Текст книги "Итальянская партия"
Автор книги: Антуан Шоплен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
– Слона лучше было на b6, а не на c5, – нерешительно пробормотал я, пытаясь проникнуть в ее мысли.
Она медленно кивнула и прошептала:
– Вполне возможно.
Мы обнаружили, что вокруг нас собралась небольшая толпа, привлеченная радостными возгласами торговца фруктами:
– Ого! Дамы и господа, у нас, кажется, объявился потрясающий игрок, подходите, подходите, зуб даю, будет кровавая бойня!
Она уставилась мне прямо в глаза, ее взгляд сверкал и пронизывал насквозь, словно гамма-лучи, проникая сквозь ткани и не зная преград. Ее разум по-прежнему был занят партией и бесчисленными вариантами ходов.
Зрители хранили молчание. Мне казалось, они смотрят только на нее и ожидают ее решающего слова.
Вместо этого она взглянула на часы и вскочила на ноги:
– Ой, я не заметила, как прошло время. Извините, мне пора.
Она положила ладонь мне на руку, это длилось две или три бесконечно долгих секунды.
– Не беспокойтесь, – сказал я и задержался взглядом на ее тонкой кисти с длинными пальцами и изящными ногтями.
Она убрала руку, и это движение было похоже на легкую ласку, а может, мне просто так показалось.
Она проворно подхватила длинную ручку сумки и повесила ее на плечо.
– В любом случае спасибо, – отрывисто проговорила она, и в ее голосе послышались озорные нотки.
Круг зрителей разомкнулся, и она вмиг исчезла. Еще несколько секунд я слышал стук ее каблуков по мостовой.
VI
Я остался обедать на террасе “Вирджилио”. Кампари, салат от шефа, стакан тосканского вина.
Сунув в рот очередной кусок моцареллы, я впервые обратил внимание на солидную темную громаду – бронзовую статую, установленную посреди площади. Меня удивило, как это я ее до сих пор не замечал. Правда, она со всех сторон была зажата рыночными прилавками.
Насколько я сумел разглядеть поверх стенда с темными очками и чехлами для мобильных телефонов, статуя стояла на квадратном основании высотой несколько метров, примерно три-четыре, украшенном разными орнаментами, барельефами, портретами в медальонах, латинскими надписями.
Надо всем этим возвышалась мужская фигура в длинном монашеском одеянии. Черты лица были строги, даже суровы, голову покрывал капюшон. Мужчина немного склонялся вперед, и его профиль находился на одной линии со скрещенными руками, прижимавшими к животу толстую книгу. Складки его одеяния доставали до пят, из-под него виднелась правая нога, выдвинутая вперед, как будто он собирался отправиться в путь. На этой высоте заканчивалась утыканная остриями металлическая решетка, отпугивавшая стаи птиц и оберегавшая статую от вредоносных загрязнений.
Я ненадолго покинул террасу ресторана и подошел поближе. Заметив, что я шныряю вокруг пьедестала, задрав голову к небу, наморщив лоб и сощурив глаза, торговец принялся размахивать у меня перед носом двумя или тремя парами очков и сообщил, что у него товар гарантированного качества и мне необходимо примерить очки, чтобы понять, нравятся они мне или нет. Несмотря на то что я сдержанно улыбался и выставлял вперед руку, пытаясь унять его пыл, он не отставал от меня.
– Вы не знаете, кто это? – в конце концов спросил я, в первую очередь чтобы положить конец его коммерческим поползновениям.
Он неохотно поднял глаза, посмотрел на статую сквозь ткань зонта, состроил брезгливую мину, намекая на то, что не имеет об этом ни малейшего представления, и отступил, явно расстроенный.
9 ИЮНЯ 1889, БРУНО
Вот что я сумел рассмотреть на большой гравированной табличке.
Обойдя цоколь со всех сторон, я вернулся за свой столик.
Спустя немного времени хозяин подошел, чтобы забрать мою тарелку и предложить один из своих десертов. Я спросил его о большом бронзовом монахе.
– А, вы о нем? – произнес тот. – Я знаю только имя. Его зовут Джордано Бруно. Этого парня сожгли заживо прямо тут, на этой площади. Случилось это не вчера. Если хотите знать что-то еще, спросите моего повара Федерико. Я много раз слышал, как он о нем рассказывал. Хотите, я вам его пришлю, когда закончится обед?
