек: у приговоренного к пожизненной каторге не могло быть ни малейшей надежды на освобождение. Но Пол представлялся Кэслзу орудием мести, ниспосланным небом.

Ко времени своей «катастрофы» Кэслз служил окружным агентом крупной страховой компании Средних графств. Холостяк и любитель спорта, он жил припеваючи, время от времени ездил на охоту и был завсегдатаем скачек в соседнем городке. Такой человек, как он, ловкий и азартный, неизбежно должен был пускаться в рискованные авантюры. А потому, когда до него, сугубо приватным образом, дошел слух о предполагающемся слиянии его организации с мелким страховым обществом – компанией «Гэддон-Холл» по страхованию от огня, – слиянии, сулившем неимоверные прибыли меньшему предприятию, он счел это тем счастливым случаем, который только раз в жизни представляется человеку, и, взяв значительную сумму из фондов страховой компании Средних графств, находившихся в его распоряжении, скупил пятьдесят тысяч акций «Гэддон-Холл а».

Эта операция была проведена втихомолку, но размер суммы, на нее затраченной, не мог не вызвать толков, кое-какие слухи дошли до властей. И вот, к ужасу Кэслза, некий мистер Мэтью Спротт, в порядке прокурорского надзора, затребовал его конторские книги для ревизии. Кэслз немедленно отправился к Спротту, с которым часто встречался в обществе, и, не запираясь в своей вине, просил его на десять дней отложить расследование. Спротт в весьма корректной форме отказал ему. По его распоряжению было возбуждено судебное расследование, Кэслз был признан виновным и приговорен к максимальному сроку наказания. Тем временем акции гэддонской компании в три раза поднялись в цене. Но, вместо того чтобы заработать семьдесят тысяч фунтов, Чарлз Кэслз заработал семь лет каторжных работ.

Человек его склада не в силах позабыть такое: как змеиный яд, днем и ночью точила его ненависть к Спротту, он неустанно искал случая отомстить ему, не подвергая себя опасности. И вот… после всех этих лет… перед ним – сын Мэфри, прекраснодушный молодой дуралей, одержимый мелодраматической и вздорной идеей – «Восстановить честное имя отца». Ей-Богу, курам на смех. В нынешнем окружении Кэслзу было известно решительно все, что касалось полиции, и в последние дни он узнал все подробности о неумелых попытках Пола. Неужто же теперь он, пронырливый и коварный, не сумеет повернуть эту ситуацию в свою пользу?

Дальше сдерживать себя он не мог. Дрожа точно в пьяном угаре, он поддался искушению. Придал своим чертам безразличное выражение и подошел к Полу.

– Должен сказать, что вы хорошо себя вели сегодня днем, – сказал он, присаживаясь на ручку его кресла. – Вам, должно быть, это далось нелегко.

Пол промолчал.

– Может быть, я был несправедлив к вам вчера. – Нотка раздражения и досады закралась в голос Кэслза. – В конце концов дела ваши действительно сложились из рук вон плохо. Все рушится, а тут еще полиция травит вас. Неудивительно, что вы потеряли мужество. – Он умолк и покачал головой. – Вы пытаетесь прошибить лбом каменную стену. Вот почему мне и хотелось показать вам сегодня эту милую пару. В основном, конечно, не Омэна – сейчас он просто старая, потерявшая чутье собака, хоть и бежит еще по запаху крови, а Спротта. – Он отчетливо выговорил это имя, и лицо его потемнело, голос же, хоть он и старался придать ему оттенок иронии, стал тверд, как камень. – Спротт – душа этой компании, самый отъявленный реакционер в Уортли. Каких только дел он не наделал. И всегда скрытно, из-за угла. Это он упрятал вашего отца в Каменную Степь. И покуда он здесь орудует, вам отца оттуда не вызволить.

В наступившем молчании Полу привиделся Спротт – осанистый, нестерпимо самоуверенный.

