Текст книги "Пастухи чудовищ"

Автор книги: Антон Корнилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Взвесь, взвесь, – согласился Дега. Он вдруг остановился, тронул меня за плечо. – Ты чего, Умник? – сторожко оглянувшись, прошептал мой кореш. – Нам фарт в рожу прет, а ты нос воротишь? Не понимаешь, что ли, ничего? Думаешь, я сам верю в это все: мир спасать… чтоб зверья не было, чтоб все как раньше стало… ля-ля, фа-фа? Тьфу, замануха для лохов. А мы с тобой не лохи. Мы – пацаны с Гагаринки! Мы – тертые калачи, стреляные воробьи и битые рыси. Мы такую парашу не скушаем. Эта ватага – нормальная ватага, покруче бандосов точно будет. И делами серьезными занимается, не зря ихнего старшака власти разыскивают. Просто чернуху раскидывают: мол, мы с благими целями… А на самом деле тут другое.

– Зачем?

– Что?

– Зачем им чернуху раскидывать? Кого обманывать? Людей, что ли, заманивать к себе? Если ватага серьезная и уважаемая, к ним любой рад будет примкнуть.

– А вот зачем! – Дега внушительно постучал себе согнутым указательным пальцем по лбу. – Я уже покумекал и все прикинул. – Он еще раз оглянулся и прошипел мне на ухо: – Этот Всадник, судя по всему, переворот власти готовит, вот как! На такое дело не всякий подпишется, ведь верно? А вернуть все как раньше – кто ж не захочет… И когда говорят они, что, дескать, все добровольно: желаешь – приходи, желаешь – уходи, никто держать не будет, – в это тоже верить не стоит. Выпустят и всем остальным объявят, что выпустили. А сами пошлют кого-нибудь следом… Чик – и нету тебя. И концы в воду. В озеро то есть в Белое… Так что десять раз подумать надо, прежде чем сваливать отсюда. Да и потом… – Он отпрянул, заговорил чуть погромче, но все равно приглушенно: – И потом, сдается мне, Макс не просто так именно нас выбрал. Увидел, что мы… это самое… перспективные.

– Что ты мелешь? Из кого он нас выбирал-то? Вроде случайно все получилось, попали мы ему под руку…

– Не перебивай. Он брахман, лобстер – он тебе так события подтасует, что ты и будешь их за случайность принимать. Да не в этом суть…

– А в чем?

– А в том, что нам реальный шанс выпал по жизни подняться! С этой ватагой мы далеко пойдем! Научимся всему, чему учить будут, заматереем, связями обзаведемся, заодно будем краем глаза посматривать: куда и как незаметнее сквозануть, если вдруг что не так. Неужто не ясно? А ты сваливать собрался…

– Да не собирался я никуда, – признался я. – Мне и самому тут нравится. Просто… одно дело, когда ты сам выбираешь, и совсем другое, когда тебе выбора не оставляют…

– Будет тебе выбор, будет! Ну как? Договорились? Сидим смирно, не вертухаемся, мотаем на ус. А? Все сообща решаем, как обычно, как корешам и полагается? Ну? Договорились?

– Договорились.

Мы двинулись дальше.

– А если правда? – вдруг спросил я.

– А?

– А если не врут они нам?

– Да перестань! Такого и способа нет, чтобы мир к прошлой жизни вернуть. Сам рассуди, ну? Просто кто-то верит во всякую ерунду, а кого-то жизнь приучила ухо востро держать, и его на мякине не проведешь. Я лично себя в дураках держать не позволю…

Я ничего на это не сказал. Излагает Дега, конечно, разумно, но… Тогда ведь, в Моршанке этой, Макс жизнью рисковал. Знал же, что его там ждет, а все равно полез… Ради сладкого куска, который ему Всадник обещал? Сомнительно. Все же что-то такое есть в этих людях… непривычное… Незнакомое, необъяснимое. И как будто… настоящее…

– Что примолк?

– Взвешиваю. Ты ж сам просил…

– Ну-ну! – вдруг хихикнул, подмигнув мне, Дега. – Чтоб лучше взвешивалось, про Ветку вспомни свою. Слышал я, как вы с Веткой общались…

– Пошел ты!