Я заказал тирамису по-домашнему.
Федерико отодвинул стул и разлегся на нем: зад на краешке сиденья, ноги вытянуты во всю длину. Для начала он потянулся, шумно пыхтя. Несколько раз промокнул блестящее от пота лицо маленькой салфеткой. Он так и остался в колпаке. На террасе за чашечкой кофе, попыхивая сигаретами, еще сидели несколько посетителей.
– Так вот, Бруно, – наконец произнес Федерико.
Мы одновременно повернули головы к статуе.
– Ну, я, конечно, не специалист, вы не думайте.
– Я просто так, из любопытства, – заверил я повара.
– Насколько я знаю, он был очень странный ученый. К тому же поэт. Во всяком случае, его идеи пришлись Церкви не по вкусу. Идеи относительно мира, вселенной и всякого такого. За это его и сожгли. Было это в 1600 году.
– А что за идеи?
– Точно не скажу. Grosso modo[2]2
В общих чертах (итал.).
[Закрыть], он считал, что миры бесконечны. Что Солнце расположено в центре нашего мира и что солнц во вселенной целая куча. Короче, он все правильно говорил. А в те времена это наверняка не очень-то приветствовалось.
– Наверняка.
– Ничего не могу с собой поделать: такие парни меня восхищают, – продолжал повар. – Такие парни, которые думают что хотят и защищают свои идеи до самого конца. Даже рискуя своей шкурой. Это же нечто, черт побери! А вы как думаете?
– Думаю, это и правда нечто.
– И не считайте его чокнутым. Этот парень знал все обо всем. Знал математику, физику, философию. Он был головастый. К тому же, говорят, у него была невероятная память.
– Дата на постаменте – это дата установки памятника?
– Так и есть. Его решили установить интеллектуалы той эпохи. Свободомыслящие люди. И франкмасоны тоже. Думаю, дело это было непростое. Ватикан крепко обиделся, – заметил Федерико и негромко усмехнулся. – Но все равно он тут стоит. Я к нему привязался. Мы с ним одна компания – он и я.
Мы еще несколько минут сидели молча, не отрывая глаз от памятника Бруно.
– А вы, значит, шахматист? – спросил Федерико, выпрямившись на стуле.
– Да, люблю шахматы, – ответил я.
– Могу побиться об заклад, ему бы тоже шахматы понравились, – сказал Федерико, указав подбородком на статую.
– Да, память в шахматах играет огромную роль, – сообщил я.
– Ко всему прочему, – подхватил Федерико.
Он встал, похлопал меня по плечу, сказал, что мы обязательно еще увидимся.
Я похвалил его тирамису. Он еще раза два-три дружелюбно хлопнул меня по плечу и исчез в недрах ресторана.
VII
Складки легкой светлой одежды, которую носила та утренняя девушка, вновь попали в поле моего зрения через пару часов после полудня. Я помедлил, потом поднял глаза. Она стояла, скрестив руки на груди, с сумкой на плече. Она не сводила глаз с шахматной доски.
Я играл с моим противником четвертую партию подряд, и он проявлял все большую нервозность. Судя по всему, он преисполнился решимости выиграть хоть раз, но и эта партия складывалась для него неудачно. Если бы он согласился прервать игру, я вздохнул бы с облегчением. Вместо этого он продолжал отчаянно сопротивляться. В тот момент, когда его время на часах истекло, он стукнул кулаком по доске, и фигуры попадали на землю.
– О-ля-ля! – воскликнул торговец фруктами, взвешивая горку яблок. – Не надо так нервничать, джентльмен!
Мой противник длинно выругался шипящим голосом и насупился. Стал подбирать упавшие фигуры и извиняться.
– Ничего, я сам, – сказал я.
Он протянул мне руку и удалился, стиснув зубы.
– Ага! – воскликнул торговец, тоже заметивший девушку. – А вот и чемпионка мира!
Она с лукавым видом повернулась к нему.
– У вас чудесные яблоки, – сказала она.
– Еще бы! Конечно чудесные! – воскликнул торговец. – Возьмите яблочко, какое вам глянется, – подарок от фирмы!
