332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Антон Фарб » Бег крысы через лабиринт » Текст книги (страница 1)
Бег крысы через лабиринт
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:50

Текст книги "Бег крысы через лабиринт"


Автор книги: Антон Фарб






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Антон Фарб
Бег крысы через лабиринт

1

Паноптикум инженера Моро своим внутренним убранством напоминал нечто среднее между моргом и лабораторией безумного доктора Франкенштейна. Грязно-голубой кафель стен, лужицы розовой воды на полу, лиловый свет хирургических юпитеров, укрепленных на кронштейнах под потолком, гулкая тишина и запах карболки… Официанты в зеленых балахонах и белых марлевых намордниках катили перед собой передвижные столики из нержавейки, тихо попискивающие резиновыми колесиками. На столиках были расставлены бокалы с коктейлями и эмалированные тазики, в которых отмокали скальпели, ланцеты, элеваторы, трепаны, ретракторы, шпатели, канюли, костные пилки и прочие антикварные инструменты: некоторые были совсем новые, сверкающие никелем, но большинство острых железок покрывали шершавые пятна засохшей крови.

Вдоль стен стояли корытообразные прозекторские столы из дырчатого листового металла. На столах – блюда с тартинками, вазы с пуншем, склянки с формальдегидом, в которые плавали глазные яблоки, кисти рук и слабо пульсирующие сердца. Над столами, приклеенные к кафелю скотчем, висели анатомические плакаты с освежеванными торсами и жестикулирующими скелетами, цирковые афиши Финеаса Т. Барнума и постеры Бориса Карлоффа, потрепанные репродукции Гойи, Веласкеса и Босха. В застекленных шкафчиках радостно скалились лакированные черепа и плавали в колбах заспиртованные эмбрионы.

Само пространство паноптикума было превращено в лабиринт при помощи складных полиэтиленовых ширм, натянутых на трубчатые каркасы. Окружая центральный операционный театр, ширмы образовывали множество крошечных закутков, заполненных смотровыми креслами, аппаратами искусственного дыхания, баллонами с кислородом, рентгеноскопами, осциллографами, штативами для капельниц и столиками для лекарств, доверху забитыми контрацептивами всех разновидностей.

В одном из таких уголков, взгромоздясь на гинекологическое кресло и возбужденно дыша, баронесса Элеонора фон Штольц распахнула перед Касианом свою блузку, высвободив тяжелые, идеальной каплевидной формы груди.

– Тебе письмо от баронессы фон Штольц, – сказала Инга, выудив из вороха счетов плотный конверт из мелованной бумаги.

Касиан медленно развернулся в кресле.

– Это случайно не та стерва, у которой суицид-салон на авеню Агони? – спросила Инга и всем своим видом (тонкая фигурка в строгом жакете, черные блестящие волосы стянуты в тугой узел на затылке, аэродинамически плотно облегая череп, длинные нервные пальцы с черным маникюром и изломанная в вечной насмешке бровь) выразила отвращение к подобным учреждениям.

Касиан молча вспорол конверт церемониальным скальпелем. Внутри оказался прямоугольник из жесткого картона с золотым обрезом и тиснеными виньетками в форме двойных спиралей.

– Она же вдова железнодорожного барона в третьем поколении. Зачем ей содержать этот кровавый бордель? – задумчиво сказала Инга. – И что ей надо от тебя?

Касиан толкнул картонный прямоугольник по столу в сторону Инги.

– Приглашение на бал в честь открытия паноптикума инженера Моро? Какая мерзость! – сморщилась Инга. – Я надеюсь, ты не собираешься…

Касиан, смерив взглядом свою секретаршу, медсестру и ассистентку в одном лице (а также – свою лучшую работу за все время практики), крутанулся в кресле, перехватил скальпель за лезвие и отвел руку для броска в висящую на стене мишень для дартса.

– Фрак или смокинг? – вздохнула Инга.

Касиан был единственным, кто пришел на открытие паноптикума во фраке. Прочие гости инженера Моро были слишком богаты и влиятельны, чтобы придавать значение своей одежде.