– Вместе пойдем, – хмыкнул Дега. – Кстати, уже пришли.

Лазарет оказался именно таким, каким я его себе и представил, когда о нем зашла сегодня речь. Просторное помещение, вдоль стен которого были расставлены матерчатые ширмы, скрывающие, видимо, койки для пациентов. Справа от входа – широкая скамья, явно предназначенная для тех, кто ожидает приема, умывальник – большая чугунная емкость с пипкой снизу, на которую надо нажимать, чтобы полилась вода. Слева – крохотный закуток, в дверном проеме которого виднелся край стола с бумагами.

На скамье справа от входа сидел смуглолицый раскосый парень в меховой куртке, каких-то несуразно широких штанах и грязных резиновых сапогах. Черные его волосы, лоснящиеся, будто намазанные маслом, были скручены в жидкую длинную косицу. На ноге парня выше колена белел бинт, сквозь который проступали мелкие, точно веснушки, бурые пятна крови.

Он подмигнул нам и проговорил, чуть заметно растягивая слова:

– Вы те, что Макса привезли?

– Те самые, – охотно согласился Дега.

– Большое дело сделали, – сказал парень. – Дьулстаан.

Мы с Дегой непонимающе переглянулись.

– Дьулстаан, – повторил парень, протянув мне руку.

– Умник, – сообразив, что он назвал мне свое имя, представился и я, ответив на рукопожатие.

– Чукча, что ли? – спросил грубый Дега.

– Саха, – не обиделся парень, протягивая и ему руку. – Якут, по-вашему.

– Дега, – сказал мой кореш, хлопнув ладонь этому… Дьулстаану. – Слушай, повтори еще раз, как тебя?..

Тот вдруг рассмеялся:

– Не ломай язык. Зови, как все меня зовут, – Однако.

– Однако! – с облегчением выговорил мой кореш. – Семеныча не видел? Мы к нему.

– И я к нему. Значит, вы за мной будете.

– Где это тебя так угораздило, Однако? – поинтересовался я у якута, кивнув на повязку на его ноге.

– Комарик укусил, – хмыкнул тот.

– Большой, видать, комарик был, – оценил я. – Джагу, поди, воткнули? Или из ствола бахнули?

– Ты чего? – дернул меня за поясной ремень Дега. – Сказано же: никаких лишних вопросов. Тут так не принято. Он все время, пока мы здесь находимся, в кровати провалялся, – объяснил мой кореш Однако, – порядков Монастыря не знает.

– Да все нормально, – благодушно отозвался якут. – Это ж всего-навсего несчастный случай, ничего такого. Сами, глядите, осторожнее… – Он указал пальцем куда-то вверх.

Я поднял голову и обомлел. Над нами и впрямь кружился комар. Но не обыкновенный, а исполинский, черный, будто игрушечный вертолет. Тихо и угрожающе жужжа, матово поблескивая чудовищным острым хоботком… Испугаться по-настоящему я не успел. Комар ринулся вниз – к Однако. Тот небывало широко разинул рот… и проглотил отвратительное насекомое. И засмеялся. Видимо, наши с Дегой побледневшие рожи его рассмешили.

– Фу ты… – покрутил головой опомнившийся Дега. – А я на секунду и правда поверил, что он настоящий. А ты, Однако, стало быть, тоже брахман?

– Ойуун, – уточнил Однако. – Шаман, если по-русски. Ну да – брахман, шептун, лобстер… или какие там еще неологизмы появились.

– Неоло… что? – спросил Дега. – Это тоже из твоего языка словечко?

– Это греческое слово. Обозначающее языковое новообразование, ранее отсутствовавшее. У меня же все-таки высшее филологическое образование…

– В настоящем институте учился… учились? – уважительно поинтересовался Дега. – Сколько ж тебе… вам лет?

– В университете, не в институте. Тридцать семь лет мне. И давайте на «ты», раз уж начали…

– А выглядишь на двадцать, – качнул головой мой кореш. – Или опять врешь?.. Э-э-э, то есть немножко шутишь?

– Хотите – верьте, хотите… – усмехнулся Однако. – В моем роду мужчины раньше ста сорока лет не уходили в Верхний мир. Так что да – в переводе на возраст обычных людей мне и есть около двадцати. Даже поменьше. О, а вон и Семеныч идет!