Она заколебалась, подошла к прилавку, взяла яблоко и, зажав в руке, подняла его, словно это был бокал и она хотела им чокнуться.
– Угощайтесь, милая синьора! – воскликнул торговец.
Она откусила яблоко. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Уселась напротив меня.
– Хорошо поиграли сегодня? – осведомилась она.
– Так себе. Таких сильных, как вы, не попадалось.
Ни слова не говоря, мы расставили фигуры и начали играть, она тем временем продолжала грызть яблоко, откусывая от него крошечные кусочки. После напряженной борьбы выиграла две партии.
В эти часы на площади было меньше народа, и редкие зеваки не выражали желания задержаться возле нашей доски. Только торговец фруктами звонко аплодировал из-за своего прилавка, поздравляя девушку с победой.
– Вы хорошо играете, – заметил я.
– Мне с вами было непросто, – отозвалась она. – Вы нашли очень точные оборонительные ходы.
Мы задержались на самых острых моментах последней партии. Я любовался тем, как ее пальцы с карминными ногтями с виртуозной ловкостью переставляют фигуры. Мои мысли уже не были прикованы к шахматной доске.
– А еще мне нравятся ваши бабочки, – заявил я.
Еще несколько секунд она была поглощена анализом партии и как будто не слышала моих слов.
– Мне они тоже нравятся, – наконец проговорила она ровным голосом, медленно поднеся руку к своей рубашке чуть повыше груди. – Легкие воздушные волны, побеждающие гравитацию. Вы сказали “а еще”.
– Что – “а еще”?
– Вы сказали: “А еще мне нравятся ваши бабочки”.
Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня очень серьезно.
– И руки, конечно.
– А.
Я помолчал.
– И ваш акцент. Он откуда?
– Может, выпьем чего-нибудь? Вы не против? – предложила она.
Я повернулся и поднял руку, привлекая внимание хозяина ресторана, который, не обращая внимания на посетителей, небрежно просматривал газету “Ла Репубблика” и курил тонкую сигару. Мы заказали кампари с содовой.
Она была из Венгрии, жила в Эстергоме, неподалеку от Будапешта, на берегу Дуная.
– У вас там шахматы в большом почете, – заметил я.
Она отпила через соломинку чуточку кампари и кивнула.
Она заговорила об игре, рассказала о своем отце, который подарил ей шахматы в пять лет на день рождения. О том, как в погожие дни играла в парке. И в ванной играла. Да, правда, ей очень нравилось играть в ванной. О том, как получила звание международного мастера, когда была подростком.
– Представьте, я могла бы сделать шахматы своей профессией. Но жизнь увела меня в другую сторону.
Я едва сдержался, чтобы не поинтересоваться, куда именно, но побоялся, что это будет похоже на допрос.
– У вас прекрасный французский. Да и итальянский вроде бы не хуже.
– Спасибо. Это тоже благодаря отцу. Он начал учить меня языкам тогда же, когда и шахматам.
Она улыбнулась. Мы немного помолчали.
– Что касается рук, – проговорила она, – ваши мне тоже нравятся. Несмотря на то, что иногда они делают не самые удачные ходы. – Она рассмеялась и спросила: – Как вас зовут?
– Гаспар.
– Гаспар, – задумчиво повторила она. – А я Мария.
– Здорово, так много гласных, – сказал я.
Она с интересом посмотрела на меня, широко раскрыв глаза. Я разглядывал ее волнистые, лежавшие на левом плече волосы, которые она время от времени откидывала назад, зажав в руке.
Она задавала мне вопросы, не слишком интересуясь ответами. Боясь наскучить ей, я скупо рассказал о Париже, о намерении устроить себе передышку, о весне в Италии, о шахматах ради удовольствия.
– Вы не хотите осмотреть Рим? – удивилась она.
– Не особо, – ответил я. – Впрочем, там будет видно. А вы хотите?
– Постольку поскольку. Как получится. Если другие дела позволят.
– Другие дела? – удивился я.
Она поднесла соломинку к губам.
– А что, если нам немножко погулять? – проговорила она. – Можно пойти на берег Тибра. Это совсем недалеко отсюда.
VIII
По виа деи Бауллари до пьяцца Фарнезе.