Как это обычно и бывало на великосветских балах-хэппенингах, публика здесь собралась самая разношерстная. Среди гостей присутствовали: коннетабль Иностранного Легиона со свитой министериалов, пфальц-менеджер Опеля, кучка патлатых рок-гистрионов в потертых кожанках, гонфалоньер Ордена Сайентологов, недавно беатизированная кинозвезда неопределенного в данный момент пола, даймё Мицубиси, эмир Касбаха в компании какого-то турка и пары дюжих гулямов, прелат популярного телеканала и фотокуртизанка дома Ревлон… Подавленные мрачным экстравагантным интерьером, гости блуждали по лабиринту из ширм, переговаривались шепотом и шарахались от бутафорских причиндалов.

До того, как угодить в лапы баронессы, Касиан дважды безуспешно попытался завязать беседу с гостями. Аббат Сорбонского университета счел его официантом и вложил ему в протянутую руку пустой бокал из-под шампанского. А синдик цеха программистов, нервно теребя запонки в виде старинных микросхем, промямлил что-то неразборчивое и тут же отвернулся. Видимо, он принял Касиана за одного из труверов, которые хищно рыскали по закоулкам паноптикума, очищая прозекторские столы от закусок и выдумывая сплетни для своих бульварных газетенок.

Единственным, кто сам искал компании Касиана, был уже порядком поддатый трувер из «Вога». Да и тот быстро осознал никчемность мишени и растворился в толпе. А потом Касиана заметила баронесса Элеонора фон Штольц…

Касиан был хирургом. Точнее говоря, он принадлежал к той странной касте пластических хирургов, что всегда обитала в сумеречной зоне между доменами официальной медицины, студиями имиджмейкеров и подпольными клиниками криминальных кланов. Касиан, вдобавок, не желал платить десятину ни тем, ни другим, ни третьим.

Несмотря на цеховой знак – древний цельнометаллический скальпель, который он носил в нагрудном кармане, Касиан никогда не являлся полноправным членом цеха врачей. Свою карьеру он начинал в нелегальной клинике, расположенной в заброшенной станции метро. Там, в грязи и антисанитарии, что и не снились дизайнерам интерьера паноптикума, он латал уличных ландскнехтов и вживлял импланты вольным информщикам низшей ступени посвящения. Это занятие приносило невысокий, но стабильный доход; однако Касиану этого было мало.

Благодаря нескольким случайным клиентам, по тем или иным причинам вынужденным избегать цеховых клиник, ему удалось вырваться из клоаки подпольной медицины и открыть вполне легальную частную практику. Тогда это казалось ему многообещающим началом; на деле это обернулось полным крахом. Содержать частную практику в корпоративном мире, где все и каждый стремились занять свое место в четкой иерархии цеховых табелей о рангах и носить на лацкане пиджака герб компании, было равнозначно балансированию на тонком лезвии скальпеля. Растеряв клиентуру из разряда люмпен-криминалитета, Касиан все еще оставался никому неизвестным выскочкой без имени и репутации, и потенциальные клиенты из высшего света его игнорировали.

Баронесса фон Штольц была исключением. Она содержала частный суицид-салон – разумеется, ради высокого искусства, а не низменной тяги к обогащению – и считала, что все свободные художники должны поддерживать друг друга. Именно из-за ее изменчивых требований к собственной внешности Касиану удалось поставить практику на ноги; но стареющие телеса баронессы имели свой предел морфичности – пальпируя соски Элеоноры фон Штольц и прикидывая, выдержат ли молочные железы еще одну инъекцию карминного пигмента (этот цвет снова входил в моду), Касиан держался подчеркнуто холодно и искал повод поскорее отделаться от баронессы.

Удобную возможность предоставил ему сам инженер Моро, дав сигнал к началу дефиле.

В паноптикуме не было подиума, и инженер Моро решил выпустить своих кадавров прямо в зал операционного театра. Открывали парад-алле парочка карликов ростом не более полуметра – один, длинноносый, в кайзерском шлеме и мундирчике с эполетами, а другой с велосипедными усами и в наполеоновской треуголке – браво промаршировали сквозь толпу гостей и скрылись в лабиринте ширм.