По проходу между двумя рядами закрытых ширмами коек быстро шагал к нам крупный, очень сутулый мужчина с небритым хмурым лицом. Руки его, голые по локоть, были в крови, он держал их перед собой, точно нес в них что-то невидимое.

Семеныч… То есть если правильно: Семион Семионович – это здешний целитель. Не врач, а именно целитель. Дега еще вчера рассказал мне о нем. Интересная судьба выпала на долю этого Семиона Семионовича…

Вот нам с Дегой по семнадцать лет. Для нас то время, когда не было зверья, когда исправно функционировала вся мировая инфраструктура, когда у каждого была работа, у каждого (странно представить) – собственный автомобиль и связка всяких разных электронных штучек, предназначенных для еще большего комфорта существования… когда люди спокойно путешествовали из страны в страну, с континента на континент не по каким-то важным и необходимым делам, а просто ради развлечения (что представить и вовсе невозможно), когда никто не испытывал страха с наступлением сумерек, страха привычного и неотвязного, как ревматическая боль, – для нас то время затянуто радужным туманом детства. Его вроде и не было, того времени. То есть было, но… словно не по-настоящему… Уж очень большой контраст между тем, что сейчас, и тем, что мы урывками помним…

А представители предыдущего поколения былую бестревожную пору помнят прекрасно. Потому у них словно две жизни, прошлая и сегодняшняя. А кому-то повезло больше. Семиону Семионовичу, например, посчастливилось прожить не две, а три жизни…

Семион Семионович был медиком, хирургом. В первой жизни – рядовым, с неба звезд не хватающим практикующим хирургом в областной клинической больнице. Жил анахоретом, навсегда утратив интерес к противоположному полу по причине первого скоротечного и крайне неудачного брака; стремительно старел и в свои тридцать с небольшим выглядел на пятьдесят. И как-то заболел у Семиона Семионовича зуб. И обратился Семион Семионович к стоматологу. Естественно, не к первому попавшемуся, а к своему приятелю еще по медуниверситету – Вахтангу Анзоровичу.

Вахтанг Анзорович, в отличие от однокашника, процветал. У него была собственная клиника, жена в комплекте с тремя здоровыми ребятишками, квартира в центре, дом в элитном загородном поселке и еще бонус в виде молоденькой и фотомодельно красивой медсестрички Ниночки. Обо всем этом, не стесняясь присутствовавшей при том Ниночки, Вахтанг Анзорович радостно поведал сгорбившемуся в стоматологическом кресле Семиону.

Проблема с зубом оказалась серьезной. Но Вахтанг Анзорович успокоил: «Э-э-э! Ерунда! Сейчас наркозику дам, уснешь, а проснешься – и все уже позади. Ну, кому я рассказываю, сам все знаешь!»

И действительно. Семион уснул, проснулся, перекочевал, поддерживаемый Ниночкой, в индивидуальную палату, где отдохнул с часок. И отправился домой. От денег Вахтанг Анзорович отказался с таким свирепым лицом, будто Семион предлагал ему не оплату по таксе, а по меньшей мере участие в антиправительственном заговоре.

А дома Семион с удивлением обнаружил в кармане старенького пиджака записку, в которой, кроме номера телефона, не содержалось никакой дополнительной информации. Излишне говорить, что автором записки являлся вовсе не Вахтанг Анзорович…

Семион промучился сомнениями два дня. А на третий не выдержал и позвонил… Главным образом за тем, чтобы выяснить, чем же он все-таки так зацепил отправителя записки? Вопрос разрешился тем же вечером, и разрешился очень просто. «Влюбилась я в тебя», – сказала Ниночка, деловито разуваясь в тесной прихожей Семионовой хрущевки. «Так не бывает…» – прошептал все еще подозревавший какой-то подвох Семион. «Бывает…» – подтвердила Ниночка таким голосом, что все сомнения Семиона отпали.