Она слегка замедлила шаг перед фасадом палаццо эпохи Ренессанса. Ее черные туфли на высоких каблуках с открытым носком, в котором угадывалось основание пальцев, были безупречны. Каблуки звонко стучали по неровным камням мостовой, иногда лодыжки немного вихляли. Мне это нравилось.
– Вас не очень-то интересуют памятники, – сказала она. – А между тем вот этот имеет общую историю с вашей страной. К тому же к нему приложил руку Микеланджело.
Она была не очень высокой, но у нее были точеные длинные ноги. На икрах слегка выступали узкие мышцы. Подол юбки чуть-чуть не доходил до колен.
– Мне нравится, что мы обращаемся друг к другу на вы, – сказал я.
– Правда?
– И мне хотелось бы, чтобы так и было до поры до времени. Вы не против?
– Как вам будет угодно.
Мы прошли по виа деи Фарнези и оказались на виа Джулия.
– Мне говорили, что Антонен Арто… Вы слышали об Антонене Арто? – спросил я.
– Я знаю, кто он, – ответила она.
– Ну так вот, однажды он пожелал посетить музей Ван Гога в Амстердаме. Ему организовали экскурсию, постарались как могли, памятуя о его несносном характере и стараясь не допустить оплошности. Он явился в музей в окружении толпы придворных, готовых ему услужить. Визит продлился не больше десяти минут. Арто промчался по залам чуть ли не бегом, нигде не задержавшись. Его маленькая свита, крайне раздосадованная, с трудом поспевала за ним. Он выскочил из музея, не произнеся ни слова. И только спустя несколько дней он соизволил упомянуть об этом посещении. Он никогда не видел ничего настолько потрясающего – вот и все, что он сказал.
Она с беспечным выражением лица взяла меня под руку. Мы продолжили путь.
– Если бы вы были с Арто в тот день, вы, наверное, сказали бы ему то же самое, что и мне. Что ему это просто не интересно.
– Может быть, – ответила она.
– Я ничего не знаю об этом дворце, но запомню, что у него на фасаде тридцать восемь окон и тринадцать из них арочные. И думаю, что, если захочу, сумею нарисовать его по памяти довольно точно. Но прежде всего, я запомню вас перед этим дворцом, запомню наши первые шаги по этим улицам. Получается, что именно этот объект будет мне интересен.
Она покосилась на меня. Ее волосы рассыпались по плечу.
– Вы так говорите о наших первых шагах, как будто у нас впереди много других, – сказала она.
– Да. Так я об этом и говорю.
Мы добрались до Понте-Систо. Воды Тибра ослепили нас. Мы немного полюбовались ими, повернувшись лицом к закатному солнцу, стоявшему еще высоко. Она убрала свою руку, поманила меня за собой и нырнула на узкую лесенку, спускавшуюся к самому берегу, и пешеходной дорожке, проложенной по его краю.
Мы шли рядом вдоль насыпной стены и не отрываясь смотрели на реку у самых ног.
– Значит, вы рисуете, Гаспар?
– Да, я это люблю.
– Вы художник?
– Я создаю разные вещи.
– И какие же? – спросила она.
– Маленькие. И другие, побольше. Такие, которых сразу и не заметишь, и такие, мимо которых не пройдешь.
– Мимо которых не пройдете, – поправила она.
– Да, конечно, не пройдете. Однако это всего лишь фигура речи.
– Мне легче представить вас рядом с маленькими вещами, – заявила она.
– Есть и такие, о которых я затрудняюсь сказать, большие они или маленькие.
– Например?
Я на секунду засомневался, перед тем как рассказать ей о “Все еще жив”.
Судя по всему, ее заинтересовала моя история. Мало-помалу она замедлила шаг, потом остановилась напротив меня, глядя мне в глаза и часто моргая от яркого света, отраженного водами Тибра. Наконец я описал ей последний вернисаж, потом мы долго молчали.
– И вы думаете, что этот маленький народец в конце концов совсем исчезнет? – спросила она.
– Ну да, – ответил я. – Тому есть причины.
– Тем не менее прошло десять лет, а они все еще держатся. Я правильно поняла?
– Согласен. Я поначалу даже не мог такого вообразить, – сознался я, потом спросил: – А вы как думаете, это маленькая вещь или большая?
