Текст книги "Азовский гамбит (СИ)"
Автор книги: Антон Перунов
Соавторы: Иван Оченков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Но ничего, она ведь не такая дура, как эта простушка Лямке или много о себе воображающая Алена Вельяминова! Будут у нее и бриллианты, и обширное поместье, а может даже… от открывающихся перспектив у девушки захватило дух и она, решительно откинув одеяло, встала, полная решимости продолжить борьбу и победить. Впрочем, если бы она видела сейчас своего любовника, оптимизма у нее явно бы поубавилась, но к счастью или, наоборот, к сожалению, способности видеть сквозь стены у Анхелики не наблюдалось.
Выйдя из горницы, я решительно проследовал мимо застывших при виде меня как каменные изваяния часовых. Если бы на их месте оказались спальники, за смешки и улыбки последовала бы немедленная расправа, но это были ратники из хоругви Михальского. Корнилий и раньше иногда вел себя как параноик, а после первых известий о бунте и вовсе наплевал на все условности и обычаи, выставляя рядом с моей спальней караул из своих людей. Эти ребята не раз прикрывали мне спину в сражениях, так что им некоторые вольности вполне простительны. Главное, чтобы не на людях.
Добравшись до мыльни, я скинул с себя халат и, взяв в руки полный ушат остывшей уже воды, вылил ее себе на голову. В голове сразу прояснилось.
– Ваня-Ваня, что же ты творишь?! – покачал я головой, глядя на неверное отражение в кадке с водой.
Впрочем, вопрос это бы, что называется, риторическим и ответа я на него давать не собирался. Еще пара ушатов, окончательно вернули мне бодрость духа, и ясность мысли, после чего я зычно крикнул, подзывая придворных:
– Эй, лежебоки. Подавайте одеваться!
За стеной сразу же послышался какой-то шум, затем началась суета, после чего дворцовые холопы во главе со стряпчим притащили мне платье. Поскольку в бой я сегодня идти не собирался, оно на сей раз русское. Довольно длинная рубаха из тончайшего льна с косым воротом и искусной вышивкой и такие же подштанники. Затем зипун из зеленого сукна с желтой оторочкой и синие порты. Длинный кушак, сапожки из красного сафьяна, шапка с красным верхом. А поверх всего богато украшенная золотым шитьем и шнурами однорядка из зеленой тафты.[28]28
Однорядка – широкая долгополая одежда без ворота, но с длинными иногда до пола рукавами, в которых были сделаны прорехи для рук.
[Закрыть] Короче, красота неописуемая!
И, конечно же, оружие. Неизменная шпага, подаренная когда-то Густавом Адольфом и парный к ней кинжал, да еще два небольших пистолета, работы Первуши Исаева. Тоже самых простых, без всяких драгоценных камней, золота и прочих излишеств, только с серебреной насечкой по стволу и замку, без которых совсем уже нельзя.
Разумеется, у русского царя имеется и другое вооружение. Парадное, а потому богато изукрашенное. Его задача придавать блеск моему царствованию и поражать подданных роскошью. Его носят за царями специально обученные люди – рынды. У одного сабля, у другого рогатина, третий с саадаком и так далее. Всего почти два десятка человек.
При мне появилась еще пара с царским карабином и пистолетами. Их тоже изготовил Исаев, но на сей раз, что называется, с полным фаршем. Приклад и ложа ружья, как и рукояти двух пистолей, покрыты сплошным узором из филиграни, по стволу и замку золотая насечка, а драгоценных камней больше, чем у иного иноземного правителя на короне. При всем при этом, у них неплохой бой, я проверял. Но все же, ходить в бой с произведением ювелирного искусства в руках, немного чересчур даже для меня.
– Вы разве не наденете доспехи, государь? – встревоженно поинтересовался Михальский.
– И рад бы, да придется, – тяжело вздохнул я. – Ты себе не представляешь, как они мне вчера надоели. Когда снял, думал, что заново народился.
– Жар костей не ломит, – пробурчал Корнилий и вокруг меня тут же засуетились оруженосцы, принесшие парадную байдану[29]29
Байдана – кольчуга, набранная из плоских колец.
[Закрыть], на каждом кольце которой были высечены цитаты из святого писания.
