Текст книги "Кандидат на выбраковку"

Автор книги: Антон Борисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Воспоминание третье
Шоумэн

Взрослая ортопедия

Я уже лечился в Первой областной клинической больнице. Мне было пятнадцать. Я упросил администрацию санатория направить меня в главную больницу области, рассчитывая, что кто-нибудь из ее врачей сумеет приструнить мою хворобу. В тот раз хрупкую надежду мне подарил Сергей Вячеславович Дианов. Он был заведующим отделением детской ортопедии и согласился попробовать что-то сделать с моими руками. Спустя шесть месяцев меня вернули в санаторий. Сергей Вячеславович так и не решился приступить к моему лечению.

Я знал, что в областную больницу попасть простому человеку, если он жил в городе, было очень сложно. Об этом мне говорил дед после нескольких первых безуспешных походов в облздрав. В областную больницу в основном привозили больных из области, а из города только редкие и срочные случаи. Большинство «городских» попадали сюда «по блату». Мой случай был, конечно же, не срочным, но все же редким. Редким и в том смысле, что «благодарить» нужных людей мне было нечем.

Палата взрослого отделения, где я на этот раз очутился, ничем не отличалась от палаты в детском. Моя кровать стояла возле окна, подоконник начинался прямо за спинкой. В палате лежало пять человек. Все мои соседи оказались намного старше. Со вчерашнего вечера – момента поступления, я плавно входил в курс дела. Задавал только «жизненно важные» вопросы, а всю остальную информацию получал, просто слушая разговоры сопалатников. От них я узнал, что наша палата считается «предоперационной», то есть в ней лежат больные, которых готовят к операции. Из этих же разговоров я уже составил свое предварительное мнение о лечащем враче.

Он появился на следующий день. Вошел и еще от двери посмотрел в мою сторону. Видел я его впервые.

– Меня зовут Фарит Джафарович! Я – лечащий врач этой палаты, – представился он. – Ты вчера поступил? Можешь продиктовать название своего заболевания?

Фарит мне понравился сразу. Высокий, моложавый, с благородной проседью в темных волосах. Его широкоскулое лицо оставалось серьезным. Меня это удивило – я находился в лучшем ортопедическом отделении областной больницы, врачи которой, по определению, должны были быть самыми квалифицированными специалистами. По крайней мере, на областном уровне. Впрочем, удивление было кратковременным. Не думаю, что случаи «несовершенного остеогенеза» встречались ему часто. К тому же мой случай был редким даже среди подобных диагнозов.

После общения с врачом потекли больничные будни. Я старался свести к минимуму общение с соседями. Во всех больницах я всегда был единственным, кого не посещали, кому не приносили продуктовых передач, единственным, кто питался, жил за счет других. Кроме того, я зависел от помощи соседей. Ежеминутно помнить, что ты обуза для окружающих – очень невеселое занятие.

Именно поэтому я старался никогда ничего не просить. Если у людей возникала потребность, они сами делились и предлагали помощь. По-другому в больничной палате нельзя в принципе. За все время, проведенное в лечебных учреждениях, мне очень редко попадались типы, которые пытались жить обособленно. Обстановка, когда рядом, на очень ограниченном пространстве, живет несколько человек, заставляла даже прожженного единоличника относиться внимательнее к соседям по палате. Вести себя иначе было невозможно.

После операции в состояние беспомощности впадал каждый: человеку требовалось что-то подать, кого-то позвать… Санитарки и медсестры, которые как раз и должны помогать больному в этот период, не всегда оказывались рядом. А если две медсестры и одна санитарка оставались наедине с более чем семьюдесятью больными, как это было в ортопедии в то время? Они физически не могли находиться рядом со всеми, кому была нужна их помощь.

Через три недели Фарит Джафарович обрадовал меня сообщением, что мои документы отправлены в Саратов. В ортопедии мне делать было больше нечего. Однако бабушка все еще находилась в больнице, и, кроме того, я не мог появиться дома сразу после ее выписки. Она была не в состоянии ухаживать за мной еще в течение долгого времени. Пришлось договариваться с заведующим отделением Михаилом Михайловичем Озеровым. Спасибо ему – он вошел в мое положение и согласился, хотя и с большим трудом. Мы договорились, что еще месяц я могу полежать: «А там – посмотрим», – прибавил он, отходя от меня. Я его отлично понимал. Очередь в отделение взрослой ортопедии в то время составляла три-четыре человека на одно место.