Она стояла лицом к западу, но продолжала смотреть мне в глаза, хотя ей было трудно.
– Это нечто живое, – наконец произнесла она. – А потому большое. Вам так не кажется?
– Я не знаю.
Мы еще немного молча полюбовались Тибром.
– Во всяком случае, я делал и другие вещи, о которых судить гораздо проще.
– Типа?
– Например, одну штуку под названием “Вольное, но правдоподобное доказательство теоремы Ферма”.
– Что-что?
Я повторил название работы.
– Это вам ни о чем не говорит?
Она недовольно поморщилась.
Я подобрал с земли горсть камешков и стал подбрасывать их на ладони, рассказывая о математике Пьере Ферма, о его теореме, доказанной только в 1994 году, через триста лет с лишним после того, как он ее сформулировал.
– Представляете? – воскликнул я.
– Нет, – отозвалась она ворчливым тоном.
– По сути, это была довольно простая гипотеза, – продолжал я. – Теперь, когда появилось доказательство, она, разумеется, превратилась в теорему. Простую, но в то же время изящную. Почти как вы. Ну, в смысле изящества.
– У меня такое чувство, что мне не избежать вашей теоремы, – вздохнула она.
– Она гласит следующее – ни больше ни меньше: не существует таких натуральных чисел x, y, z, для которых xn + yn = zn, если n – это целое положительное число больше 2.
Напрасно я высматривал хоть искру восторга у нее на лице.
– Как-то так, – промямлил я.
Она взяла меня под руку, и мы отправились дальше.
– Музыка еще ничего, но вот слова… – произнесла она, и я понял, что она говорит о теореме.
– Во всяком случае, я предложил свое доказательство, отчасти ради смеха.
– Подобные вещи вас смешат?
– Иногда, – сказал я. – Мое доказательство, конечно, выдуманное. Но в нем есть хитрый подвох, так что оно кажется настоящим.
– Оттого вы его так и назвали.
– Именно.
– А почему вы со мной об этом заговорили?
– Потому что мы говорили о размерах.
– И что же было дальше?
– Рукопись моего доказательства была напечатана на полосе брезента размером тридцать на десять метров. Она провисела полгода на фасаде одного из зданий Академии наук в Санкт-Петербурге. В то время здание ремонтировали, и мое творение прожило недолго, лишь пока велись работы. В любом случае это была самая большая вещь, какую я когда-либо делал. Поэтому я вам об этом и рассказываю.
– Ааа, – протянула Мария, глядя прямо перед собой.
Она поднялась вверх у моста Мадзини. Я следовал за ней, и мы дошли до середины моста. Она на секунду облокотилась о парапет и повернула голову к югу. Я подошел поближе, и моя нога коснулась ее бедра.
– Ваша главная профессия – математика? – спросила она.
– Ой, нет. Я просто ее изучал, и все. Правда, довольно долго.
– Значит, на самом деле вы художник.
– Одно другому не мешает. Математика не так далека от искусства. В этом легко убедиться.
Она улыбнулась и указала на пару уток-крякв, которые плавали друг за другом, выписывая на воде совершенно одинаковые кривые.
– Как жаль, – произнес я.
– Чего же вам жаль? – осведомилась она, все так же следя за утками.
– Что это доказательство ничего для вас не значит, ни капельки.
Она рассмеялась, не поворачиваясь ко мне. Ее бедро чуть сильнее прижалось к моей ноге.
– Если бы я упала в воду, – заговорила она после долгого молчания, – вы прыгнули бы меня спасать?
Вопрос, естественно, меня удивил. Я секунду подумал, наблюдая, как задиристо плещется река.
– Дело в том, что я толком не умею плавать, – признался я. – К тому же я помню, что сказал мне несколько лет назад один матрос-спасатель. Он предупредил, что не так-то просто вытащить из воды на берег тонущего человека. И что нередко дело кончается не одним, а двумя утопленниками.
– Значит, вы не прыгнули бы?
– Не знаю.
Повисла пауза.
– Возможно, если бы между нами было что-то еще, хоть самая малость, тогда я точно прыгнул бы. Не то чтобы совсем ничего не было, нет. Между нами, я хочу сказать. Но если бы было что-то еще, пусть даже крошечное, тогда я решился бы прыгнуть.