Бояре, окольничие и думные дворяне не подвели. В указанный час все явились на службу в сопровождении вооруженных до зубов боевых холопов. Все в доспехах и на хороших конях. Иногда даже зависть берет, откуда у них такие?
Вообще, с лошадьми на Руси матушке беда! Своих почитай что и нет, а купить толком негде. Основной поставщик – ногайцы, приводящие каждую осень на торги табуны в десяток тысяч голов. Животные это крепкие, выносливые, неприхотливые, но при всех этих достоинствах низкорослые, а потому для латной кавалерии не годящиеся.
Поляки для своей крылатой гусарии покупают арабских скакунов у турок. Те, правда, торгуют только меринами, но у нас и тех нет. Остаются только редкие трофеи, вроде Снежка, которого когда-то отбили у татар литвины, а потом захватили мы вместе с сидящим на нем Кшиштофом Радзивилом. Литвинский магнат, к слову, до сих пор на меня злобится, причем не столько за плен, это как раз дело житейское, а за то, что я ему жеребца не вернул!
Теперь этот самый белоснежный красавец аргамак – главный производитель на царском конном заводе, где помимо него собраны самые лучшие лошади, каких только удалось достать по всей Европе. В основном, конечно, это брауншвейгские тяжеловесы. Тут моя драгоценная матушка герцогиня Клара-Мария посодействовала. Вот потихоньку улучшаем породу, но сколько потребуется времени, чтобы пересадить армию на добрых коней, одному богу известно.
А пока хорошие лошади доступны только самым богатым и влиятельным людям и большинство из них сейчас передо мной. Разодетые и важные в блестящих доспехах они выглядят весьма авантажно. С какой стороны за саблю браться тоже знают, без этого умения сейчас долго не протянешь. Ну, вот пусть и послужат, так сказать, царю и отечеству!
– Все ли явились? – громко спросил я.
Ответом мне было красноречивое молчание.
– Не понял?
– Салтыков сбежал, – скривился как от зубной боли Романов и сразу же добавил, будто оправдываясь, – а куда не ведомо!
– Все у нас так. Натворили дел, а кто непонятно, куда делись неведомо, – вздохнул я, после чего обернулся к Михальскому, – сыскать, сукина сына! Побегом своим он сам признался в крамоле и злоумышлении противу государя. Стало быть, вот вам суд мой скорый и правый. Приговариваю – виновен! Объявить Салтыкова вне закона, за голову – живого или мертвого – назначить награду, немного, скажем, десять рублей. Все вотчины и владения его – отписать на казну. Родню в Сибирь – хоть бы и в Нерчинск, пущай пользу приносят, а не крамолы куют.
– Помилуй, ваше царское величество, сгинут дети, не дойдут! – Отозвался патриарх.
– Тоже верно. С детьми мы не воюем. Велю забрать малых мне на двор, в учебу. Будем воспитывать правильно, чтобы выросли верными слугами престола царского!
– Сделаем, государь, – досадливо поморщился Корнилий. – А что, князь Сицкий здесь ли?
– Мы отродясь от боя не бегали! – с вызовом отвечал тот, выехав из боярского строя и враждебно уставился на бывшего лисовчика.
– Государь, мы готовы по слову твоему в бой отправиться, – пробасил из-под шлема боярин Шеин, явно желая прекратить перепалку. – Хочешь, сам нас веди, а нет, так назначать воеводу!
– Командует осадой Семеновского боярин Вельяминов. Вот ему под начало и поступите. А если кто вздумает местничать, так я свое слово уже сказал! – ответил ему я, подходя к коноводам.
Вскочив в седло, я сделал знак Михальскому, чтобы тот вместе со своим отрядом следовал за мной и, ударил каблуками по лошадиным бокам. Поданный мне мерин не почувствовав с самого начала укола шпор попробовал было финтить, но я сумел усмирить его и скоро мы ехали по улицам Москвы в сторону Семеновского.
Не знаю, то ли самое это село, где в известной только мне истории Петр I создал один из своих потешных полков, но сейчас это небольшой населенный пункт на полтора десятка дворов и только покосившаяся от времени церквушка не дает права называть его деревней.