А Кэслз, видимо, вновь обрел спокойствие и, как бы размышляя вслух, продолжал:

– О других что же говорить? Это просто глупцы. Дейл, например, – болван, погрязший в профессиональных предрассудках. Видимо, он себе внушил, что правда на его стороне. Ненавидеть такого человека значило бы унижать себя. Омэн, судья, на все смотрит из чужих рук, но Спротт… О, Спротт – дело другое. Умен, как дьявол! «Где тонко, там и рвется», – решил он, с первого взгляда учуяв, до чего жидка ткань свидетельских показаний. И без оглядки ринулся вперед, разя всех и вся своим коварным словом. Спротт приговорил вашего отца к казни более жестокой, чем повешение, – погребению заживо в течение пятнадцати лет! Он, он это сделал. Он один его погубил.

Под воздействием этой неумолимой логики огонь в крови Пола запылал пожаром. Судебное дело отца предстало перед ним в отчетливой и ясной перспективе, и его, как молнией, снова озарило сознание, что за все несет ответственность Спротт. Рука Кэслза, ласково коснувшаяся его плеча, как бы случайно задержалась на нем.

– Я понимаю, что вы испытываете. Мне жаль вас! Но как добраться до такого человека? Он за каменной стеной.

Пол поднял голову, горящими глазами взглянул на Кэслза.

– Какой-то путь к нему должен быть.

– Нет, Пол… Пути туда нет, – сочувственным тоном отвечал Кэслз.

Он задумался, и черты его лица исказились.

– Есть, конечно, один путь… но нет, это невозможно.

Глаза Пола потемнели и странно сверкали на побелевшем лице.

– Почему невозможно?

Кэслз опять погрузился в раздумье, глубокое раздумье, потом, видимо, отогнал от себя осенившую его мысль.

– Нет. Вы слишком молоды. Не можете вы пойти к Спротту в дом… и свести с ним счеты…

Сказав это, он бросил быстрый взгляд на Пола, дыхание его сделалось прерывистым и частым, слишком частым для человека, настроенного спокойно и решительно. Но Пол не был в состоянии это заметить. Лицо его судорожно дергалось, когда он пробормотал сквозь зубы:

– Я пойду к Спротту, пойду непременно.

– Правда? – переспросил Кэслз все с тою же непонятной горячностью.

Пол взглянул на него, смутно понимая, что он имеет в виду. Кровь тяжко билась у него в ушах, словно сотни молотов стучали в голове.

– Правда? – Еще более настойчиво повторил свой вопрос Кэслз.

Пол утвердительно кивнул.

– Для вас единственная возможность добиться справедливости – это взять дело в свои руки. Никто вас не осудит. Все факты выйдут на свет. Если вы это сделаете, они не смогут дольше замалчивать случай с вашим отцом. О нем должны узнать все, все. Подумайте об этом. Чего они только не делают, чтобы избегнуть разоблачения. И в каких же они окажутся дураках… если вы на это отважитесь. Все падет на их головы, от начала до конца. И Спротт, застрельщик этого злого дела, будет выброшен из седла, прикончен, убит наповал – если вы решитесь. Он стократ это заслужил… Вот что скажут его сподвижники… Они не поставят вам этого в вину… будут всячески оправдывать вас… если вы это сделаете… если только вы решитесь…

Пол вскочил: он уже не владел собой под влиянием этих речей, виденного и слышанного сегодня в суде, а также того процесса деморализации, который вот уже десять дней совершался в нем. Молнии вспыхивали в его мозгу и тут же гасли. Он налил себе полный стакан и залпом осушил его.

– Вот, – хриплым шепотом произнес Кэслз, – на случай, если вас остановят… возьмите.

Это был «Вебли», черный автоматический револьвер. Но Пол не удивился. Кэслз молчал. И Пол молчал тоже. Кэслз распахнул дверь. Пол вышел. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как эта тяжелая штука в кармане ударяет его по бедру. На улице стояла непроглядная темень.

Оставшись один, Кэслз приложил руку к сердцу и на мгновение бессильно прислонился к дверному косяку. Рот его скривился, щеки ввалились, он с трудом втягивал в себя воздух. Затем он дрожащими пальцами скрутил папиросу, закурил, взглянул на часы. Поезд на север отходил через десять минут. Мешкать было бы глупо. Он надел пальто, еще раз жадно и торопливо затянулся папиросой. От мыслей, о которых знал только он один, усмешка тронула его губы, обнажив бледные десны. Он с размаху швырнул на пол окурок, растоптал его, круто повернулся и вышел.