– Что это может быть? – спросила она.
– Не знаю. Возможно, какой-нибудь пустяк. Не могу объяснить. Что-то, что тронуло бы меня.
Она с улыбкой покачала головой. И выпрямилась:
– А теперь мне пора возвращаться.
– Ну что же, – пробормотал я.
Она секунду рассматривала меня.
– Я уж точно предпочту, чтобы вы ушли, а не бросились в воду, – заявил я. – Но если бы выбор был за мной, меня не устроил бы ни один из вариантов.
Она сделала несколько шагов, направляясь на запад. Я шел с ней в ногу, примерно в метре позади нее.
– А куда вы возвращаетесь? – спросил я.
Она сказала, что снимает номер неподалеку, в гостинице в Трастевере.
– Это не там, где Кампо-деи-Фьори, – уточнила она.
Я замедлил шаг. Она сделала еще шаг или два, потом повернулась ко мне, продолжая идти задом наперед в том же направлении.
– Если хотите, мы можем встретиться позже, – проговорила она.
– Мне бы очень этого хотелось, – отозвался я.
– Например, в девять часов. На площади Сант-Эджидио.
– Площадь Сант-Эджидио, – повторил я тихо, глядя ей вслед.
IX
Вернувшись в отель “Соле Рома”, я не сразу поднялся в номер, а отправился в малую гостиную и сел за компьютер, находившийся в свободном доступе.
Я стал искать в интернете информацию о Джордано Бруно. Читал все подряд, без разбора, но поначалу у меня перед глазами стояло только лицо Марии. Запах ее духов еще долго обволакивал меня, хотя от него сохранилось лишь воспоминание.
Когда я спустя всего лишь час поднимался к себе на третий этаж по лестнице с красным ковровым покрытием, моими мыслями полностью завладел Бруно.
Его доминиканское воспитание, его энтузиазм, его неутолимое любопытство. Его увлечение магией и герметизмом. Его искусство памяти[3]3
“Искусство памяти” – название одного из ранних трактатов Джордано Бруно (Ars memoriae, 1582).
[Закрыть]. Его представления о космологии. Множественность его миров, его знания. Его поэзия. Недоверие к догмам, из-за которого ему пришлось покинуть орден. Бесконечные скитания по Европе, где ему не позволяли преподавать ни в одном университете. Его смелость. Все это. Процесс над ним длился восемь лет и закончился казнью на костре.
И его произведения, конечно. Начиная с их названий. “О бесконечности, вселенной и мирах”. “Изгнание торжествующего зверя”. “О героическом энтузиазме”.
Я развернул клочок бумаги, который сжимал в ладони, и стал читать записанные строки:
На последней ступеньке перед своим этажом я споткнулся. Горничная, стоявшая у тележки со стопками чистого белья и хозяйственными принадлежностями, негромко охнула, поднеся ладонь ко рту. Я еле-еле удержался на ногах. Посмотрел на нее, смущенно улыбаясь. Но все равно дочитал:
…конец иной
Не нужен мне, – не я ль отвагу славил?
Я включил телефон и обнаружил, что Амандина оставила мне несколько голосовых сообщений. Не прослушивая их, я ей позвонил.
Она была так рада слышать мой голос.
Я ей напомнил, что мы разговаривали только вчера. Вот если бы прошло два месяца, тогда другое дело.
– Гаспар, понимаешь, накопилось столько новостей!
Центр искусств в Берлине, именитый меценат из люксембургской страховой компании, предложение из Японии о предоставлении арт-резиденции на острове Наосима, цикл лекций на трансатлантическом круизном лайнере.
– Какой успех! – прокомментировал я.
Амандина обозвала меня привередой.
– Честно говоря, тебе бы порадоваться такой удаче.
– Я и радуюсь, не сомневайся.
– Неужели? Что-то не похоже. Как тебе в Риме?
– Хорошо, – сказал я.
– И все?
Я решил проявить великодушие и пустился в рассуждения о мягкости климата, об охристых оттенках фасадов, о палаццо Фарнезе и сверкающих водах Тибра.
– А Даргер?
– Я над ним работаю, – ответил я. – Не покладая рук.
– Врешь.
– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал я.
Мы помолчали.