Появление прочих уродов было обставлено более драматично. Один из официантов сдернул с лица марлевую маску и оказался миловидной девушкой с окладистой шкиперской бородкой. Бутафорский мешок для трупов, валявшийся на одном из столов для вскрытия, вдруг закопошился, вспучился, вжикнул молнией – и наружу выдралось безволосое, покрытое отвратительной слизью остроухое существо с длинными пальцами и острыми клыками. Колени носферату выгибались в обратную сторону, а от локтей до ребер тянулись кожистые складки; злобно шипя, он проковылял к ближайшей ширме, проткнул ее ороговевшими ногтями и разорвал, впуская в зал завязанного узлом человека-эластика, чьи руки были скручены за спиной на манер рукавов смирительной рубашки. Следом за ним в зале появился горбун-анацефал с вдавленным внутрь черепом, баюкающий на руках сиамских близнецов – сросшиеся от плеча до бедра золотоволосые девочки в розовом платьице были похожи на бракованную куклу Барби. Жеманный гермафродит, завернувшийся в простыню на манер тоги, катил перед собой тачку с безруким и безногим обрубком. У того не было ушей, зато ноздрей было целых три; он обкладывал гостей изощреннейшими ругательствами, которые из-под заячьей губы звучали как звериное рычание. Трехметровый гигант с ногами тонкими, как спички, переступил через разорванную ширму и раскланялся перед публикой, переломившись, как складной метр… Последним номером программы был самый толстый человек на свете, чья безобразно огромная туша плавала в чане с физраствором, катимом тремя ассистентами Моро.

Сам хозяин паноптикума, доктор тератологии, почетный вивисектор и генетический инженер Моро – массивный, широкоплечий, с мощным загривком, поросшим жесткой рыжей щетиной – сам чем-то смахивал на Минотавра, своего первого и самого знаменитого урода, человекобыка, принесшего инженеру славу и состояние. Когда Моро вышел на поклон, публика встретила его овацией.

– Если ты хочешь, чтобы твоей работе аплодировали, снимки твоих пациентов помещали на обложку «Вога», а богатые и знаменитые клиенты выстраивались бы в очередь, чтобы попасть к тебе на стол – ты должен сам быть богатым и знаменитым хирургом, – сказал маэсе Ривера, раскуривая черную марокканскую сигарилью. – А для этого надо иметь богатых и знаменитых клиентов. Это замкнутый круг, компадре. Сюда очень трудно попасть.

Маэсе Ривера знал, о чем говорил. Он начинал простым курьером на варез-сцене в разрушенной Газаватом Бискайе. Уже тогда вольные информщики были изгоями в обществе; обряд инициации над Риверой совершил спившийся медтех в кустарной мастерской на чердаке разбомбленного дома. При вводе нейрошунта медтех повредил Хуану Ривере оба зрительных нерва, оставив того слепым калекой на всю жизнь. Но когда перед тобой открываются безбрежные просторы Сети, зрение уже не играет роли. Запретные знания и навыки приобретались Риверой в секте Иллюминатов Митника. Он был единственным, кто ускользнул от инквизиции, когда секту арестовали и всех ее членов подвергли лоботомии. Позже он вступил в Мадридскую информационную ложу, где очень быстро, взломав базы данных Сарацин-Петролеума, приобрел статус хакер-легата и мастера стеганографии. К Касиану маэсе Ривера пришел в свой двадцать третий день рождения – возраст для информщика предпенсионный, у Риверы сказывалась усталость синапсов, да и реакция была уже не та, а инквизиторы дышали в затылок – и маэсе решил покончить с прошлым, превратившись в добропорядочного гражданина. У Касиана ушло два месяца на извлечение всех имплантов и шунтов из головы маэсе Риверы и выращивание новых зрительных нервов; еще месяц Ривера заново учился видеть. Гонорар за операцию дал Касиану возможность оснастить клинику вполне современным оборудованием и нанять Ингу. В качестве бонуса за конфиденциальность маэсе Ривера решил поделиться с Касианом своим взглядом на природу классовых барьеров.