Соседи

Был день, но в палате кроме меня все спали. Еще с санаторских времен я испытывал отвращение к так называемому «тихому часу».

– К тебе пришли, – заглянув в палату, негромко произнесла молоденькая медсестра Катя. На самом деле звали ее Карлыгаш – «ласточка» по-казахски, но, чтобы не осложнять нам и себе жизнь, она просила называть ее просто Катя.

– Кто?

– Сказал, что он твой дедушка. У вас есть здесь халат? – Катя спрашивала о халате, который надевали посетители. Халаты должны были выдавать при входе, но уже давно это не практиковалось, и гости либо приносили халаты с собой, либо заимствовали в какой-нибудь из палат. В нашей палате халат был. Висел он обычно на гвоздике, на внутренней стороне входной двери.

Через некоторое время дедушка Андрей Аврамович уже входил в палату. Я очень обрадовался, увидев его знакомое и такое родное лицо. Вообще, деда я обожал. Это был веселый, жизнерадостный человек. Дед любил посмеяться. Мне всегда казалось, что он меня тоже любит, как и свою внучку, мою сестренку. Дедушка исключительно много для меня сделал. Это он когда-то пристроил больного малыша в туберкулезный санаторий, дав возможность ребенку получить среднее образование, а теперь организовал повзрослевшему и никому не нужному внуку-инвалиду обследование в областной ортопедии, с чего, собственно говоря, и начались основные события моей жизни. Очень смутно, но я помнил, как дедушка возился со мной, когда я был маленький. Он и его жена, баба Аня.

Сейчас дед вел себя как-то странно: постоянно отводил глаза, что-то спрашивал, и почти сразу же, не дослушав ответа, задавал следующий вопрос и вновь не слушал. Я не понимал, что происходит.

– Дедуля, ты как здесь? – спросил я после того, как он стал оправдываться, что в этот раз ничего мне не принес.

– Мы к Тане пришли, – просто ответил дед и снова отвел глаза.

Оказалось, он и мать пришли к сестренке, которая одновременно со мной лежала в том же здании, но только на четвертом этаже. У нее воспалились гланды, и ей два дня назад сделали операцию. Мать сейчас у Тани, а дед, узнав, что я тоже здесь, решил навестить внука.

Слова дедушки оказались болезненными. В очередной раз мне давали понять, что я представляю собой нечто неприличное, отталкивающее, нечто такое, что даже родная мать избегает общения со мной, с рожденным ей же самой, разумным, но как бы и не человеческим существом.

Позже я узнал, что Таня лежала в больнице целую неделю. Каждый день к ней приходила мама. Ко мне она не зашла ни разу.

С утра до вечера

День в больнице начинался с утреннего обхода медсестры, с измерения температуры. После этого та же медсестра разносила на подносе лекарства в мензурках, с написанной на каждой склянке фамилией. У меня никаких назначений не было, поэтому я мог спать вплоть до прихода санитарки, которая выносила судна из-под кроватей лежачих больных, мыла полы. Просыпался я как раз к тому моменту, когда она подходила ко мне с чайником воды и небольшим тазиком для умывания.

Для меня тазик был большой, руки поднимать я не мог, тем более держать их над тазом, поэтому просил намочить часть полотенца. Полотенцем протирал лицо и руки. Попросив санитарку выдавить на щетку зубную пасту, я чистил зубы, прополаскивал рот и сплевывал в тазик.

На большой, в несколько этажей, тележке развозили завтрак. Как правило, это была каша, кусок хлеба с маслом и стакан чая, вкусом больше похожий на воду. Он и был водой, потому что чай для больных заваривали в пропорции: две чайных ложки на пятилитровый чайник. Только по цвету можно было догадаться, что это чай.

Обед начинался с той же самой тележки, на полках которой на этот раз теснились глубокие железные миски с супом и тарелки со вторым блюдом. После того, как алюминиевые сервизы собирали и увозили, проходило еще три – три с половиной часа и вновь раздавалось унылое дребезжание приближающейся «кормилицы». Это «ехал» ужин, состоящий из тарелки каши, стакана кофе и нарезанного кусками хлеба.

Я не могу описать, что это был за кофе или что нам давали вместо напитка с таким названием. В этой больнице я впервые в своей жизни попробовал настоящий растворимый кофе, который мой сосед приготовил, вскипятив воду в стакане самодельным кипятильником. Кипятильник был сделан из связанных обыкновенной ниткой двух лезвий для бритья, кусочка стекла между ними и прикрученных к лезвиям проводов с вилкой – больным запрещалось иметь в палате любые электробытовые приборы кроме бритв, и некоторые постояльцы, с богатым жизненным опытом, мастерили такие кипятильники.

Попробовав впервые тот самый, растворимый кофе, я испытал легкий гастрономический шок. До этого слово «кофе» означало для меня ту, непостижимого вкуса бурду, которой меня поили во всех казенных заведениях.

После ужина, который завершался, как правило, в шесть часов вечера день заканчивался. Больше ничего не происходило. Для меня. Для большинства же больных только после ужина и наступало время активности.

Если кто-нибудь со стороны решил бы поинтересоваться содержимым «обеденных» тележек, он бы обнаружил, что количество привозимой и увозимой еды было примерно одинаковым. К больничным харчам почти никто не прикасался. Разве что брали хлеб и масло. Я не входил в число этих счастливчиков, потому что рассчитывать мог только на те скудные и не аппетитные калории, которые предлагала мне бедная советская больница.

Многие сразу после ужина разъезжались по домам. Тех, кто не мог уехать, обычно навещали родные. В это время все и начинали питаться по-настоящему.

Когда наступал вечер и появлялись посетители, мне становилось очень неуютно из-за борьбы начинавшейся внутри меня. К лежачим больным нашей палаты приходили близкие и приносили поесть. Не знаю почему, но они всякий раз угощали и меня. Я, соблюдая приличия, конечно же отказывался. Но совсем не убедительно. За много лет кочевания по различным лечебным заведениям мне настолько опротивела казенная пища, что всем этим больничным кашам и «кофеям» я часто предпочитал элементарное голодание. А на пустой желудок не получалось всерьез отказываться от предлагаемой аппетитной домашней снеди. В противостоянии гордости и голода победу всегда одерживал последний. А я потом мучился угрызениями посрамленной гордыни. До очередного угощения.

В свободное от приема пищи время я откровенно скучал. Кроме еды и чтения делать было нечего. При больнице работала небольшая библиотека, но хороших книг там было немного. Большинство из них я прочитал еще пару лет назад, в то время, когда лежал в детском отделении.

Библиотекарь обходила палаты раз в неделю. В первый ее приход я заказал детективы, все какие есть. Несколько часов спустя она принесла двенадцать книг. Я взялся читать. Через пять дней все детективы были перечитаны и больше ничего интересного для меня в библиотеке не нашлось. Хотя, может, что и было. Я всегда очень жалел, что не мог добраться до библиотеки сам.

Телевизоры в отделении имелись, но всего два на семьдесят с лишним человек. Один стоял в женском крыле коридора, второй – в мужском. В палатах телевизоров не было, если только кто-то из больных не привозил телевизор из дома. У нас в палате таких владельцев не оказалось. Днем включать телеприемники не разрешалось, потому что «не положено». Заведующий лично ходил и проверял.

Учебное пособие

Самым популярным развлечением в палате были разговоры «за жизнь». Я в этих беседах участия не принимал. Моя жизнь, состоявшая в основном из путешествий по больницам, никого не интересовала. Больничный быт и обстановка окружали нас со всех сторон. Разговаривать старались на «внебольничные» темы.

Было у нас еще одно «развлечение». Отделение взрослой ортопедии служило практической базой для кафедры хирургии Астраханского медицинского института. Это означало, что каждый день, как минимум один раз, кто-то из врачей, совмещавших преподавательскую деятельность в мединституте, заходил в нашу палату с группой студентов, чтобы «не формально» закрепить в молодых мозгах будущих медиков вызубренные ими теоретические болезни. И тут выяснилось, что с моим редким заболеванием я – наиболее рассматриваемый, наиболее ценный «экспонат» этой ортопедической «выставки».

Мой нестандартный вид никогда не оставлял окружающих равнодушными. Ничего не поделаешь – все, что выбивается из нормы, неумолимым магнитом выворачивает глаза человеку. И я здесь не исключение. Сколько раз наблюдал за собой, как мой взгляд помимо воли возвращался к отсутствующему зубу в челюсти или какому-нибудь другому дефекту на лице нового собеседника. На несовершенства старых знакомых внимания уже не обращаешь.

В человеке, и во мне в том числе, сидит трудно объяснимая для меня тяга к неприродной эстетике. Когда я первый раз увидел аквариумных рыбок с чудовищно вытаращенными глазами – «телескопов», внутри меня что-то перевернулось. Я смотрел, и смотрел, и чувствовал, как их глаза «навыкате», жирные тела, судорожные движения в толще воды и отвращают меня, и притягивают одновременно. Но в какой-то момент они стали мне симпатичны, хотя и были «неправильными» рыбами. Вот только сами «телескопы», по моим наблюдениям, о своей ненормальности не думали, свой внешний вид считали совершенно естественным и жаловаться на кормежку, температурный режим и злую судьбу явно не собирались.

Так же как и эти странные рыбки, я никогда не считал себя природной аномалией. С раннего детства в моем сознании формировался и постепенно твердел, как гипсовая повязка, образ юноши – Антона Борисова – как образ совершенно нормального человека, у которого просто имеются проблемы, но они касаются только его. Отсюда и все мои сложности во взаимоотношениях с окружающими. Я и «они», мы по-разному рассматривали и оценивали мое состояние. «Они» всегда сначала замечают болезнь и часто не пытаются увидеть за ней человека. При виде моего тела люди прежде всего теряются. Растерянность оборачивается страхом, страх сменяется любопытством или брезгливостью, а иногда весь этот винегрет чувств неожиданно перерастает в дружбу.

Студенты, даже медики, тоже люди. Я, как огромная «рыбка-телескоп», лежал на больничной койке и фокусировал на себе их ошарашенные взгляды. Самым диким для них было видеть, что эта «рыбка» живет и очень неплохо себя чувствует на суше (хотя по всем природным законам этого быть не может), да к тому же обладает не «рыбьими» мозгами. В последнее они не верили и требовали доказательств. Ну, а когда вас постоянно оценивают на предмет «нормальный-ненормальный», у вас может испортиться характер.

Изменить ничего я не мог, поэтому всегда старался получить хоть какой-то эмоциональный капиталец от подобных учебных посещений. Попросту, валял дурака.

– А это Антон. У него очень редкое заболевание костей. Называется «несовершенный остеогенез», – говорит очередной экскурсовод.

Меня обступает группа из восьми молоденьких девчонок в белых халатиках.

– Как правило, при этом заболевании повреждаются только кости.

Доцент Анна Алексеевна, невысокая, миловидная женщина, продолжает объяснять студенткам, стоящим вокруг, особенности моего заболевания. Меня начинает разбирать смех, потому что в глазах всех девушек-студенток я опять вижу знакомое выражение – у них начинается приступ эмоциональной изжоги.

– Антон, можно я им покажу твои ноги?

Анна Алексеевна давно меня знает. Во всяком случае, я ее помню еще по детской ортопедии. Она поднимает простыню, прикрывающую мои нижние конечности, которые за ненадобностью дедушка предлагал попросту ампутировать. Ужас в глазах девушек перерастает в панику.

– Антон, ты можешь нам рассказать о себе?

Экскурсовод пытается показать студенткам, как я могу двигать этими ногами: она осторожно поднимает одну из них и отводит в сторону. Мне больно, но я пока не показываю вида. Вместо этого пытаюсь сделать свой взгляд как можно более тупым.

– Двадцать четыре.

– Что «двадцать четыре»? – Анна Алексеевна растерянно смотрит на меня.

Я тупо моргаю глазами и молчу.

– А он умеет читать?

– Он учился в школе? – эти два вопроса последовали почти одновременно. Меня они вполне удовлетворили. Я не хотел демонстрировать свой интеллект посторонним людям. Почему я должен развлекать незваных гостей?

Тем временем в глазах Анны Алексеевны недоумение нисколько не уменьшается.

– Он умеет читать. Я же сказала уже, что при этом заболевании повреждается только скелет. Все остальное, как правило, в полной норме, – Анна Алексеевна произносит это спокойно, но в ее голосе уже можно расслышать легкое раздражение: она начинает догадываться, что я валяю дурака.

– Хотя, – продолжает она задумчиво, – иногда могут встречаться исключения.

Все уже повернулись и готовы уходить.

– Я и считать умею…

На мгновение все вновь оборачиваются на мой голос. Некоторые смотрят заинтересованно. Я уже прикрыл ноги простыней, поэтому вместо ужаса в глазах студенток играет любопытство.

– …до ста, – прибавляю я немного громче. Во взглядах пришедших застывает недоумение. Раздаются смешки. Но это смеются мои соседи по палате.

Зачем я это делал? Из вредности. Обидно быть учебным чучелом для своих ровесников, тем более девушек. У меня поврежден только скелет, а все остальное в полном порядке – так утверждала Анна Алексеевна. Я могу подтвердить ее слова. Все в полном порядке, в том числе и гормональная система и связанные с нею эмоции. Сокурсникам этих, рассматривающих меня девчонок, я проигрывал только формой, а содержание «рыбки-телескопа» с этим никак не хотело мириться. Я вежливо хамил. Обычная человеческая слабость.

Профессорский обход

Спустя месяц пришел ответ из Саратовского НИИ травматологии и ортопедии. Отрицательный. Я надеялся, что за десять лет, прошедших со времени моего возвращения из Саратова, медицинская наука продвинулась вперед. Увы. Ничего нового за две пятилетки не придумали. В письме, полученном Фаритом Джафаровичем, значилось, что в их институте больной с таким заболеванием когда-то уже лежал и они ничем не могут мне помочь. Узнав об этом, я решил использовать последний шанс, который, как казалось, у меня имелся.

Еще в то время, когда я лежал в детской ортопедии, профессор Николай Петрович Демичев проводил ежемесячные, так называемые «профессорские» обходы. Как-то во время одного из них, возможно шутя, он бросил фразу, что если никто за меня не возьмется, он, профессор, будет думать, как мне помочь. Может быть, он и шутил, только мне после ответа из Саратова ничего не оставалось, как напомнить профессору о его обещании. Так же как и тогда, профессор и теперь каждый месяц совершал свой «титульный» обход.

От обычного, ежедневного обхода, проводимого лечащим врачом, этот отличался большей нервотрепкой и, может быть, большей помпезностью. За полчаса до обхода по отделению устраивала пробежки старшая медсестра, а ее пронзительный голос разносился по всему этажу. Она пролетала по палатам, заглядывая в тумбочки и в холодильники, по ходу делая замечания всем, кто попадался на ее пути. Зачем она проверяла холодильники, было непонятно – профессор Демичев, проводя обход, обращал внимание прежде всего на состояние здоровья больных и никогда не исследовал содержимое ни тумбочек, ни холодильников.

Когда начинался шум в коридоре и слышался легко узнаваемый голос «старшей», все понимали, что сегодня профессор осчастливит нас своим вниманием. Нервное состояние начинало постепенно овладевать всеми. На обходе каждому определялся ход дальнейшего лечения, назначались сроки операций, принимались решения о выписке.

Следом за старшей медсестрой по всем палатам начинали разносить и раскладывать на койки рентгеновские снимки. Снимки лежали в конвертах из плотной желтой бумаги. Больным не разрешалось их открывать.

Каждый из нас должен быть готов к осмотру – иметь на себе минимум одежды.

После шума и суеты, создаваемых «старшей» и медсестрами, наступало нервное затишье. В этот момент из палат начинали выглядывать больные. Чаще всего это были те, кто лежал ближе всех к двери. Вслед тому, кто выглядывал, неслись вопросы: «Идет?»

Делались попытки узнать, с какой стороны коридора движется обход и когда он подойдет к палате. Это было важно, потому что иногда обход мог затянуться надолго. Некоторые пытались выяснить, есть ли у них время, чтобы сходить в туалет, покурить или сделать что-то еще. Нервы были напряжены. Помню случай, когда одной пациентке во время такого ожидания стало плохо с сердцем.

Наконец, наступал самый ответственный момент – профессор и большая группа сопровождающих входили в палату. Первым – Демичев, за ним остальные, но ближе всех к профессору всегда находился лечащий врач палаты и медсестра, у которой в руках была вата или бинт, смоченные спиртом. Спиртом профессор протирал руки после осмотра больного. В хвосте этой длиннющей свиты теснились студенты. Некоторым не хватало места, и они находились вне палаты, то и дело заглядывая внутрь и пытаясь услышать беседу старших товарищей.

Меня положили в больницу для обследования и направления в Саратовский НИИ ортопедии и травматологии. Сразу после поступления у меня были взяты все анализы и сделаны рентгеновские снимки всего меня. Теперь пакет с этими снимками лежал на моей кровати.

Я был вторым на очереди. Первым, возле двери, лежал Виктор – мужчина с острейшим остеохондрозом. Переставляя дома мебель, он поднял что-то тяжелое и почувствовал сильнейшую боль в позвоночнике. Долгое время он пытался излечиться, применяя всякие народные средства, широкие ремни, охватывающие поясницу, разнообразные мази, ездил к целителям. В итоге в отделение ортопедии областной больницы его принесли на носилках.

Несмотря на сложный случай, возле этого больного Николай Петрович задержался ненадолго. Профессор уже давно разработал методику лечения таких случаев. Способ заключался в том, что на место раздавленного межпозвонкового диска ставился трансплантат, который брался либо от донора, либо откуда-то из бедра самого больного. Операцию на позвоночнике проводили через живот. Тридцать дней после такого вмешательства больной должен лежать, не вставая, и еще в течение года бережно относиться к своему позвоночнику, не поднимать никаких тяжестей. Виктору только назначили день операции, и все перешли ко мне.

Это был уже не первый обход. В предыдущие возле меня не задерживались, ограничиваясь лишь одним словом-вопросом: «Лежишь?». Я в ответ кивал, профессор улыбался, и все проходили дальше. Сейчас возле меня остановились.

– Николай Петрович, ему из Саратова пришел отказ, – мой лечащий врач старался быть кратким.

– Ну что ж, отправляйте домой, – профессор также был немногословен.

В этот момент я понял, что терять мне больше нечего.

– Николай Петрович, мне остается только повеситься? – казалось, я говорил очень тихо. После обхода мне сказали, что я кричал.

– Что ты от нас хочешь? – профессор говорил негромко и при этом смотрел мне в глаза.

– У меня ничего не осталось. Помогите мне, очень вас прошу. Мне нужно, чтобы хоть одна рука работала, – я умолял этого без преувеличения выдающегося врача. На тот момент профессор Демичев был единственным в Астрахани специалистом, который мог мне помочь.

Он взял конверт со снимками с моей кровати и, вынув их, стал разглядывать на просвет окна. Мои деформации были настолько обширны, что даже лечащий врач, осматривая меня в первый раз, затруднился определить, что и где у меня есть. Очень сильно деформированы были руки, и особенно правая. Она загнулась так, что ребро ладони упиралось в локоть. Поднимать ее, то есть отрывать от опоры, на которой рука лежала, я не мог.

Профессор убрал снимки в конверт. Подойдя ко мне ближе, взял правую руку и попытался отвести ее в сторону.

«Хрясь!»

Это почувствовал только я. Боль. Перелом. Он, видимо, понял, увидев, как я вздрогнул.

– Хорошо. Сделайте ему еще раз снимки. Будем думать, – он посмотрел на меня, оглядел всех, потом опять посмотрел на меня.

– Готовьте к операции, – это было сказано уже моему лечащему врачу.

Если бы мог, я бы бросился целовать профессору руки.

После этого обхода я приобрел другой статус. До этого момента я находился в отделении, не имея к нему никакого отношения. И вот теперь все изменилось. Я воспрянул. Меня устраивал любой исход предстоящей операции.