– Представь себе, – вновь заговорила Амандина, – вчера вечером я ужинала с Соней. Мы говорили в том числе и о тебе, что неудивительно. Расставаясь, мы не сдержались и поцеловали друг друга. Я имею в виду, как влюбленные.
– Да?
– Она классная.
– Это точно, – подтвердил я.
Опять наступила пауза.
– Мне хотелось бы кое о чем тебя попросить, – сказал я.
– Я слушаю.
– Не могла бы ты к моему приезду собрать для меня материалы о Джордано Бруно?
– А кто это?
– Джордано Бруно. Итальянский ученый шестнадцатого века.
– Это имеет отношение к твоей работе?
– Вполне возможно. Пока не знаю. Там посмотрим.
– Бруно? Пишется, как имя?
– Все верно.
– Поищу, – пообещала Амандина. – Ты уже знаешь, когда вернешься?
– Эээ… Пока нет.
– Хорошо бы ты поскорее вернулся.
– Я тебе сообщу.
Прощаясь и говоря, что она меня целует, она растягивала слова и делала короткие паузы, словно ждала чего-то, но не дождалась.
X
На площади Сант-Эджидио росло несколько ясеней. Их ветки дрожали от слабого ветерка. Временами из гущи крон вылетали стайки скворцов и рассаживались на крышах или электрических проводах, потом снова возвращались на деревья. Ночь все никак не наступала. Светлое небо переливалось сиреневыми оттенками, уже виднелись самые крупные звезды. Я сел на истертые ступени лесенки. И сразу же пожалел об этом, посмотрев на свои светлые, чистые брюки, которые только что надел. Я свернул сигарету и выкурил ее, стараясь не озираться в ожидании Марии.
– Мне нравится, когда вы курите.
Я поднял голову.
Она подвела глаза черным. Ее платье тоже было черным, без всяких деталей и орнаментов, с неброской фактурой. Оно порой колыхалось от ветра, и ткань плотнее прилегала к бедрам. На ней были те же безукоризненные туфли на высоком каблуке.
– Все началось с Камю. Всю мою юность он курил на постере у меня в комнате. Как вы понимаете, я тоже поневоле закурил.
Она улыбнулась и покачала головой.
– Я проголодалась, – заявила она. – А вы?
– Наверное.
– Пойдемте, – сказала она.
Я встал. Энергично отряхнул брюки сзади. Она проследила за моими стараниями и наклонилась, чтобы оценить результат.
– Все в порядке, вы выглядите вполне прилично.
Она направилась к краю площади. Я поплелся следом за ней, немного отстав. Она обернулась.
– Погодите секунду, – попросил я.
Она вопросительно наморщила лоб.
– Не сердитесь, пожалуйста, – проговорил я.
Лоб был по-прежнему наморщен.
– Эта история с плаванием…
– С плаванием?
– Ну да, там, на мосту. Я над ней долго думал.
Она весело рассмеялась:
– Гаспар, не берите в голову. Пойдемте. Ресторан в той стороне. И еще это винный бар. Как вам такой вариант?
– Годится.
Мы пересекли площадь, потом свернули на виа делла Скала. Пока мы шли, я рассказывал, какую психическую травму нанесли мне в детстве занятия в бассейне. Запах хлорки, металлический шест тренера по плаванию, стойкое ощущение, что я сейчас утону. Хотя я стыдился этих унизительных воспоминаний, мне не удавалось прервать поток признаний. Я погружался в них все глубже и глубже, смутно подозревая, что они абсолютно неинтересны, а она тем временем взяла меня под руку и прижалась виском к моему плечу. Как будто хотела успокоить, и я почувствовал себя еще хуже.
Мы дошли до виа Гарибальди. На ее углу был ресторан “Эссенца”.
Мария взяла винную карту.
– Вы позволите выбрать мне? – спросила она.
– Да, – ответил я. – Вы ведь в этом разбираетесь?
Она молча изучала список. Это тянулось довольно долго. Потом она подняла голову, поставила локти на стол, положила подбородок на сцепленные руки. И посмотрела на меня в упор блестящими глазами.
– Это моя профессия, – сообщила она.
– Ваша профессия?
– Да. Вино. Это моя профессия.
– А, вы занимаетесь виноделием?