И закипела у Семиона Семионовича новая жизнь. Ниночка переехала в его однокомнатную берлогу, каковая через полгода – когда сыграли свадьбу – была продана вместе с Ниночкиной квартирой с целью приобретения жилья побольше и получше. Семион поправился, выпрямился, стал хорошо одеваться и словно бы помолодел лет на двадцать – потому никто из его знакомых особо и не удивился, когда после ухода старенького главврача на пенсию освободившаяся должность досталась именно ему, Семиону Семионовичу. Дальше – больше. Родная областная клиника Семиону стала тесной. И он открыл клинику собственную, частную. И так резво пошли у него дела, что через несколько лет у него было уже четыре клиники. А также несколько квартир в центре и два дома в элитном загородном поселке. Уподобляться Вахтангу Анзоровичу и заводить себе молоденькие фотомодельные бонусы Семион не стал – в супруге Ниночке, исправно рожавшей ему здоровых и крепких ребятишек, он души не чаял. Время шло, дети взрослели, Семион Семионович стал задумываться о том, что пора бы ему отойти от дел и провести остаток отпущенных дней где-нибудь, где тихо, тепло и спокойно. Долго он выбирал, каким должен быть его последний приют, и наконец выбрал. Купил в Карибском море маленький островок, куда и переехал вместе с верной Ниночкой. И блаженствовать бы ему на том островке еще долго-долго, гуляя по утрам по личному пляжу, посиживая вечерами у камина на первом этаже пятиэтажного особняка в колониальном стиле, принимая время от времени визиты любящих и благодарных детей и внуков, но как-то проснулся убеленный благородными сединами Семион Семионович, открыл глаза…

…И увидел над собой бледную физиономию Вахтанга Анзоровича, услышал возбужденные голоса врачей бригады «скорой помощи», почувствовал сильную боль в кровоточащем рту и ушибленных ребрах…

Не было ни острова на Карибах, ни многочисленного счастливого семейства, ни собственных клиник, ни – главное – Ниночки. Вернее, Ниночка-то была, только вот признавать в Семионе мужа никак не хотела.

Выяснилось, что щедрый Вахтанг Анзорович переборщил с наркозом, и вся ослепительно удачная жизнь Семиону Семионову только привиделась, когда он находился на пороге смерти из-за остановки дыхания. От отчаянья Семион разбил Вахтангу Анзоровичу ятаганоподобный его нос, был скручен врачами и увезен в больницу.

Несколько месяцев провалялся Семион Семионович в жесточайшей депрессии. Его уволили с работы, он запил, безнадежно и горько. И совсем было погиб, как вдруг открылось в нем кое-что совершенно неожиданное. Пребывание в состоянии клинической смерти не прошло бесследно. Семион получил экстраординарный дар видеть людей насквозь – причем в прямом смысле слова. Только глянув на кого-нибудь, Семион мог тут же сказать: какой орган у человека здоров, а какой нуждается в лечении. Но только рентгеновским зрением дар не ограничивался. Семион скоро обнаружил, что способен лечить некоторые недуги простым наложением рук, двигать взглядом небольшие предметы, укрощать редкое в те дни явление полтергейста…

Так стал Семион Семионович ЛОПСом. Каковое обстоятельство очень пригодилось ему, когда мир изменился и у всех людей планеты Земля началась новая, отличная от предыдущей жизнь…

На наше приветствие Семеныч лишь слегка кивнул. Скользнул по нам – всем троим – хмурым взглядом и встал к рукомойнику, принялся мыть руки.

– Однако – на стол! – вдруг произнес он, не поворачиваясь. – Иди готовься… Ты, молодой… Как тебя?..

Дега толкнул меня.

– Умник, – напомнил я.

– Ляг на скамейку.

Я повиновался. Семеныч вытер руки полотенцем, висящим тут же, над умывальником, шагнул ко мне, положил ладонь на бок, прямо на повязку. Подержал немного (меня слегка кольнуло точно слабым электрическим зарядом) и убрал.

– Повязку не снимай, через пару дней покажешься, тогда сам и сниму, – сухо сказал Семеныч. – На-ка. – Он сунул мне пузырек с таблетками. – Это кальций. Принимать на пустой желудок.

– А… как там у меня? – робко спросил я. – Через два дня то есть все пройдет, что ли?

Не сочтя нужным ответить, он развернулся, чтобы уходить.