По сведениям, добытым мне Грамотиным, именно там обосновались заводчики и предводители бунта. Собрав из недовольных несколько довольно больших шаек, они устроили несколько удачных налетов на Москву, после которых возвращались к себе с богатой добычей. После того, как я вместе с собранными по всему Подмосковью дворянами начал громить восставших в столице, они вернулись в село, где стали лагерем. Несколько раз отряды правительственных войск пытались выбить их оттуда, но были вынуждены отступить.
Еще накануне я велел Пушкареву с Вельяминовым блокировать их там и ни в коем случае не выпускать. В тот момент, я, конечно, даже не подозревал, о том, как меня примут думцы, но решать вопрос с бунтовщиками все равно пришлось бы. Ну что же, почему бы не совместить приятное с полезным?
– Надеюсь, ваше величество, вы не собираетесь, вести их в бой лично? – спросил, поравнявшись со мной Михальский.
– Много чести, – усмехнулся я. – Скажу лучше, от Никиты с Анисимом вестей не было?
– Пока нет, и это меня немного тревожит.
– Главное, чтобы они воров не упустили. Может, нам самим следует послать вперед разведку?
– Кажется, не стоит, – покачал головой литвин. – Вон видите по дороге пыль столбом? Бьюсь об заклад, что это посланник от наших. Так что скоро мы и так все узнаем.
И верно, скоро к нам подскакал запыхавшийся, будто бежал пешком, стрелецкий офицер.
– Беда, государь! – прохрипел он, соскочив с коня.
– Кто таков? – прикрикнул на него Михальский.
– Полусотник стремянного полка Тимофей Маслов!
– Говори, что стряслось?
– Ушли воры!
– Как?!
– Ума не приложу, как сие приключилось. Мы к ним в село не лезли, а они оттуда носа не казали. Гул стоял такой, будто там не бунтовщики, а ярмарка. Слышно было, что пели, гуляли, да время от времени из ружей постреливали. А ближе к полуночи, все стихло, а потом как полезут из всех щелей, будто клопы…
– А у вас что, сабель не было?
– Как не быть, государь! Все у нас было и сабли, и бердыши, и пищали. Как воры пошли, там мы их стрелять, а потом и рубить почали. Уж так били, что любо дорого, да в пылу боя не уследили. Самые набольшие среди разбойников углядели, где у нас слабое место да туда и ударили. Посекли заслон, да и пропали в нощи.
– Если бы из Кремля вчера сразу после заседания Дума послали гонца, – задумчиво заметил Корнилий, – он бы как раз к полуночи добрался до места!
– Не в том беда, что воры сбежали, – снова подал голос стрелец. – Полковник Пушкарев велел передать, что боярин Вельяминов ранен!
– Как?! – взвился я. – Куда? Опасно ли?
– Не ведаю, государь, а только сомнение имею, доживет ли Никита Иванович до святого причастия…
– Твою мать! – не выдержал я, и, ударив коня каблуками, галопом полетел к Семеновскому.
Глава 7
Ночью мятежники, пользуясь заволоченной густыми облаками Луной, отчего вокруг было не видно ни зги, малыми группами просочились сквозь редкие заслоны помещиков, к слову, особо и не горевших жаждой битвы впотьмах. Дворяне уже мысленно пересчитывали предстоящие награды и мечтали о переводе в жильцы, а то и в ряды московской избранной тысячи. От чего даже и слыша подозрительные звуки, доносящиеся из темноты, предпочли большей частью их не заметить, в крайнем случае, делая один выстрел куда-то в сторону предполагаемой опасности.
Если большая часть людей атамана Белобородова уходила из села Семеновского тихо, то особо подобранный отряд умелых и одоспешенных бойцов, снабженных к тому же огненным боем, вышел точно к позиции, где разместился сам командующий заплотом – боярин Никита Вельяминов. Подобравшись накоротке и дав дружный залп, смутьяны набросились на дозоры, окружающие лагерь и разом смяв их, ворвались внутрь.
И тут могло случиться худшее, непоправимое. Если бы не сам Вельяминов. Никите в ту ночь никак не удавалось сомкнуть глаз. Он даже не стал снимать бронь, и всех своих ближников заставил оставаться в полной боевой готовности. Словно чуял или боевым опытом своим предполагал угрозу.