– Нет, не совсем. Скорее энологией.
Я закивал, изо всех сил изображая восхищение, и воскликнул:
– Вот это да!
Она по-прежнему пристально смотрела на меня.
– Значит, вы умеете поэтично описывать “первый нос” вина, танины, тельность и скелет?
Она подняла брови:
– Знаете, поэзия имеет отношение прежде всего к вину и только потом к энологу. Энолог – просто комментатор, более или менее толковый.
– Какая разница? Мне бы очень хотелось немного послушать.
– Сначала попробуйте.
– Вы уже выбрали?
– Да. Пьемонтское вино. Бароло. “Маргерия” из винодельни Луиджи Пира, 2015 года.
– Это уже поэтично. Непонятно, но поэтично.
– Что-то вроде музыкальности вашего доказательства Перма.
– Ферма, – поправил я.
– Да, точно, Ферма.
Мы попробовали вино.
Она вела себя как обычный человек, разве что немного помедлила, вдыхая запах вина, прежде чем поднести его к губам.
– Ну что? – спросил я.
– Вам понравилось?
– Да, – ответил я. – Очень вкусное.
– А еще? – не унималась она.
– А еще – ничего. Очень вкусное, и все.
По моему настоянию, довольно неохотно она согласилась немного поговорить о вине. Рассказала о его необычном гранатовом цвете, о сложной композиции, о цветочных нотах и легких оттенках кожи и свежего сена.
– Значит, вы в Риме ради вина?
– Да. Главным образом.
Мы потягивали вино, глядя друг другу в глаза.
– Волнующее ощущение, – заметил я.
– Да, это всегда немного волнует, – отозвалась она. – За это я люблю свое ремесло.
– Нет, я не о том. Хмм. Вот так смотреть друг на друга, как мы сейчас.
– А, вам это надоело?
– Нет, конечно, – сказал я, глотнув свежего сена.
– Теперь я уже совсем проголодалась, – сказала она, жадно схватив меню.
– А мне захотелось вас поцеловать, – сообщил я.
Она слегка улыбнулась, не поднимая глаз от меню.
Подошел официант, чтобы принять заказ. Ей – петушки с базиликом, мне – кальмары в белом вине.
– Вы сказали “главным образом”. По поводу вашего приезда в Рим. Получается, есть другая причина, кроме вина.
Она подняла бокал, и мы чокнулись.
– Да, есть и другая, – сказала Мария. – Скажем так: была другая причина. Это непростая и длинная история. Она во многом связана с шахматами.
Она замолчала в нерешительности.
– Вы хотите знать какая?
– Да.
Она снова заколебалась.
– Ну ладно.
XI
Все началось в Будапеште в апреле 1944 года. По инициативе национал-социалистов из “Скрещенных стрел” при поддержке германских нацистов участились облавы на евреев.
На юге Пешта средь бела дня схватили Симона Паппа, который пытался добыть лекарства для жены, беременной их первым ребенком. Симона вместе с сотнями других евреев немедленно отправили в Аушвиц.
Мария говорила ровным голосом. Иногда прерывалась, подцепляя на вилку еду.
Симону Паппу было тридцать четыре года. Он играл в шахматы, достиг уровня гроссмейстера, правда, это звание было учреждено лишь несколько лет спустя. Он выиграл несколько международных турниров. Приобрел широкую известность, сыграв потрясающую партию с довоенным чемпионом мира Максом Эйве, во время которой, пожертвовав тремя легкими фигурами, поставил противнику сокрушительный мат.
– О, мне кажется, я о ней не слышал, – сказал я. – Вы мне ее покажете?
– Да, если хотите.
Когда Симон прибыл в Аушвиц, его узнал Ахилл Фланцер, один из сотрудников коменданта концлагеря Рихарда Бера. Он спас Паппа от скорой смерти, взяв на должность личного секретаря. Прежде всего потому, что собирался проводить время за шахматной доской с выдающимся игроком.
В конце лета 1944 года Фланцер уехал из Аушвица: видимо, его куда-то перевели. Перед отъездом он, судя по всему, попытался уберечь Симона, пристроив его на какую-то должность при администрации. На сей счет существовали разные версии. Как бы то ни было, ничего не помогло. Симон погиб в газовой камере в последние дни сентября.