– Тебе нужен стартовый капитал, компадре. Я не о деньгах говорю – всех твоих сбережений не хватит на одну минуту адорации на каком-нибудь зачуханном автокефальном канале. Нет, тебе нужна слава. Популярность. Репутация. А самый простой способ их получить – паразитировать на ком-то известном. Проще говоря, компадре, тебе нужен знаменитый клиент. Такой, чтобы его славы хватило на вас обоих. Проблема в том, что такого клиента не встретишь на улице…

Инженер Моро вел ее под руку – невзрачную, тусклую девушку в сереньком платье, щупленькую, чуть прихрамывающую при ходьбе. В ней не было ничего уродливого; никаких гротескных, гипертрофированных черт или аномалий; но, тем не менее, она была самым некрасивым существом во всем паноптикуме.

Ее некрасивость слагалась из множества мелких, почти незаметных изъянов; так из песчинок вырастает гора. Подбородок чуть-чуть меньше, чем нужно; легкая асимметрия переносицы; слегка косящие глаза, настороженно глядящие из-под челки жестких, криво подстриженных волос мышиного цвета… Сутулая осанка, перекошенные плечи, слишком маленькие – будто не от этого тела – груди, непропорционально узкие бедра, худые коленки с чрезмерно глубокими ямочками, маленькие кукольные ступни, неуклюжая походка испуганного жеребенка… Увидев ее, гости не ахали, не ухмылялись и не кривились от отвращения. Увидев ее, они вздрагивали и отводили взгляд – чтобы спустя мгновение снова посмотреть на нее, украдкой, стыдливо, исподтишка. И снова. И еще разок… Уродство девушки очаровывало.

– Через месяц, – возбужденно дохнула Касиану в ухо баронесса фон Штольц, вцепившись в его руку, – самое большее – через два. Она вскроет себе вены, и будь я проклята, если она сделает это не в моем салоне! Для этого случая я выбью прямую трансляцию у кардинала кабельного телевидения… Пойдем, – она потащила Касиана за собой. – Нам надо познакомиться.

Нависая своей огромной мускулистой тушей над девушкой, инженер Моро давал интервью нахальному квестарю из епархии светской хроники, которого сопровождали двое служек – один тащил камеру, а другой – софиты.

– Сегодня красота стала слишком ходовым товаром, чтобы оставаться искусством, – рокочущим басом объявлял Моро. – Оглянитесь вокруг: с тех пор, как мои коллеги по цеху научились корректировать внешность еще на стадии оплодотворенной яйцеклетки, наш мир оказался перенасыщен симметрией… Разумеется, каждая мать хочет видеть своего ребенка красивым; но самое понятие «красота» всегда ограничено, тогда как уродство границ и пределов не знает. Только создавая уродство, можно достигнуть истинной свободы творчества – и подарить миру настоящий шедевр. – Инженер обнял девушку за плечи и слегка подтолкнул вперед. – Знакомьтесь: это Тави.

Квестарь замялся, и баронесса фон Штольц оттеснила его в сторону.

– Каково быть уродкой? – выпалила она.

– Вам виднее, – тихо и явно заученно ответила Тави. – Кто из нас больший урод, я, искалеченная еще до своего рождения, или вы, пришедшие полюбоваться на меня?

– Бедная девочка, – сказала баронесса наигранно-жалостливым тоном. – Как тебе должно быть тяжело…

– Ну уж нет! – гулко захохотал инженер Моро и подхватил баронессу под локоть, заставив ее отлепиться от Касиана. – Не выйдет, ваша милость. Тави слишком мне дорога, чтобы я продал ее в ваш салон. Так что даже и не мечтайте… – Продолжая говорить, он увлек баронессу за собой, уводя ее от драгоценного экспоната; квестарь со служками рванули следом.

Касиан остался с Тави наедине.

Он огляделся по сторонам: гости паноптикума старательно не замечали ни его, ни девушки, рассеяно бродя по лабиринту паноптикума и обсуждая увиденных уродов. Он сделал шаг вперед. Тави отпрянула. Касиан поднял руку в успокаивающем жесте.

