Текст книги "Главред: назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

Соавторы: Сергей Савинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 18.

Когда я был маленьким, смолящий папиросу мужчина не был чем-то из ряда вон выходящим. Курили и женщины, хотя это точно осуждалось, особенно старшим поколением – дедушками и бабушками. К счастью, наши с Тайкой родители стойко держались и к табачному дыму были равнодушными. Зато в гостях у друзей я нередко видел переполненные окурками пепельницы. Удивительное дело – от нас, детей, старались скрыть эту пагубную привычку, но следы «преступления» не заметали. Наверное, во многом по этой причине многие мои сверстники закурили сами.

– Жека, скажи мне, как у вас в редакции с алкоголем? – от раздумий меня оторвал тихий голос Гриши.

Вокруг него вились клубы табачного дыма, и вид у мастера из-за этого был немного мистически-таинственный. Рядом пыхал своей крепкой «Примой» Толик, внимательно изучая меня немигающим взглядом.

– С алкоголем у нас как везде, – осторожно ответил я на вопрос Гриши, вовремя вспомнив, что в стране второй год шла жесткая антиалкогольная кампания. Интересно, к чему он ведет разговор?

– Тоже трезвенники и язвенники? – ухмыльнулся Толик, но Гриша его осадил одним только взглядом, и тот замолчал.

– Лично я не любитель выпить, – мой голос прозвучал уверенно, и я еще раз мысленно порадовался, что доставшееся мне тело со мной в этом плане солидарно. – И пьянство на рабочем месте у себя в редакции не приветствую.

– И правильно, – философски изрек мастер, который в отличие от Толика умел не подавать виду, если ему что-то не нравилось.

А я догадался, к чему все клонилось – мужики прощупывали почву, можно ли при мне плеснуть горячительного. Выяснив, что я как раз «из этих», то есть «трезвенников и язвенников», они быстро свернули тему. Точнее, Гриша явно хотел это сделать, а вот его напарник все же не выдержал.

– Вот скажи мне, главный редактор, – он упер руки в боки. – Почему у нас тут все запрещают, а в Чернобыле, говорят, это самый ходовой товар?

– Водка же от радиации вроде защищает, – осторожно заметил Гриша. – У нас-то тут ее нет.

– Да не скажи! – кипятился Толик, повернувшись уже к нему. – У меня зять в ликвидаторах, он рассказывал, что лишние рентгены даже до шведов с немцами дошли. Неужели, думаешь, мимо Андроповска с Калинином пролетело?

Мимо в этот момент проходил колоритный усатый мужик в кепке, похожий на типичного рабочего с советских производственных плакатов. Услышав спор, он завернул к нам и, стрельнув папиросу, вклинился в беседу. Мне оставалось лишь закурить еще одну, благодушно протянутую щедрым Гришей, и внимать, что думали о радиации простые советские люди восьмидесятых.

– Я вот слышал, что после Чернобыля у всех теперь рак будет, – хриплым басом говорил Степа, как звали колоритного усача. – В европейской части Союза так точно.

– По мужской части, говорят, могут быть проблемы, – добавил Толик. – Дочь боится, что они второго не смогут родить. Зять-то оттуда вернулся недавно, вроде здоровый, но черт его знает… Времени-то мало прошло.

Он все еще продолжал сокрушаться, а я выделил из всего этого разговора главное: пока наш парторг Громыхина ищет чернобыльцев, я уже это сделал. Главное, чтобы зять Толика жил здесь, в Андроповске, а не, скажем, в Москве.

– Он у тебя местный? – как бы промежду делом уточнил я.

– Местный, андроповский, – подтвердил Толик. – А что?

– Поговорить с ним хотелось бы, – честно ответил я. – А то у нас в городе герой-ликвидатор живет, а в газете про него не написано.

– Так ты позвони ему и спроси, – мой временный коллега по профессии прессовщика воспринял идею с жаром. – Есть ручка с бумажкой? Номер тебе напишу…

Я протянул Толику блокнот с заточенным карандашом, как тоже теперь стал носить по примеру старой гвардии, и он нацарапал мне нужные цифры с именем – Павлик Садыков. Теперь нужно будет согласовать кандидатуру с Краюхиным, чтобы вдруг нечаянно не подставить парня, и статья, посчитай, у меня в кармане. Поблагодарив Толика, я пожал ему руку, и с этой минуты он уже не смотрел на меня с плохо скрываемым подозрением. А я решил, раз уж явился сюда из будущего, привести парня на обследование и проследить, чтобы тот начал лечиться. Ведь если можно помочь хотя бы одному человеку, не стоит этой возможностью пренебрегать.

Посмотрев на часы, Гриша Чорба сказал нам, что пора возвращаться к рабочему месту. А то скоро, мол, уже и обед. Услышав это, я ощутил, как потянуло под ложечкой. Все-таки физический труд предполагает усиленное питание, а я с непривычки, да еще со своим интеллигентски запущенным телосложением, хорошенько проголодался. Тем более что, оказывается, мы уже три часа отработали. И оставшееся время я провел в предвкушении заводского меню, которое наверняка отличалось от нашего редакционного.

Накидав еще целую кипу кровельных листов и отправив их на подскочившей «Ящерице», мы выключили печку и отправились в сторону столовой. Там уже толпились другие страждущие – из нашего цеха и из соседних. Был там и усатый Степан, и рабкор Нонна, которая тут же пристроилась к нам.

– Евгений Семенович, а статья когда выйдет? – спросила она, когда мы набрали подносов и встали в очередь на раздачу.

– На следующей неделе в среду, – ответил я.

– А вы мои фото подпишете – Нонна Мордатова?

– Разумеется. Все, как положено.

Девушка продолжала наседать с вопросами, а потом вдруг с места в карьер принялась навязываться в следующий номер – с текстами о производстве. Я уже сталкивался в своей прошлой жизни с журналистами-любителями, так что плавно развернул ее неуемный энтузиазм в нужную сторону. Предложил задание подготовить фоторепортаж, объяснив подробно, что именно требуется. А требовались мне, как нетрудно догадаться, снимки для фотобанка – станки, рабочие руки, инструменты, цеха и тому подобное. Если человек сам просится помочь, почему бы не воспользоваться его благородством?

Уже порядком устав от Нонны, я подошел к окошку раздачи и протянул поднос. Меню было написано при входе в столовую, и я уже предвкушал «суп-харчо грузинский», «пюре картофельное с гуляшом по-венгерски» и компот из сухофруктов. Но меня ждало жестокое разочарование.

– Талончик! – потребовала грузная женщина в сером халате и белой косынке, протянув крепкую руку с узловатыми пальцами. В другой руке она держала длинную поварешку, уже занесенную над огромной дымящейся кастрюлей с супом.

– А наличными можно? – спросил я с надеждой.

– Нет талончика, что ли? – недовольно спросила женщина. – Потерял?

– Да, Жека, история, – протянул Гриша. – Я думал, тебе их выдали.

Может, и выдали бы, подумал я, вот только меня сразу понесло в цех, и даже мысли о еде в тот момент не было. А так бы заглянул к начальнику цеха или в отдел кадров, и там что-нибудь обязательно придумали бы.

– Ребята, мы что, не поможем товарищу главреду? – возмутилась тем временем Нонна. – Евгений Семенович, я харчо не люблю, мне пюре хватит. Так что свой вам отдам.

– А я бы, наоборот, пюрехой поделился, – подхватил Гриша. – Не дрейфь, Жека, выручим!

– Ну, а с меня компот, – важно сообщил Толик.

В итоге все трое получили свои порции, после чего дружно поставили мне на поднос тарелку с харчо, пюре с ароматным мясом в подливке и стаканом темно-коричневой жидкости с плавающими дольками яблока.

– Спасибо вам, ребята, – я от всей души поблагодарил работяг, и на меня смущенно замахали руками.

За стол мы сели все вчетвером и принялись уплетать обед, вкуснее которого я не ел ничего, наверное, с прошлой жизни. Суп-харчо приятно щекотал язык перчиком, а от мясной подливки благоухало так, что я даже погонял ее от щеки к щеке, максимально продлевая удовольствие. Потом к нам вдруг подошла та самая женщина с раздачи и, уже улыбаясь, сказала, что мы все дружно забыли хлеб. И положила каждому по стандартному кусочку, заодно подсунув Толику стакан с компотом – свой-то он отдал мне.

– Спасибо, тетя Глаша! – прохрипел он, и мы тоже добавили от себя теплых слов.

Женщина ушла довольная, а мы продолжили трапезу. Я заодно внимательно рассматривал убранство столовой – планировка у нее была другая, не как в редакции. Во-первых, пространство оказалось шире, потому что народу нужно было кормить не в пример больше, нежели в газете. Во-вторых, тут действительно не было никакой кассы, и раздача шла сразу с кухни. Столы были покрыты ободранной клетчатой клеенкой, которую, однако, умудрялись сохранять в чистоте. Стулья – те самые, которые мне запомнились еще с детства. С тонкими металлическими ножками, оканчивающимися пластиковыми набалдашниками, и крашенными серовато-голубой краской спинками. Сиденья же при этом были обтянуты дерматином, причем изготовленным явно тут, на заводе.

Стены сверкали намытым кафелем примерно до середины, выше их просто покрыли побелкой. Под потолком висели длинные ртутные лампы дневного света, о которых в двадцать первом веке уже успели крепко позабыть. Хотя в моем старом доме такие висели вплоть до две тысячи десятого, когда сделали капремонт. Но самым интересным, что я здесь увидел, оказались плакаты. Вот оно – искусство, как сказали бы в моей прошлой жизни, соц-арта!

«Похоронил без гробика я в кипятке микробика», – гласил один из них, на котором две женщины в красных косынках и усатый мужик в шапочке внимательно изучали содержимое котелков.

«Чистой кухней и чистой столовой сделаем пищу вкусной и здоровой», – говорил другой.

Третий выбивался из общего ряда, но в контексте антиалкогольной кампании был вполне себе уместен:

«Пьянству – бой!»

На нем суровый работяга, нарисованный кроваво-красным, замахивался огромным молотом на бутылку водки. Емкость имела четыре лапки, свиные ушки и пятачок в виде пробки. Почему-то мне стало ее жаль, хотя с призывом плаката я был солидарен.

И, наконец, еще один явно не «столовочный» лозунг предупреждал:

«Ходить на работу больным – не подвиг, а преступление!»

Коллеги-рабочие застучали алюминиевыми ложками по пустым тарелкам, и я, поняв, что увлекся, быстро доел пюре, зажевав его ноздреватым хлебом, а потом одним глотком осушил стакан с компотом.

– Чорба! – послышался голос из дверей на выход. – Гриша Чорба!

Мастер поднял руку и зычно крикнул: «Я здесь!»

К нам подбежал мужчина с огромной залысиной и в клетчатом пиджаке, улыбнулся мне и протянул ладонь для рукопожатия.

– Староконь, – представился он. – Виктор Демидыч. Начальник кровельного цеха. А вы?..

– Евгений Семенович Кашеваров, – ответил я. – Главный редактор «Андроповских известий».

– Очень приятно, – Староконь так затряс мою руку, что я всерьез испугался, не оторвал бы. – Надеюсь, вам все у нас понравилось? Вы всем довольны? Есть о чем написать в статье?

– У вас прекрасный коллектив, – подтвердил я, и Толик заметно расслабился. Видимо, думал, что я расскажу о попытке выпить.

Я, разумеется, осуждал этих работяг, но вряд ли их тяга к спиртному тут для кого-то секрет. И не просто так здесь висит тот самый плакат с бутылкой-хрюшкой. Нет, здесь системная беда, и бороться с ней нужно не запретами, а переключением внимания на что-то более полезное. Например, на концерты и спортивные состязания. Пожалуй, надо подумать, как с этим можно помочь.

– Прекрасно! – тем временем обрадовался начальник цеха. – Я думаю, мы вас тогда уже можем отпустить, а Гриша с Толиком мне сейчас понадобятся – разобрать подсобку.

– Могу помочь, – с готовностью предложил я.

– Ну что вы! – замахал руками Староконь. – Мужики сами справятся! Право, не стоит!

Он так старательно пытался меня отправить восвояси, что мне это не понравилось. Из столовой мы вышли все вместе, я сделал вид, что иду переодеваться, и со всеми попрощался, но сам аккуратно принялся наблюдать из дверного проема. Едва Староконь, показав работягам подсобку, ушел наверх в свой кабинет, я вернулся и весело сказал ребятам, что все же решил им помочь.

Даже интересно, что там пытался скрыть от меня начальник цеха.

Глава 19.

Подсобка, куда Староконь отправил прессовщиков, располагалась неподалеку от нашего рабочего места. Это было помещение квадратов на тридцать площадью или чуть больше, заставленное у дальней стены туго набитыми мешками. Именно их, как пояснил Гриша, начальник приказал перетащить к ждущему у боковых ворот в цех грузовику.

– А это что такое? – я указал на странный ярко-оранжевый песок, а еще лучше сказать пыль, которая покрывала весь пол толстым слоем.

– Черт его знает, – пожал плечами Толик. – Краситель, что ли…

– Передумал? – с подозрением посмотрел на меня Гриша, обратив внимание на мое замешательство.

– Ни разу, – успокоил его я. – Понесли?

Он кивнул, и мы втроем осторожно ступили на ярко-рыжую пыль. От каждого, даже максимально аккуратного шага, поднимались темные облачка, а ощущение было, словно мы шли по муке. Протопав до середины, я понял, что меня смущает, и обернулся. А потом от изумления чуть не выругался.

– Что такое? – спросил Гриша, и я молча указал ему на наши следы.

Они были синими! Как будто не мы прошлись по усыпанному странной пылью полу, а кто-то нарисовал силуэты подошв краской.

– Чертовщина какая-то… – пробормотал Толик и пошел дальше.

Схватил один из мешков, закинул его себе на спину и потащил его к выходу. Мы с Гришей последовали его примеру. Мешки оказались не очень тяжелыми, но очень твердыми, как будто внутри был застывший цемент. Нести их поэтому было неудобно, однако мне не хотелось ударить в грязь лицом. Вот и приходилось делать мужественный вид и, сдерживая ранние старческие покряхтывания, тащить на себе этот непонятный груз.

На улице нас ожидала «Колхида», она же «КАЗ», детище Кутаисского автозавода в Грузии. В ее длинный одноосный прицеп нам и нужно было грузить мешки. Там стоял совсем юный парнишка с темноватым пушком на верхней губе – похоже, выпускник ПТУ. Он и принимал у нас груз, с трудом ворочая его, роняя и обливаясь потом. И это несмотря на промозглую октябрьскую погоду.

Возвращаясь за следующим мешком, я вспомнил, как папа мне еще в детстве рассказывал об этих машинах. Мол, делали их из рук вон плохо, и шофера «Колхиду» не любили. Как правило, на эти машины сажали совсем молодых, как наш тщедушный помощник, неопытных водителей. Потому что бывалые шоферюги, накрутившие не одну сотню тысяч километров, обходили продукцию Кутаисского автозавода на расстоянии пушечного выстрела. «Колхиды» мало того, что были капризны и часто ломались, так еще и сворачивались при неудачных маневрах, и задний борт прицепа «догонял» кабину. В общем, сомнительная машинка.

По дороге обратно в подсобку я встретил Нонну, которая уже приступила к выполнению моего задания. Интересно, чем она занимается в свободное от стенгазеты время? У станка-то хоть иногда стоит? Впрочем, ладно, это не мое дело. А сейчас именно она может мне помочь.

– Нонна, у тебя пленка цветная? – спросил я.

– Здесь – нет, – она похлопала по «Зениту». – А так в красном уголке лежит.

– Срочно замени! – потребовал я. – Дело очень большой важности!

– Так меня Виктор Демидович потом линчует! – Нонна вытаращила глаза. – Как негров в Америке!..

– Никто там уже их давно не линчует, – я покачал головой. – Давай, под мою ответственность. Я тебе потом из фондов редакции пленку пришлю. Даже сам привезу на завод, лично.

– У меня еще «Смена» есть, – Нонна задумчиво почесала затылок, совсем как парень. – Можно туда пленку вставить…

– Так давай так и сделаем! – я поторопил ее. – В общем, беги, вставляй цветную пленку и обратно сюда. Будешь фоткать, как мы здесь мешки таскаем.

– Тоже для газеты? – глаза девушки блеснули.

– Для газеты, – подтвердил я, и Нонна тут же помчалась со скоростью, которой позавидовал бы и мастер спорта.

Я по-прежнему не знал, что за дрянь лежит на полу в подсобке, но тот факт, что она меняет цвет от прикосновения, меня сильно тревожил. И если бы не скрытность Староконя, с которой он пытался меня спровадить, может, я бы и не стал просить Нонну все это задокументировать. Однако все это вместе создавало картину безрадостную и нелицеприятную. В стране Чернобыль рванул, а директор кровельного цеха Андроповского ЗКЗ рабочих заставляет мазаться в какой-то загадочной субстанции без защиты.

В том, что это какая-то редкостная гадость, сомнений не было – оранжево-синяя пыль оседала на коже и волосах, а в горле от нее першило так, что хотелось кашлять без остановки. Чем мы втроем с Гришей и Толиком как раз занялись. А потом прибежала Нонна с другим фотоаппаратом и начала съемку процесса. Я таскал мешки и командовал, заставляя ее выбирать нужный ракурс. Удивительно, но она забыла о своем мнимом таланте и слушалась меня беспрекословно.

Едва мы загрузили последние три мешка, и парень-водила «Колхиды» со стоном рухнул на них. Бедняга так умаялся, что явно поедет не сразу.

– Эй, друг! – позвал я его. – Товарищ! Вы знаете, что в мешках?

– А? – парень посмотрел на меня осоловелыми глазами. – А-а-а… Да это краситель. Хорошо, что мешки прочные, и все равно мне потом кузов отмывать.

– А путевой лист есть? – уточнил я.

– В кабине на пассажирском сиденье, – закивал шофер. – Вы у меня только его не забирайте, а то груз потом не примут!

Поблагодарив бедолагу и заверив, что все верну, я открыл дверцу и взял чуть смятую бумажку – тот самый путевой лист. Все официально: отгрузил, принял, маршрут следования, подписи ответственных лиц. Радует, что это уже не воровство и не «левак», но вот экономить на средствах защиты Староконь зря придумал. Надо бы его проучить. Закинув путевой лист обратно в кабину «Колхиды», я повернулся к ходившей за мной хвостиком Нонне.

– Пленку достань и давай ее мне, – сказал я. – Мы ее в газете проявим.

– Я тоже умею, – набычилась та.

– Да пойми ты! – я даже слегка на нее прикрикнул, но потом взял себя в руки. – Ты молодец, огромное тебе спасибо… Но так просто будет быстрей. Снимки, если мы их опубликуем, твои в любом случае, авторство укажем. Я обещал – значит, так и будет.

– Да и ладно, – она махнула рукой. – Мне просто самой нравится все делать.

– Вот и делай, – парировал я. – Задание мое помнишь? Им и занимайся. Плюс у тебя еще стенгазета.

– Понятно, – вздохнула она. – Вот, берите.

Пока мы разговаривали, она ловко перемотала пленку, извлекла ее из фотоаппарата и протянула мне кассету цилиндрической формы. Я бережно подхватил ее и спрятал в карман спецовки. Главное, потом не забыть переложить, когда буду переодеваться. Но сначала…

– Мужики, спасибо вам еще раз за все, – я по очереди пожал руки Грише и Толику. – А с этим красителем я обещаю разобраться. Чтобы никому не повадно было.

– Если надоест в газете, приходи к нам, – предложил мастер. – Работа найдется.

Я еще раз поблагодарил всех, в том числе Нонну, клятвенно пообещав ей, что буду ставить ее снимки в газету и даже выплачу гонорар как внештатнику. И если даже эти цветные не пойдут в дело, останутся другие – с производственным процессом и тематические для фотоархива. Девушка заметно повеселела, успокоившись, и ушла вместе с прессовщиками. А я решительно направился на второй ярус цеха. Туда, где располагался кабинет Староконя – фанерная коробка с окнами, выходящими на производственную площадку.

– Это что? – грозно спросил я, зайдя к нему в чистенькое помещение и оставляя на полу синеватые следы красителя.

– Где? – растерялся начальник.

– Вот это, – я подошел к столу и громко хлопнул в ладоши, стряхивая на документы оранжево-синюю пыль.

– К-краситель, – Староконь даже начал заикаться. – А вы зачем туда полезли, Евгений Семенович? Я же говорил, мужики сами справятся!

– Они бы и справились, – кивнул я. – Вот только ты, Виктор Демидович, какого хрена их даже без «лепестков»[1] гонишь? А кто их лечить потом будет, ежели что?

– Так я… это… – начальник цеха обильно потел, он явно не ожидал такого внимания и напора. – Они же в дефиците сейчас, их в зону гонят… в зону отчуждения в смысле. В Чернобыле!

– И что? – я стоял на своем. – Это значит, что в Андроповске людей можно без них оставлять? Здесь какие-то люди другие, да? Хуже?

– Нет, нет! Что вы! – глаза Староконя уже приближались размерами к блюдцам. – Я выясню!.. Я проработаю этот вопрос! Мы устраним!..

– Если еще раз мужиков без защиты погонишь эту дрянь грузить, – я оперся о стол сжатыми кулаками и приблизил лицо к застывшему начальнику цеха, – я тебя устраню. Понял?

– А что вы мне сделаете? – внезапно осмелел Староконь, но тут же осознал, что погорячился. Это было видно по его бледному, как простыня, трясущемуся лицу.

– Я тебя на весь Союз прославлю, – тихо, но твердо сказал я. – А пока шанс даю. Так что послушай меня, Виктор Демидович: я за тобой слежу. И если ты хоть пальцем тронешь тех, с кем я сегодня работал, прощайся с должностью и партбилетом.

– Так где же мне столько «лепестков» взять? – дрогнувшим голосом спросил начальник цеха. – Их же из Кимр везут по спецзаказу, там ограниченное количество.

– Пиши заявку, – уже чуть мягче сказал я. – Пусть присылают больше. А я, если что, в газете заметку дам – мол, советским рабочим требуются дополнительные средства защиты. Но только посмей не попытаться сам все решить! Начальник ты или мимо проходил? У меня все!

Сказав это, я развернулся и молча вышел, оставив Староконя наедине со своими страхами и в тяжких раздумьях. Все-таки редкостный болван – мало того, что защитой работяг не обеспечил, так еще и беду всей страны пытался приплести. Все «лепестки», видите ли, в Припять идут, ликвидаторам. А я вот что-то не помню, чтобы мне папа, к примеру, об этом рассказывал. Даже домой эти респираторы ШБ приносил, чтобы я играл. Вряд ли от большого дефицита. Но даже если Староконь прав, и кимрский завод тянет с поставками… Фотографии мне и в этом случае пригодятся – напишем, что производство страдает, нужно затянуть рукава и работать больше, давать стране важную продукцию в требуемом количестве. Все-таки газеты мы или кто?

Зайдя в раздевалку, я стянул грязную спецовку, которая принадлежала незнакомому мне Михалычу, и скинул ее на пол. Посмотрел сначала на руки, потом на ноги и, уже не сдерживаясь, громко выругался. От души. Матом.

Руки от ладоней до локтей были синими. Такой же расцветки оказались и ноги от щиколоток до колен… Осененный внезапной догадкой, я стянул носки и понял, что их тоже теперь можно выбросить – они все перепачкались пылью-красителем. Как и стопы, которые напоминали теперь картинки из индуистской литературы, где у божественных сущностей синяя кожа. Стоп! Неужели и?..

Стянув трусы, я опять выматерился. Под бельем наблюдалась та же картина. Ну, Староконь, погоди!

Прошлепав босыми ногами в душевую, я встал на кафельное покрытие и настроил воду. На полочке лежал хозяйственный обмылок, мочалка и кусок пемзы. То, что доктор прописал. Принадлежности были чьими-то, но меня это не смущало – просто хотелось скорее смыть с себя эту мерзость. Но не тут-то было – синий цвет словно бы стал для моей кожи естественным, и только пемза, сдирая эпидермис, хоть как-то меняла ситуацию.

Не знаю, сколько я в итоге провозился в душе, но вылез по-прежнему синеватым. Вытерся вафельным полотенцем, собрал все в кучу, оделся. Переложил ценную пленку в карман плаща и пошел со спецовкой под мышкой в сторону прачечной – благо я запомнил ее расположение по дороге сюда. Постучал, дверь открыла женщина неопределенного возраста.

– Я из газеты, – сказал ей и протянул одежду с полотенцем. – Это Михалыча из кровельного цеха. Сегодня я за него работал.

Женщина молча кивнула, приняла из моих рук свалянный ком и скрылась за дверью. А я похлопал ладонями друг от друга, сбивая остатки красителя, и выдвинулся в сторону проходной.

Схожу-ка я, пожалуй, сегодня после работы в баню. Общественную!

[1] «Лепесток» – респиратор серии ШБ. Разрабатывался при участии С. Н. Шатского и П. И. Басманова, производился в том числе на Кимрской фабрике имени Горького в Калининской области.