– Семе… Семион Семионович! – почтительно позвал Дега. – А можно нам к Максу?

– Нет, – бросил коротко Семеныч и зашагал от нас прочь по проходу между койками.

– Суровый мужик… – проговорил мой кореш, глядя ему вслед. – Как будто через силу все делает. С неохотой живет.

– А может, он считает, что и сейчас ему этот мир только снится? – предположил я. – Один-то раз он уже через это прошел…

– Да мне пофиг, – беззаботно сказал Дега и снова зевнул. – Пойду-ка я покемарю. После обеда опять с отцом Федором заниматься. Слушай… – Он вдруг воровато оглянулся по сторонам и перешел на интимный шепот: – А Ветка ведь запала на тебя. Точно говорю, я эту фишку на раз просекаю. Ну, оно и понятно; Макс – он хоть и брахман, а старикан уже. – Он хихикнул. – А ты вон какой – конь-огонь. И она… – Дега причмокнул, покрутив задом, – баба видная. Я б на твоем месте не терялся. Я б на твоем месте ее…

Парой энергичных телодвижений он продемонстрировал, как бы именно поступил с Веткой. У меня потемнело в глазах. Я бы, наверно, врезал корешу в тот момент, но он вовремя отпрыгнул, видно, заметив что-то в моем лице. И я опомнился.

– Пойду, – сказал Дега, посмотрев на меня с непогасшей еще веселостью, сквозь которую, впрочем, светилась опаска. – Спать пойду. Давай, Умник, до встречи!

И он ушел. Вслед за ним я покинул лазарет. И только в коридоре вдруг вспомнил, что не имею ни малейшего понятия, как мне найти дорогу к своей келье.

Глава 2

Фиму Кулькова только несколько дней назад повысили от заместителя до директора департамента образования Заволжского округа. Новое назначение Фиму, который, откровенно говоря, не первый год уже подумывал о том, чтобы уволиться из правительства, вовсе не обрадовало. Что повышение? Ну, зарплата существенно увеличилась, автомобиль выделили с личным водителем, так ведь и раньше Фима не бедствовал, а машина… Не очень-то она и нужна. К тому же все равно Фиме ей пользоваться не суждено – на новоприобретенный служебный автомобиль молниеносно и безапелляционно заявила права Рахиль Львовна, Фимина супруга, монументальная дама с профилем престарелой свиноматки и амбициями императрицы, утверждающая, что по улицам, мол, теперь приличной женщине ходить небезопасно. Не понимает, дура: худшее, что с ней может случиться, – вырвет какой-нибудь оболтус из рук сумочку – и все… А то, что по нынешним временам куда как комфортнее отсиживаться мелким клерком в какой-нибудь незаметной конторке, чем занимать правительственную должность, в пергидрольную ее голову не умещается. Давно бы Фима уволился, давно бы нашел себе местечко поспокойнее, но Рахиль Львовна даже и слышать об этом не хочет. Она ведь, курица, и не поинтересовалась даже, куда это прежний директор департамента подевался, Кузовников Андрей Андреич. На повышение пошел или, наоборот, поперли его с поста?

Лучше бы уж поперли… Был директор департамента Андрей Андреич Кузовников, простодушный увалень – и нет Андрея Андреича… Все, что от него осталось, – только оболочка, захваченная тем, о ком в правительстве предпочитают не говорить даже шепотом. Во-первых, это прямо запрещено внутренним строжайшим распоряжением, а во-вторых, даже если бы и не было запрещено, все равно не станешь говорить… себе дороже. Кто его знает, вдруг себе такую же, как у несчастного Кузовникова, участь накличешь?

Фима Кульков уже собирался домой – рабочий день подходил к концу, пятый час на дворе.

«Скорей бы зима, – подумал Фима, вставая из-за стола и потягиваясь. – Хорошо зимой – по-настоящему светает не раньше восьми, а темнеет уже после трех… Только пришли, поздоровались друг с другом, чайку попили, и уже пора по домам…»

В дверь кабинета коротко постучали.

– Да!.. – разрешающе зевнул Фима.

Дверь отворилась, в кабинет просунула остроносую мордочку секретарша Настенька.

– Вас вызывают, Ефим Романович! – тихо сообщила она.