– Меня зовут Касиан, – сказал он.

Тави неуверенно передернула плечами.

– Я Тави, – сказала она.

– Я знаю, – сказал Касиан.

Он чуть наклонил голову и заглянул Тави в глаза.

– Скажи, – вкрадчиво спросил он, – тебе никогда не хотелось стать красивой?

2

«Эшер-хаус» занимал восемь городских кварталов. Согласно первоначальному архитектурному проекту, навеянному идеями Паоло Солери, он должен был стать самодостаточным аркологическим кондоминиумом, включающим в себя жилые апартаменты, офисы, супермаркет, поликлинику, два ресторана, отель, казино, турецкие бани, телечасовни, оранжереи, конференц-залы, прачечные, паркинги, мусоросжигатели и даже собственную станцию метрополитена. На бумаге, «Эшер-хаус» был абсолютно изолированным микрогородом, отделившимся от внешнего мира высокой куртиной из армированного бетона и покоящимся на восьми сейсмоустойчивых бастионах под надежной защитой зенитных равелинов. В фантазиях архитекторов, неприступная цитадель «Эшер-хауса» со всеми ее барбаканами, теналями, редюитами и огромной, как палуба авианосца, эспланадой, нависала над городом мрачным монолитом, подпирая небо кроншпицами вертолетных площадок.

Но в реальности дело обстояло иначе. «Эшер-хаус» так и не достроили до конца: теракты Воинов Радуги, саботаж со стороны профсоюзных синдиков, вето консулата на размещение ядерного реактора в центре города, кризис макроэкономики после Газавата и нашествия Аттилы, Великий Нефтяной Голод и эпидемия Синей Смерти – все это убило грандиозный проект, и вавилонский зиккурат «Эшер-хауса» наполовину состоял из пустых каркасов мертвых этажей с торчащими наружу обрубками несущих ферм.

Другая его половина использовалась в качестве отеля, где роскошь обставленных в стиле необарокко апартаментов с трудом сочеталась с неработающими эскалаторами и ржавой водой из золотых кранов. Единственное, что удерживало «Эшер-хаус» от полного запустения – традиция, согласно которой он был местом проведения светских мероприятий: балов, приемов, инаугураций дофинов и аукционов предметов искусства. Во время этих нечастых, но помпезных событий фасад «Эшер-хауса» озарялся сиянием прожекторов, а на кронверке, устланном алым паласом, теснились лакированные туши лимузинов…

В один из таких вечеров Касиан подъехал к «Эшер-хаусу» со стороны заброшенных стройплощадок, с трудом загнав неповоротливый, как катафалк, «Хаммер» во внутренний дворик у одного из служебных выходов.

Тощая крыса настороженно принюхалась, помахивая голым хвостиком, и юркнула в петляющий коридорчик лабиринта.

– Лабораторная крыса, – изрек патер Сальватор, – в чем-то равноправна с исследователем; она сама рисует свой лабиринт, ибо свободна в выборе пути к кусочку сыра. Надо только помнить, что свобода крысы не простирается дальше стенок лабиринта.

Стенд-лабиринт занимал большую часть крипты бихевиористики; почти все остальное пространство было забито клетками с подопытными животными. Тронув рычажок на подлокотнике инвалидного кресла, патер Сальватор резво прокатился между клетками, ударяя по ним ротанговой тростью, и перебудил таким образом всех до единой несчастных тварей.

– Я рад, – рявкнул патер, перекрывая гомон разбуженных зверей, – что ты обратился за помощью в свою альма-матер. И еще больше я рад, что ты плюнул на химеру независимости.

Обезьянка-капуцин – черно-белая шерстка топорщится на тонком, как проволочный каркас, тельце – пронзительно заверещала, вцепившись в решетку и раскачивая клетку.

– Только такой идиот, как этот компрачикос Моро, – проревел Сальватор, на миг превратившись в живое воплощение антагонизма между секулярной и академической наукой, – может расходовать свой талант для потехи праздной толпы!!!

Мраморный дог заметался по клетке, роняя капли слюны из вживленной в морду фистулы.