Так что когда противник влетел в центр лагеря государевых людей, их встретил пусть и жидковатый, но все же довольно плотный ружейный огонь. Это сбило наступательный порыв бунтовщиков. Завязалась сеча. В ближнем бою сам Никита и его бойцы оказались крепче и опытнее, а когда со всех сторон начали сбегаться злые ото сна дворяне, обложив нападавших с флангов, то те предпочли быстро ретироваться. Вышло это у них ловко и слаженно.
Никита дрался, как и положено вождю, в первых рядах, рубя своей длинной, с широкой елманью, тяжелой саблей направо и налево. Но буквально в последний миг в него разом выстрелили трое из пистолей. Две пули счастливо миновали боярина, а третья краем зацепила шлем, промяв его, отчего Вельяминов сразу потерял сознание и начал валиться с седла. Увидев это его слуги тут же бросились на помощь и унесли раненого господина в тыл. В ответ из темноты донеслось радостное улюлюкание. Которое, впрочем, тут же и стихло. Бой кончился так же внезапно, как и начался. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами раненых.
Но все это я узнал позже, когда на всем скаку влетел во все еще носящий следы боя дворянский лагерь, а за мной как демоны из преисподней неслись Михальский и его хоругвь.
– Где он?! – заорал я, спрыгивая с седла.
– Там, – испугано отозвался совсем молодой боярский сын, едва успев подхватить брошенные ему поводья.
Шатров серпуховские дворяне с собой не брали, а потому бледный как смерть Вельяминов лежал на куче лапника, застеленного его же плащом. Голова его была перевязана какой-то не слишком чистой тряпицей, но крови или иных видимых повреждений было не видно.
– Никита, друг, – бросился я к нему, – что с тобой?
– Живой я, государь, – слабо улыбнулся тот.
– Как ты меня напугал!
– Ничто, бывало и хуже, – попытался приподняться Вельяминов. – Даст бог, поправлюсь. Голова вот только болит и кружится, а так все бы и ничего.
– Лежи! – строго прикрикнул я, сообразив по симптомам, что именно случилось с моим ближником. – Раз сотрясение случилось, значит, мозги есть, а стало быть, их поберечь нужно!
– Что за хвороба такая? – удивился Никита.
– Ничего страшного, – поспешил успокоить я его. – Просто тебе на какое-то время нужен полный покой. Лежать, резких движений не делать и пить что-нибудь успокоительное.
– Чего? – совсем уж изумленно спросил боярин, не замечавший за мной прежде склонности к медицине.
– Откуда мне знать чего? – огрызнулся я. – Доберусь до О´Конора, тогда и спрошу, каких тебе снадобий в пасть напихать!
– Помилосердствуйте, ваше величество, – откинул голову на свое импровизированное ложе Вельяминов, – а не то я от такого лечения точно без покаяния останусь!
– Раз шутить можешь, значит, выздоравливаешь! – пришел к выводу я. – Надо бы тебя домой отправить, вот только как?
– Можно сделать носилки и закрепить их между двух коней, – подсказал Михальский. – Или же изготовить волокушу, вроде той, на которой ваше, тогда еще королевское высочество, тащило меня в лесах под Смоленском.
– Нет, – поспешил пресечь рационализаторские предложения. – Эдак его еще больше растрясет. Нужна рессорная коляска.
– Единственная известная мне карета с рессорами находится в Кремле, – заметил Корнилий, имея в виду подарок, сделанный когда-то мною же покойной Катарине. Пройдет целый день, пока мы сможем ее сюда доставить.
– Тогда телега с мягчайшим сеном. Колеса тоже обмотать чем-нибудь мягким и везти шагом!
– Ничто, выдержу и без этих хитростей, – попытался вмешаться Вельяминов. – Отправьте меня домой как есть…
– Не спорь с царем!
– Алена там, – едва шевеля губами, шепнул мне Никита. – Ждет тебя…
– Что? – не понял я сначала смысла сказанных мне слов, а когда сообразил, то только нахмурился.
Бог знает, что у людей в головах творится. Мне ведь реально он нужен, а не его сестра, как бы я к ней не относился в прошлом. Чтобы верный человек в тяжкую минуту был рядом! Чтобы было кому мою спину прикрыть!
– Ну что, Владыка, – криво усмехнулся Лыков, с вызовом посмотрев на патриарха. – Так ли случилось, как ты измысливал? Испугался царь Ивашка? Одумался? Стал лучших людей слушать?
Глава русской церкви неодобрительно зыркнул на предводителя боярской оппозиции, но возражать не стал, предоставляя закончить свою мысль.
– Вы, небось, доселе думаете, что он может только в чистом поле скакать с сабелькой, да девок по сеновалам валять? – повернулся князь к сидящим по лавкам думцам, тайком собравшимся в патриарших палатах.
– А разве нет? – буркнул насупившийся Шереметев. – Что он дельного для державы сделал?
– А кто у поляков Смоленск отнял? Кто войско наше на свой лад перестроил, и везде своих людей расставил? Кто купчишкам и прочим черным людям такую волю дал, что они только ему в рот и смотрят? Ведь если все быстро не сделать они же все за него горой станут и нам горло перегрызут! – злобно ощерился Борис Михайлович, после чего, не выдержав, громыхнул по столу кулаком, – Дивлюсь я, как он вас, скудоумных, вообще по кольям не рассадил! Вот бы хорошо сидели…
– Зачем ему самому пачкаться? – отозвался Шеин. – Можно же в бой на бунтовщиков послать и вся недолга.
– А вы заводчикам велели разбежаться и рады?
– А что делать было, идти татей сечь?
– Я вам говорил, что делать… Извести поганый Мекленбургский род под корень! Чтобы духу его на Святой Руси не было!!!
– Оно и теперь не поздно, – пискнул снова угодивший в опалу Салтыков.
– Как бы не так! Теперь он настороже. Беса тешить ложится и то рядом его псы караулят. На поварнях все блюда по три раза разные люди пробуют.
– Ну послушали бы мы тебя, – нарушил, наконец, затянувшееся молчание Филарет. – Что дальше? Новая Смута? Со свеями война?
– С чего бы это?
– А ты не забыл, кому царевич Дмитрий племянником доводится?
– Какой он вам Дмитрий, – скривился Лыков. – Карла немецкая, боле никто! А что будет я вам сейчас обскажу. На сыск кого поставили, Ивашку Грамотина? Вот этот пес вас всех и сыщет!
– Пустое! – отмахнулся Филарет. – Это наш человек. С моих рук кормится…
– Помяни мое слово, за эту руку он тебя и укусит!
– Отчего ты так думаешь? – нахмурил брови патриарх.
– Ненадежен он. Помани его кошелем с золотом, сразу предаст!
– Корыстолюбив, то верно, – уже не так уверенно возразил головой глава русской церкви. – Но ведь не дурак, чтобы против нас идти!
В этот момент в палату, где собрались бояре, черной тенью проскользнул инок и, подойдя к патриарху, что-то зашептал тому на ухо. Патриарх выслушал его молча, после чего отпустил, размашисто при этом перекрестив.
– Случилось чего? – осторожно поинтересовался Шереметев, когда молчание Филарета стало уж совсем не выносимым.
– Государь кличет, – глухо отозвался тот.
– Зачем это?
– Не ведаю покуда, – пожал плечами патриарх.
– Пойдешь? – хрипло спросил Лыков.
– Мне боятся нечего. Однако, вы меня не ждите. Расходитесь по своим дворам, да сидите тихо.
Сыск – дело, требующее с одной стороны быстроты, а с другой обстоятельности. Коли промедлишь, так воры чего доброго следы замести успеют, а станешь торопиться паче меры, так и вовсе можно чего важного не заметить и тогда супостаты и вовсе наказания избегнут. Поэтому, как говорили древние латиняне – фестина ленте, то есть, поспешай медленно! Вот Грамотин и не торопился, стараясь ничего не упустить.
– Как зовут? – почти ласково осведомился он у только что притащенного ярыжками чернобородого мужика.
– Семеном, – отозвался тот и с надеждой посмотрел на дьяка.
– Из каких будешь?
– Из стрельцов.
– Какого полка.
– Не служу я ныне.
– Отчего так?
– Увечье получил на царской службе.
– Вот оно как. Тогда как же ты, песий сын, посмел бунтовать противу своего государя?
– Не было такого! Да и куда мне при моем сиротстве…
– Что-то особых увечий я на тебе не наблюдаю. Руки-ноги на месте, голова тоже не посечена?
– Грех тебе такое говорить, господин! – весьма натурально всхлипнул бывший стрелец. – Ноги-то у меня есть, да вот только ходить не желают, негодные. Оттого и вся жизнь моя наперекосяк пошла. А ведь я на хорошем счету был, меня сам государь знает!
– Хватит врать-то! – мелко захихикал дьяк. – Царь его знает! Ох, уморил, проклятый…
– А вот знает, ибо это я царский венец у вора Телятевского сыскал!
– Да что с того, коли на тебя видоки показывают, что ты с атаманами бунтовщиков якшался? – закинул удочку Грамотин и по реакции допрашиваемого с ликованием понял, что не ошибся.
– Поклеп! – не очень уверено заявил Семен, забегав туда-сюда глазами.
– Ой, ли? А вот тут написано, – ткнул пальцем в первую попавшуюся бумагу дьяк, – что ты вместе Гераськой Харламовым цельный день ходил!
– Помилуй, боярин! – упал на колени бывший стрелец. – Ходил, верно, но не по своей воле! Заставили меня окаянные! Знали, что я в старопрежние времена ратником был не из последних, вот и хотели на свою сторону поставить. Только куда мне убогому… то есть, я им так и сказал, что, мол, на измену пойтить не могу!
– А они что?
– Да посмеялись, над моей сиротством…
– Ладно, – неожиданно согласился с совсем павшим духом Семеном Грамотин. – Вижу я, что человек ты прямой и бога гневить не стал бы. Но скажи мне, может видел ты или слыхал от воровских атаманов про связи их с боярами московскими, а то может и выше?
– Куда выше уж? – ужаснулся стрелец.
– Не знаю, – развел руками с простодушным видом дьяк. – Иные сказывают, что воры на патриарший двор ходили…
– Такого не видал, врать не стану! – задумался чернобородый, – а вот…
– Что? – оживился Грамотин.
– Харламов при мне одну цидулку[30]30
Цидулка – письмо (устар.)
[Закрыть] диктовал…
– Хорошо! А кому, может патриарху или боярину…
– Нет, дьяку какому-то.
– И то хлеб! А в какой приказ?
– Не в приказ, а в Серпухов…
– Что?! – напрягся Грамотин.
– Да, точно, – заторопился стрелец. – В Серпухов. Я все как есть слышал!
– Ах ты, пес! – вскочил как ужаленный дьяк. – Скоморохом себя вообразил?!!
– Что ты, господин, – испугано отшатнулся Семен, почуяв что-то неладное, – если не так что сказал, так ты меня поправь, я ведь не со зла…
– Отрубить ему голову! – коротко приказал дьяк. – Да не мешкая!
– За что? – завыл чернобородый, пытаясь вырваться из рук стражников, но те привыкшие за последние дни к подобным расправам, уже тащили его вон из допросной избы.
Оказавшись снаружи, ярыжки на минуту задумались. Казнить несчастного самим им не хотелось, да и, строго говоря, не по чину. Нет, если бы дьяк пошел следом, они бы исполнили приговор не задумываясь, но тот отчего-то остался внутри и принялся отбирать у писца опросные листы.
– Что делать будем? – спросил один.
– Была бы хоть сабля, – нерешительно протянул второй.
– Ополоумел! – строго одернул его товарищ. – Наше ли дело головы сечь? Давай отведем его к кату[31]31
Кат – палач.
[Закрыть], пусть он и старается!
– А ну как он артачится станет?
– Да с чего бы?!
– Не знаю. Скажет, вам надо, вы и рубите!
– Вот тогда топор и возьмешь.
– Братцы, – взмолился Семен. – Не берите грех на душу, отпустите меня за ради Христа!
– Какой ты нам брат, морда чернявая? – удивились ярыги. – Ты вор и бунтовщик!
– Спасите! – заблажил стрелец, невольно привлекая к себе внимание окружающих. – Помогите!
Не ожидавшие подобной наглости конвоиры обиделись и принялись награждать неблагодарного арестанта тумаками и ругательствами, отчего шума вокруг стало еще больше.
– Почто бьете? – властно осведомился у них богато одетый всадник, в котором служители правопорядка к своему ужасу признали известного душегуба Михальского.
– Господин Грамотин велел, – только и смог выдавить из себя один из них.
– Да ни за что! – снова подал голос Семен. – Неповинен я ни в чем, как есть неповинен!
– Врешь собака! – искренне возмутился второй ярыжка. – Кабы ты у нас невинен был, тебе бы голову ссечь не велели…
– Это верно, – не смог удержаться от смешка царский телохранитель. – Невинных только если батогами, да и то в меру.
– Так и я о чем!
– Господин Михальский, – взмолился бывший стрелец. – Спаси меня от неправой казни, если не за ради моих былых заслуг, так хоть во Христа имя!
– Ты знаешь меня? – удивился Корнилий.
– Так и ты меня помнить должен. Я ж тот самый стрелец, что вора Телятевского побил и царский венец отнял…
– Семен?!
– Я, господине мой добрый! Не дай погибнуть душе без покаяния!
– Вот что, – велел ярыгам бывший лисовчик, – человека сего я от вас забираю, ибо ведаю за ним слово и дело государево!
– Твоя воля, – поклонился первый из них, – а только что нам нашему начальному человеку сказать, коли спросит, куда этот супостат девался?
– Если дьяку Ивану Тарасьеву сыну Грамотину так интересно, – хищно улыбнулся Михальский, – так пусть у меня и спросит.
– А может, не станем ничего дьяку-то говорить? – задумчиво сказал второй, провожая взглядом подручных царского телохранителя, забравшего у них добычу.
– Опасно, – покачал головой его товарищ, – а ну как они встретятся?
– Скажешь тоже! Где такое видано, чтобы от Михальского живыми возвращались?
Ожидая Филарета, я немного нервничал. Мужик он умный и жесткий, и при всем при этом очень популярный. Для аристократии он в доску свой, потому что один из них. Вместе от Годунова натерпелись, вместе самозванцу кланялись, вместе польского королевича на царствование звали, а также предавали, наушничали, родиной торговали…
Простому народу тоже свой, во-первых потому что русский, а во-вторых, любят у нас «страдальцев», а Филарет, как ни крути, в плену был, причем не во Владиславовой думе, как иные и прочие. А что патриархом стал в Тушине, так его за это даже неистовый Гермоген[32]32
Гермоген – патриарх Московский и всея Руси, замученый поляками во время Смуты.
[Закрыть] не корил.
Помимо всего этого, хоть и выставляет себя ревнителем старины, при этом вовсе не чуждается нововведений. Понимает пользу образования, книгопечатания, мануфактур и прочего. Более того, сторонник централизованного государства и сильно руки, правда, понимает это своеобразно. В той истории, что здесь знаю только я, был чем-то вроде кардинала Ришелье. Заполучить бы такого в союзники, цены бы ему не было… только как?
Благослови, Владыка, – поклонился я вошедшему Филарету.
Тот на мгновение смешался, видимо не ожидал. Дело в том, что обычно положенный церемониал мы соблюдаем только на людях, а вот наедине у нас разговор другой. В таких случаях, ни он ни я не стесняемся.
– На доброе дело, или не очень? – мрачно осведомился глава церкви.
– А вот это для кого как. Для государства нашего и страны, полагаю, что доброе. Для людей же, по-разному.
– Так не бывает, чтобы всем хорошо, – согласился патриарх. – Ладно, говори что замыслил. Если что хорошее задумал, то благословлю, а нет, так не обессудь!
– Земский собор хочу созвать.
– На худородных опереться хочешь или пятину на свои затеи непонятные попросить?
– Ни то, ни другое. Хотя, конечно, если получится, не откажусь. Но главное не в этом. Ты, верно, слышал, что самые доверенные мои дьяки заняты изучением наших древних законов, указов, а так же тех, что в иных землях есть?
– Откуда мне знать о делах государственных? – постным голосом отозвался Филарет, но по выражению лица ясно было, все он знает. Донесли доброхоты!
– И вот что выяснилось, Владыка. Прежние указы часто и густо друг другу противоречат. Да что там, даже в приказах все по разному устроено. В одних одно в книгах записано, в других иное…
– А кто тебе, великий государь, виноват в том, что ты за неполный десяток лет своего царствования больше указов издал, чем прежние цари со времен Стоглавого собора?
– А ты думаешь, там все гладко?
– Церкви земные дела безразличны, мы Господу служим!