– Кто? – удивился Кульков, машинально глянув на часы.

– Ну, этот… Комиссар который, – еще понизив голос, сказала Настенька.

Фима, вздрогнув, сглотнул.

– Прямо сейчас вызывает? – уточнил он.

– Прямо сейчас, – совсем уж едва слышно подтвердила секретарша.

Фима вышел в приемную, прихватив пальто и портфель.

– Я, наверное, того… – сказал он, – не вернусь уже…

Сказал – и сам испугался, как жутко сложилась фраза.

– В том смысле, что сразу от него – домой, – торопливо поправился он.

Уже в коридоре Фима спохватился. А куда, интересно знать, его вызывают? Собственного кабинета у Комиссара нет. Появляется Комиссар в здании правительства, когда ему вздумается, исчезает, никого не предупредив, запросто проходит хоть к мэру, хоть к самому губернатору – без доклада, и без очереди, и в любое время…

Фима вернулся в приемную.

– В кабинете Кузовникова он, – сказала Настенька, догадавшись, о чем ее хотят спросить. – С час назад приехал и все там сидит.

– Ага, – кивнул Фима.

Час от часу не легче… Вот уж куда-куда, а в кабинет своего бывшего шефа Фима Кульков предпочел бы не заглядывать.

Делать, однако, было нечего. Фима, прижимая к груди портфель и свернутое неряшливым конвертом пальто, побежал по безлюдному уже, полутемному коридору. Боже ж ты мой! Экономия, и здесь экономия! Лампы в коридорах вывернули еще в прошлом месяце. Ладно еще население, которому врубают электричество на пару часов утром и на столько же вечером, населению и того с лихвой должно хватать… Но правительству-то! Правительству, чье здание с помощью генераторов освещается, можно ведь было не поскупиться, свет в коридорах оставить? Неужели для тех, кто на благо народа неустанно трудится, горючки жалко?

Он поднялся на этаж выше.

У кабинета Кузовникова, прямо под дверью с бледным четырехугольным пятном от снятой таблички, сидел на стуле краснолицый усач в военной форме без знаков отличия – неизменный и безымянный для всех обитателей Фиминого ведомства спутник Комиссара. Услышав Фиму, усач, кряхтя, поднялся и со стуком отодвинул стул, освобождая проход к двери.

– На месте? – спросил Кульков только затем, чтобы что-то сказать.

Этот вопрос почему-то развеселил военного.

– На месте, на месте! – усмехнулся он. – Все на месте! Проходи!

Фима приоткрыл дверь до середины и робко втиснулся в образовавшуюся щель.

Хорошо знакомый кабинет выглядел теперь каким-то чужим. Должно быть, оттого, что освещен он был не яркой потолочной лампой, а всего лишь настольной, накрытой сверху еще и старой газетой.

За окнами матово серел угасающий день.

Шагнув было вперед, Фима остановился, удивленно заморгав.

Комиссар полулежал прямо на широком столе, как на диване, опершись на одну руку, а другой быстро и звонко щелкая по компьютерной клавиатуре. На сосредоточенном лице Комиссара мерцал аквариумный отсвет монитора.

Кульков, сделав еще два шага, на третьем опять запнулся и даже тоненько вскрикнул от мгновенного испуга, заметив то, чего не заметил сразу.

В самом темном углу кабинета очень прямо и неподвижно сидел в своем кресле Кузовников. Но не тот Кузовников, которого помнил Фима, а изменившийся, бледнокожий и словно бы располневший, но выглядевший не мясисто-мягким, а монолитно твердым, как мраморное изваяние. Ноги и руки Кузовникова были прикручены к ножкам и подлокотникам кресла толстым слоем скотча, и невероятно огромные, черные, лишенные зрачков глазищи в упор смотрели на Фиму. Новый директор департамента образования успел облиться холодным потом, до того как сообразил, что страшные глазищи – вовсе не глазищи, а просто большие солнцезащитные очки с черными стеклами.

Комиссар поднял голову, звякнув своими кольцами в ушах, мельком глянул на Фиму поверх монитора.

– Проходи, садись, не стесняйся, – бесцеремонно пригласил он. – Да не бойся, ничего он тебе не сделает. Его, можно сказать, здесь как бы и нет.

– Я понимаю… – пролепетал Фима.

– Ничего ты не понимаешь, – усмехнулся Комиссар. – Сейчас, еще секунду… – Он особенно сильно ударил по клавишам – как бы дал завершающий аккорд, соскочил со стола и с хрустом поднял и опустил плечи. – Все… Осталось подождать немного…

Чего именно осталось подождать, Кульков спросить не решился. Просто уселся на стул для посетителей, положил на колени портфель, на портфель – пальто, которое тотчас же развернулось, свесившись до самого пола. Фима засуетился, устраняя оплошность, и уронил портфель.

– Н-ну? – весело осведомился Комиссар, наблюдая, как Фима, зажав между коленями поднятый портфель, торопливо сминает пальто в большой бесформенный ком. – Как оно вообще?

– А?

– Как дела, говорю?

– Дела?

Фима силился понять, что от него хочет Комиссар, какие конкретно дела его интересуют, но все никак не мог. Поэтому ответил наугад:

– Откровенно сказать, не очень хорошие дела. Бюджетных средств едва-едва хватает, чтобы учителям зарплату платить, – и то не каждый месяц, а на ремонт школьных помещений совсем ничего не остается…

Он выдержал паузу, чтобы горестно вздохнуть и заодно оценить реакцию Комиссара на выданную информацию. Комиссар вполне сочувственно покивал, бряцнув своими колечками, и Кульков несколько приободрился:

– Хорошие специалисты уходят в поисках лучшего заработка, приходится набирать тех, кто хоть как-то ориентируется в своем предмете. Нет, конечно, всегда есть подвижники, готовые работать за просто так, на них все и держится, но таких подвижников – абсолютное меньшинство…

Комиссар, мелкими кивками показывая, что слушает, снова повернулся к монитору, снова защелкал кнопками.

– Дисциплина в школах – на самом низком уровне, и это тоже одна из животрепещущих проблем, – продолжал рапортовать Фима. – Представляете, ученики преподавателей ни во что не ставят, хамят, дерзят, есть даже случаи рукоприкладства. Старшеклассники многие вообще не посещают занятий, а выставления оценок требуют. Участились случаи, когда преподавателей избивали прямо на уроках в ответ на замечание или отказ поставить нужный балл. И побои – это еще не самое страшное. Сейчас дети такие – могут и ножом пырнуть… или, как это у них называется, джагой. Ужас что творится, если честно!.. А проведение единого государственного экзамена? Чаще всего пакеты с заданиями вскрывают сразу при получении из департамента – сами же преподаватели и вскрывают, чтобы ученикам или их родителям ответы продать. Недопустимо, конечно, но как осуждать таких преподавателей? У них самих дети, которых кормить надо… Мы, безусловно, пытаемся контролировать ситуацию, только вот… – Фима развел руками, выронив одновременно и пальто, и портфель.

– А в вузах как обстановка? – поинтересовался Комиссар, оторвавшись от монитора.

Заурчал на столе принтер, втягивая в себя бумажный листок.

– В вузах обстановка получше, но ненамного, – сообщил Кульков. – Вот взять хотя бы недавнее происшествие…

– Ну, ничего, ничего!.. – прервал его Комиссар, не пожелав, видимо, выслушивать подробности вышеозначенного происшествия. – Теперь-то тебе полегче будет.

– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовался Фима.

– Момент… Вот! – Комиссар вытащил из принтера густо испещренный частыми строчками листок. – Получи… Как тебя, я забыл?..

– Ефим Ро…

– Получи, Ефим!

– А что это?

– Приказ из Главного департамента. От твоих непосредственных начальников.

Кульков принял в руки еще теплый лист.

– Читай, читай…

И директор департамента послушно принялся читать. И чем дольше он читал, тем туже входило в его голову написанное.

– Реформа образования?.. – прошелестел он, подняв голову.

– Реформа образования, – подтвердил Комиссар. – Кардинальная реформа образования в рамках проекта «Возрождение». Да ты читай, не отвлекайся…

– Но как же. – охнул Фима. Листок чуть шуршал, дрожа в его пальцах. – Такие важные известия разве просто по электронке передаются? Должен же быть вызов в Главный департамент, совещание… По крайней мере, официальное оповещение, печати, подписи…

– А это тебе чем не официальное? И когда ты в Москве последний раз был?