– Он обогнал нас в таинстве пермутации генома на десять лет, – скрежетнул зубами Сальватор, огладив ладонью свой обритый наголо череп; толстые гусеницы его бровей сползлись к переносице. – Его кунсткамера снится всем инокам с кафедры генетики, от министранта до декана. Поговаривают, что приор был готов прибегнуть к симонии, чтобы сманить любого из ассистентов Моро. Беда в том, что Моро богаче университета…

Объехав вокруг стенда-лабиринта, патер Сальватор притормозил и, открыв одну из клеток, вытащил наружу белого кролика. Подняв его за уши и заглянув в его розовые глаза, Сальватор сказал в пространство, будто Касиана в крипте не было:

– Достань мне любого из уродцев Моро. Живого, мертвого – значения не имеет. Достань хотя бы на время. И тогда можешь считать все свои проблемы решенными…

К заднему дворику юго-восточного бастиона «Эшер-хауса» прилегала заброшенная стройплощадка: сильно пересеченное пространство, огороженное металлической сеткой с угрожающими табличками «Высокое напряжение» и «Вооруженная охрана», изъеденными ржавчиной до полной нечитаемости. Земля внутри была изрыта траншеями, окружавшими заполненный грязной водой котлован, из которого, будто менгиры, торчали опорные сваи. В траншеях гнили обмотанные стекловатой трубы теплоцентрали. Тропки вокруг котлована были захламлены штабелями плит и пустующими вагончиками для жилья.

Широкий и приземистый «Хаммер» с трудом пробирался сквозь эту полосу препятствий, то и дело притормаживая и сдавая назад. Касиан купил этого шестиколесного монстра, помнящего еще бои Реконкисты, всего неделю назад и до сих пор не очень освоился с управлением. У броневика, чем-то неуловимо смахивающего на катафалк, были лысые покрышки и побитая, но крепкая броня, а еще – мощный восьмицилиндровый дизель и два ряда галогенных фар, закрепленных на пулеметной станине. На эту покупку Касиан истратил последние деньги, вырученные от продажи клиники.

Дворик, куда Касиан задом (иначе было не развернуться) загнал «Хаммер», был совсем крошечный. Даже и не дворик, а просто закуток, образованный тремя стенами и обращенный к стройплощадке. Одна из стен была затянута зеленой нейлоновой сеткой, из-под которой выпирали ребра строительных лесов. Другая, кирпичная, стена была покрыта копотью и маслянистой пленкой осевшей влаги. Окна в стене были заколочены фанерой и замазаны краской; щелястые ящики кондиционеров бельмами висели в углах окон. К стене прилепился ржавый скелет пожарной лестницы.

Третья стена принадлежала хозблоку бастиона и была вся размалевана аляповатыми люминесцентными граффити. В этой стене была дверь: прямоугольник сизого металла с табличкой «Вход воспрещен». К двери вел небольшой пандус, весь в черных пятнах машинного масла. Рядом с рампой стояли мусорные баки.

Когда «Хаммер» задним бампером задел один из этих баков, Касиан заглушил мотор, поставил броневик на ручной тормоз, поправил зеркало заднего вида, чтобы лучше видеть дверь, и поглядел на часы. Ждать оставалось сорок минут…

Касиана пригласили в кампус в конце ноября. Дул холодный порывистый ветер, срывая с деревьев последнюю листву, и в университетском парке почти не было иноков. Цензус, невысокий, мускулистый парень с короткой стрижкой, встретил Касиана на гравиевой дорожке, окруженной двухэтажными дортуарами. На зажиме для галстука у цензуса был маленький пацифик в венке из дубовых листьев. Капитул Ордена рыцарей Латинского квартала рассмотрел ваше предложение, сказал цензус. С точки зрения декана капитула, риск планируемой операции неоправдан. Тем не менее, приор университета крайне заинтересован в потенциальном результате. Касиан переступил с ноги на ногу. От лица приора университета и декана капитула, сказал цензус, я уполномочен уведомить вас, что университет не берет на себя материальное обеспечение планируемой вами операции. В случае провала операции университет будет отрицать любую свою причастность к вашим действиям. Однако, если операция пройдет благополучно, каноники Ордена готовы рассмотреть вопрос приобретения вашего трофея. Я надеюсь, добавил цензус, вы понимаете, что эта договоренность останется устной и не будет иметь никакой юридической силы. Касиан кивнул. Вы также должны понимать, сказал цензус, глядя Касиану прямо в глаза, что любая ваша попытка скомпрометировать университет повлечет за собой вашу немедленную ликвидацию силами Ордена квартальеров. Касиан еще раз кивнул. Мы желаем вам удачи, сказал цензус, заложив руки за спину, и будем внимательно следить за вашим прогрессом.