– Будь, по-твоему, – пожал плечами я. – Если желаешь, расскажу тебе про задумки, кои будут касаться церкви. Все белые земли, а равно и слободы, неважно вотчинные или монастырские будут упразднены. Все станут посадскими и будут нести государственное тягло. Тоже касается церковного суда, да и вообще всей автономии. Закон будет един для всех!
Патриарх открыл было рот, чтобы возразить, но я поспешил остановить его.
– Это еще не все! Дослушай сначала, а потом возражать будешь. Те вотчины, что были приобретены монастырями за последние сто лет, будут у вас отобраны, для испомещения дворян и детей боярских.
– И тех, что пожертвованы по посмертным вкладам? – не выдержал Филарет.
– Все! – отрезал я. – Закон будет прост. Владеешь землей – служи. Иному не быть! А если кто желает на дело богоугодное дать, так пусть дает деньгами или еще каким припасом, но не землею!
– А если не согласимся?
– Тогда всю землю отберу!
– Я смотрю, государь, ты по младости лет совсем Бога не боишься?
– Бога боюсь. Греха тоже. Но в том, что монастыри яко пауки все вокруг себя своею паутиной оплели и последние соки из людей и округи высасывают, я Божьей воли не вижу. Не то он заповедовал!
– А знаешь ли ты, государь, что если бы не полные кладовые Троице-Сергиевой обители, то поляки в Смуту верх одержали?
– Ведомо, Владыка. Как и то, что мало в каких монастырях этому примеру последовали. А еще мне ведомо, что именно ты отца Авраамия[33]33
Авраамий Палицын – келарь Троице-Сергиевой лавры.
[Закрыть] на Соловки сослал!
– Он сам пожелал туда вернуться! – сверкнул глазами патриарх.
– Ой, ли?
– Могу поклясться!
– Даже так… Владыка, а ты уверен, что это я, многогрешный, Бога не боюсь?
– Думай что хочешь, царь православный. Нет на мне этого греха. Не ладили мы с Палицыным, это верно. Перечил он мне. Но, Господь мне порукой, я его не ссылал!
– Стало быть, если я его верну, перечить не станешь?
– Нет, – покачал головой Филарет. – Не испугаешь меня сим. Все одно на твои бесовские затеи благословления не дам!
– Пугаю?! – изумился я. – Даже не начинал!
– А можешь?
– Ну, Федор Никитич, сам напросился. Было у отца вашего пятеро сыновей, не считая девок. И трое из них в ссылке умерло. Как именно не знаю, но осталось ровно двое. Ты и Иван Никитич, который Земским приказом заведовал и в том, что бунт случился, прямо виноват.
– Али не знаешь, что мы с ним не в ладах?
– Может и так, а может вы предо мной комедию ломали. Но как ни крути, кровь-то родная! Это первое. Мишка твой ни в чем не виноват, так что казнить не стану. Но могу ведь и наградить. Скажем воеводством в Сибири. А что, чем Тобольск худ? Долго ли он там со своими недугами протянет? Это второе.
– И крестника своего не пожалеешь? – ахнул Романов, на мгновение став из главы русской церкви просто дедом и отцом.
– А ты бы пожалел?!
– Прокляну! Завтра же с амвона тебя и род твой!
– Это только если доживешь!
– Не посмеешь! – не слишком уверенно заявил патриарх. – Даже Иоанн Мучитель на такое не решился бы.
– Да неужели, а Филипп Колычев, наверное, от старости преставился?!
Ответом мне было долгое молчание, после чего Филарет глухо спросил.
– Что ты хочешь?
– Какая разница, чего я хочу? Важно то, что для государства требуется. Руси без православия не жить, это верно. Но ведь и православию без России не быть. Кто кроме нас есть? Фанариоты лукавые, что многажды хуже турок? Или литвинские магнаты, давно в душе ставшие униатами? Нет, только мы остались.
– Давно ли ты сам греческую веру воспринял?
– Что не похож на вас? – грустно усмехнулся я. – Почти десять лет царствую, а никого не казнил без вины, не предал, не разорил ради собственного удовольствия. Так что ли? Вы на меня малым делом с кулаками в думе не кинулись, а я никоторого не велел медведями затравить. Даже сейчас, грожу тебе, а ты мне не веришь, что злодействовать стану. А ведь ты, Владыка, как ни крути, изменник! Спрашиваешь, чего я хочу? На самом деле, немного.