– Лет двадцать пять назад, – припомнил Фима. – Еще до того, как все это началось… Андрей Андреич – тот ездил года три-четыре…

– То-то и оно. На совещания в Москву вас, гавриков, больно накладно возить. Да и небезопасно это. А если непонятно что – вот он я. Для того сюда и прислан, чтобы подобные вопросы вам разъяснять.

– Но… Всегда ведь лично директор Главного департамента…

– На дату глянь, Ефим. Внизу, ага. Какое число там?

– Завтрашнее…

– Вот завтра из Москвы с тобой и свяжутся. В рабочее время. Если связь опять не оборвется. А я пока тебя подготовлю. Ох, и нудный же ты тип, оказывается… Читай!

Фима снова поднес листок к глазам.

«Ерунда какая-то! – прыгали в его голове ошалелые мысли. – Шутка, что ли? Розыгрыш? Он шутит, этот Комиссар? Не может же быть, что все это серьезно…»

Вот что сообщалось в присланном из Главного департамента документе: срок обучения в общеобразовательных заведениях, достаточный для выдачи диплома о полном среднем образовании, снижался с шести лет до двух. Для детей же, способных к дальнейшему обучению, предполагался дополнительный трехгодичный курс, но уже не бесплатный, как раньше («условно-бесплатный», – механически отметил про себя Фима), а на коммерческой основе. Что касается региональных высших учебных заведений, то они… попросту упразднялись. Все до одного. Количество же столичных вузов сокращалось более чем втрое. Единственное, что совсем не подвергалось изменению, – так это тестовая система контроля знаний…

– Побыстрее, Ефим, а? – попросил Комиссар.

Фима промычал что-то невразумительное.

Принтер снова заурчал, прогнал через себя бумажный листок, измарав его слитыми в строчки буквами.

– Приложение к приказу, – прокомментировал Комиссар, вынимая бумагу. – Давай-ка я сам вкратце суть изложу, а то время поджимает. – Он оглянулся на окно. – Тут насчет новых правил приема в вузы… в те немногочисленные, что останутся. Значит, все просто. К обучению – естественно, обязательно платному – допускаются исключительно учащиеся, набравшие максимальные баллы по всем предметам. Вот, собственно, и все. Вопросы?

Фима молчал, не зная, с чего начать.

– Ну, чего ты теряешься? – подмигнул ему Комиссар. – Сам же только что мне жаловался на кризис в системе образования. Госбюджета не хватает, чтобы всю вашу раздутую шарагу содержать. Не ты ли это мне говорил минуту назад? Так какой тогда экономический смысл предоставлять знания тем, кому они не нужны? Зачем шесть лет тянуть орду балбесов, которые приходят в школу лишь ради заветного диплома? Который им тоже, в общем-то, вряд ли пригодится в дальнейшем… Довольно с них будет и двух лет. И им не напрягаться попусту, и учителям полегче станет. А те, кто могут и хотят учиться, – пожалуйста, пусть учатся. Доступно объясняю?

– Это разумно, конечно… – забормотал Кульков. – Но… Как-то все… очень уж… А как быть, если ребенок одарен, но его семья не имеет средств, чтобы дать ему образование?

– Ну, милый мой!.. – усмехнулся Комиссар. – Времена изменились, если ты еще не заметил. И мы обязаны считаться с этим, чтобы выжить и выбраться из той ямы, в которой накрепко засели. В этом и состоит основной принцип проекта «Возрождение» – играть по новым правилам жизни. В современных условиях общедоступное образование – для государства непозволительная роскошь. Между прочим, во всем мире оно давным-давно уже – продукт, доступный только элите. Пора бы и нам мировым стандартам соответствовать, тебе так не кажется?

– Но как же быть с той талантливой молодежью, чьи финансовые возможности?..

– Не переживай! – перебил Фиму Комиссар. – Государство таких не оставит… не должно оставить. Введут какие-нибудь премии для юных гениев или еще что-нибудь… – Он снова оглянулся на окно. – Еще вопросы есть?