На обложке рекламного буклета была литография Мориса Эшера: огромная скала, увенчанная крепостью, парит над темной водой, и крошечный человек верхом на черепахе подплывает к летящей цитадели, пораженно воздев руки. В полутьме, царившей в салоне «Хаммера», черно-белый рисунок казался особенно контрастным. Глянцевое покрытие обложки холодило пальцы. Голографический герб «Эшер-хауса», уловив тепло человеческих рук, начал мерцать и переливаться.

Касиан открыл буклет, и ему на колени выпала сложенная вчетверо газетная вырезка. Касиан знал ее наизусть; тем не менее, он подобрал ее, развернул и аккуратно разгладил на колене. Вырезка рассказывала об аукционе кадавров инженера Моро. Аукцион должен был состояться сегодня, через четыре часа, в открытом бельведере на крыше юго-восточного бастиона.

Внутри буклета были фотографии интерьеров «Эшер-хауса», сделанные широкоугольным объективом с очень странных точек – с люстры, из кадки для пальмы, со дна фонтана, с макушки звонка на стойке портье или с подноса официанта… Рядом с фотографиями в буклете были гравюры великого голландца. На них коридоры отеля закручивались в бутылки Клейна, выворачиваясь наизнанку и поглощая самое себя, лестницы вели в никуда, колонны подпирали пустоту, а паркет оживал тысячами маленьких юрких ящериц… От долгого перелистывания буклета у Касиана начала болеть голова.

Он закрыл глянцевую книжицу и снова перечитал вырезку. По мнению трувера бульварной газетенки, из которой Касиан и узнал об аукционе, главными покупателями творений инженера Моро должны были стать нефтяные эмиры и сетевые маркграфы, в последнее время все чаще вкладывающие средства в произведения искусства, а так же немногочисленные частные коллекционеры. Немногочисленные, с ехидцей подчеркивал трувер, в первую очередь потому, что ожидаемая стартовая цена отдельных лотов достигала миллиона евро. Чего трувер не знал и знать не мог, так это того, что на аукционе будут присутствовать и несколько незваных гостей, пришедших отнюдь не покупать…

Головная боль у Касиана стала сильнее. Он свернул вырезку, засунул ее в буклет и убрал буклет в бардачок, вытащив оттуда аптечку, а из аптечки – шприц. Пора было будить Ингу.

Отказ квартальеров от прямого содействия в операции был предсказуем, так что Касиан начал копать в этом направлении еще до встречи с цензусом. Для этого ему пришлось спуститься на одну ступеньку социальной лестницы, возвратившись назад, к зыбкой и тревожной жизни хирурга-нелегала – в ту самую заброшенную станцию метро, откуда он так стремился вырваться и откуда рукой было подать до черного рынка наемных мускулов.

Саму станцию метро взорвали во время подавления мятежа патаренов Ювентуса, а из прежней клиентуры Касиана в живых остались немногие: кто-то погиб в жестоких корпоративных конфликтах, кого-то доконали злые улицы, а кто-то распродал свое тело на запчасти другим, менее амбициозным хирургам. Те же, кто умудрился сохранить в относительной целостности свое тело и разум, отличались параноидальной осторожностью и на контакт шли с крайней опаской. Налаживать оборванные ниточки деловых связей с ними было все равно что ощупью, вслепую, оперировать пациента с неразорвавшейся зажигательной пулей в животе.

Сложности добавляло еще и то, что «Эшер-хаусом» владели несколько корпораций, для которых содержание недостроенного отеля было вопросом скорее престижа, чем прибыли. Базовый пакет акций принадлежал Хайятту, но системы жизнеобеспечения находились в ведении Дюпона, подряд на строительство северо-восточного бастиона был у Хилтона, а вертолетные площадки на крыше обслуживались Конкордом. В итоге, гарнизон «Эшер-хауса» был укомплектован не гезитами какой-либо одной корпорации, а наемными ландскнехтами. А с ними ссориться не желал никто.

Результатом интуитивно-беспорядочной деятельности Касиана стал телефонный звонок на одноразовый мобильный телефон, присланный Касиану по почте. Мы в курсе ваших проблем, сказал голос в трубке. Мы готовы взять на себя их решение. Если вам знакомо имя Нито но-Масамори, вы можете полностью нам доверять. По нашим данным, вы не располагаете достаточной суммой для оплаты наших услуг, однако, благодаря рекомендации Нито-сана, мы готовы снизить цену. Вы же, в свою очередь, должны будете предоставить нам объект для подмены…

От укола Инга вздрогнула и задышала мелко и часто. Ее длинные, пышные ресницы – предмет особой гордости Касиана – затрепетали, повторяя судорожные движения глаз. Касиан убрал шприц, закрыл аптечку и отстегнул ремень безопасности, удерживавший Ингу в кресле.

– Просыпайся, – сказал Касиан.

Инга открыла глаза. Тонкими изящными пальчиками она помассировала виски, потом огляделась по сторонам и нахмурилась.

– Ты… – с легкой хрипотцой сказала Инга, – зачем меня сюда привез? Да и куда, собственно, ты меня привез?

Касиан повернул зеркало заднего вида так, чтобы Инга смогла в него заглянуть.

– Видишь эту дверь? – спросил он.

– Ну, – осторожно ответила Инга.

– Через три минуты, – сказал Касиан, бросив взгляд на светящийся циферблат наручных часов, – оттуда выйдет человек. Ты пойдешь с ним и будешь делать все, о чем он тебя попросит.

Бровь Инги удивленно поползла вверх.

– А почему я… буду делать все, о чем он меня попросит?

– Потому что ты не можешь мне отказать, – сказал Касиан.

– Не могу? – хмыкнула Инга.

– После всего, что я из тебя сделал… Ты не можешь предать меня именно сейчас.

Инга дернулась, как от пощечины.

– Да, – сказала она, посмотрев на Касиана без тени обиды, но с каким-то тоскливым равнодушием. – Не могу.

Она отвернулась и добавила с горечью:

– Когда-то я считала тебя своим Пигмалионом. А ты оказался обычным пигмеем, мечтающим взобраться на плечи гигантов…

В боковое стекло «Хаммера» постучали. Не говоря ни слова, Инга распахнула дверцу и шагнула в промозглую сырость. В салон ворвался холод декабрьского вечера. Касиан перегнулся через сиденье, захлопнул дверцу, развернул зеркальце обратно и увидел, как Инга и размытый силуэт ее спутника сгинули в бездонной темноте дверного проема.

Он должен был сидеть в машине и ждать; так было оговорено. Синоби обещали привести Тави через пятнадцать минут после предоставления замены. Синоби всегда держали свое слово. За это их боялись даже больше, чем федайинов Халифата: за верность слову. Механическую, неумолимую, роковую исполняемость обещанного. Касиан должен был просто сидеть в машине и ждать…

Он не стал хлопать дверцей. Холодный воздух пощипывал кожу. К вечеру собирался дождь, пахло сыростью и гнилью, и все в дворике уже было влажным: под ногами чмокали наслоения грязи, лужи затянуло белесой мутью, а над канализационной решеткой вились столбики вонючего серого пара. Касиан передернул плечами, поеживаясь, и с хрустом размял шею, наклонив голову влево-вправо, а потом до предела закинув назад. Небо над двором-колодцем было рассечено клювом строительного крана; там, в вышине, задумчиво помигивали габаритные маяки кроншпицев, и выглядывала в прорехи облаков бледная, зеленоватая луна.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю