355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анри Труайя » Этаж шутов » Текст книги (страница 1)
Этаж шутов
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 04:20

Текст книги "Этаж шутов"


Автор книги: Анри Труайя



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Анри Труайя
Этаж шутов

Природа! Ты в меня вложила страшный труд:

На что мне здравый ум и тело без изъяна?

Зачем я не дикарь, не полуобезьяна,

Не олух, не фигляр, не юркий лилипут?

Родись я карликом, будь я дворовый шут,

Я в день полсотни су имел бы постоянно,

И милость короля, и ласки знати чванной,

И лакомый кусок, и роскошь, и уют.

Отец! На что мне знать латынь? Тебе бы надо,

Заранее свое обезобразив чадо,

Сдать в школу дураков, чтоб вырастить глупца.

О песни! о тщета! несчастные Камены!

Прочь арфу, прочь свирель – да смолкнет

лад священный,

Коль ныне жалкий шут счастливее певца!

Ронсар. Подражание Марциалу (1567)
Перевод М. Я. Бородицкой

Предисловие

Работая над книгой «Грозные царицы», я некоторое время изучал документы о нравах, бытовавших в московском и петербургском дворах в ХVIII веке. Меня поразили жестокость, цинизм, наивная вера и терпимость людей накануне поворота Российской империи к так называемому просвещенному Западу. Яркие образы неотступно преследовали меня, и постепенно мной овладело желание оживить это буйное время, дополнив список исторических персонажей, уже когда-то описанных мною, выдуманными героями. Итак, это было какое-то наваждение: я обернулся назад и, сочетая вымысел с правдой, принялся расшивать романическими стежками безупречное историческое полотно. Настоящая книга – результат моего путешествия в далекое прошлое этой неблизкой страны: полувымысел, полуправда.

Анри Труайя

I

– Иван Павлович, расскажи, пожалуйста, про свадьбу старого князя Голицына и карлы-калмычки.

– Я же тебе рассказывал.

– Рассказывал. Но Фекла еще не слышала. Твоя история ей понравится.

Пастухов удивлен: Евдокия считается с мнением бойкой худенькой девушки, которая ходит у нее в горничных. Бывшая крепостная, Евдокия Чубай, в сегодняшнем положении барыни, в самом деле относится снисходительно к слугам, не чураясь их общества. Подзадоривая Пастухова, она продолжает упрашивать:

– Ну, иди же, Иван Павлович, иди, мы тебя ждем.

Как актер, который нисходит до публики, Пастухов милостиво покоряется и вновь начинает рассказ о том сумасшедшем дне прошлого месяца, когда он вместе с другими боярами был приглашен на задуманное Анной Иоанновной потешное празднество, по случаю свадьбы своей шутихи и штатного козла отпущения князя Голицына.[1]1
  Речь идет об Авдотье Ивановне Бужениновой (1710–1742), любимой приживалке-шутихе Анны Иоанновны, и князе Михаиле Алексеевиче Голицыне (1687–1775), который в свое время, тайно женившись на итальянке, перешел в католичество, за что, несмотря на возраст, был разжалован Анной Иоанновной в пажи и назначен придворным шутом. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]

Коронованная в 1730 году, царица впервые за шесть лет правления дала волю фантазиям, не уступающим по своей нелепости затеям ее дальнего родственника государя Петра Великого. В этот день по ее повелению полоумного князя и уродливую калмычку обвенчали в церкви, а потом с большой пышностью провезли сквозь толпы народа, который с радостными воплями сопровождал новобрачных до самого дворца, построенного из ледяных блоков на берегу Невы. Из тех же полупрозрачных блоков были выпилены брачное ложе, два кресла для отдыха, туалетный столик… Здесь, в ледяной нише, и заперли молодых, наказав им побольше резвиться в первую брачную ночь: как известно, горячая кровь согревает любящих. Чтобы замерзшие голубки не вылетели из этого ледяного храма любви раньше утра, государыня приказала выставить у дверей часовых. На следующий день весь штат придворных с Ее Величеством во главе отправился посмотреть, как встают с постели герои потехи, чуть живые от холода, кашляя и харкая, что особенно веселило смешливую публику. Пастухов и сейчас еще восхищается ловкой шуткой, придуманной государыней.

При каждой новой подробности Фекла, прикрывая ладонью рот, прыскает от смеха и тут же, как бы извиняясь за неуместное веселье, мелко крестится. Рассказ подошел к концу, Фекла вздыхает.

– Господи! Им, бедным, поди-ка было не до веселья!

– Да нет! После доброй порции рому они тоже повеселели, – успокаивает Пастухов, и тут же добавляет: – Конечно, им бы не выжить, не будь на то Божьей воли. Ее Величество тоже их не оставила. Михаил Голицын и карлица получили в награду приданое: две деревеньки по тысяче душ крепостных каждая, а князю помимо того было обещано завидное место среди близких царице людей.

Фекла, растроганная великодушием государыни, на этот раз прослезилась. «Ну как тебе показалась история?» – Евдокия легонько хлопает девушку по плечу и тут же выпроваживает со словами:

– Ступай, нам с барином надо потолковать.

После ухода горничной Евдокия на какое-то время приумолкла. Пастухов украдкой наблюдает за ней. Боярину по душе тот неподдельный восторг, с которым она каждый раз слушает его рассказы про шутовскую свадьбу князя и карлицы. Ее детская непосредственность так не похожа на ложь и притворство людей его круга. Спустя пять лет после смерти жены ему посчастливилось отыскать в родовом имении Болотово среди безликой толпы своих крепостных эту крепкую молодую крестьянку и, дав ей вольную, затащить в опочивальню, а потом зажить с ней в столице, как муж с женой. Это она, думает он, спасла его, вдового, от уныния и от мук воздержания, столь вредных для здоровья мужчин. Выбор оказался во всех отношениях удачным. Евдокия безупречна не только в постели, но и в разговоре, и за столом. И все-таки по рождению и воспитанию они с ней не пара. Пастухов это понимает, но он и не собирается представлять ее при дворе, да и жениться тоже не думает, хотя последнее мог бы и сделать, выждав приличествующий христианину срок. Однако он отдает должное этой женщине из народа. Выйдя из самых низов, она тем не менее умеет держаться на людях, внимательно слушать, а иногда и дать дельный совет. Вот и в сегодняшнем разговоре о женитьбе Голицына и о том, какие князь через то получил выгоды, она углядела главное – благополучный конец.

– Кто послушен царице, тому жалеть не приходится. У нас на Руси и пощечина может обернуться наградой. Все зависит от той руки, которая бьет.

Пастухов соглашается с Евдокией. А она, изрекши мудрую мысль, вновь задумалась, да так и сидит, слегка приоткрыв рот, с устремленным вдаль взором, словно вглядывается в плывущий на горизонте корабль. Приближается время обеда. Пастухову не терпится опрокинуть водочки под закуску, так сказать, «заморить червячка», подготовить утробу к обилию яств. Запахи вкусной еды уже проникают в гостиную. Большой любитель поесть и выпить, он гордится округлым брюшком и густой бородой, утверждая, что то и другое бывает только у настоящих бояр. Легкая закуска ждет его на маленьком, об одной ножке столике в столовой у входа. Боярин уже у порога и готов приступить к этой легкой разминке перед сытной едой, но Евдокия его останавливает.

– Погоди чуток, – шепчет она. – Я кое-что надумала…

– Сейчас поглядим…

– Дело безотлагательное. Жалко будет, если упустим!

– Неужто такое важное?

– Думаю, да.

– Ну, тогда сказывай, – недовольно ворчит Пастухов и, не дожидаясь ответа, направляется к двери.

– Мои мысли о Васе, – вещает тоном пророчицы Евдокия.

Пастухов резко вскидывается. Он не любит говорить о своем неудавшемся сыне, которого двадцать два года тому назад ему родила покойная ныне жена и которого он после ее кончины спрятал в деревне.

– Ну и что ты хочешь о нем сказать? – сквозь зубы, нехотя, цедит боярин. – Ему там неплохо, он ни в чем не нуждается.

– Ты так думаешь? – усмехается Евдокия.

Эта усмешка еще больше раздражает боярина. Он усаживается перед столиком и, продолжая думать о наболевшем, молча оглядывает закуски. Лишь после того, как он сделал изрядный глоток вина и съел два пирожка с капустой, Евдокия отважилась вновь завести разговор:

– А давно ли ты был у Васи?

Пастухов мрачнеет. Всякий раз при имени сына в нем поднимается смутное чувство тревоги, не угрызения совести – нет! – что бы там ни было, вряд ли он заслужил упреков. Это скорее чувство внутренней пустоты и душевной неловкости. В такие минуты он старается себя убедить, что покойная, кстати, святая женщина, была бы в отчаянии, выставив напоказ сына-калеку, и что она еще больше, чем он, постаралась бы не изнежить единственного ребенка. Жена после родов не поверяла мужу тайные мысли, однако он постоянно чувствовал: ей стыдно за то, что она дала жизнь уроду. Догадались об этом не сразу. Тело Васи отказывалось расти, в то время как ум развивался нормально. Тщетно вытягивали специальными упражнениями тело и меняли кормилиц. К семнадцати годам Вася был не выше семилетнего мальчика. Уже один вид недомерка-сына оскорблял чувства матери. Она читала в нем приговор себе – женщине, проклятие чреву, наказание за тайный грех. Пастухов помнит ее тяжелые вздохи и даже приступы слез, которые она проливала украдкой, сетуя на судьбу. Вот и сейчас боярину кажется, что покойница ему шепчет на ухо про свою печаль. Евдокия вновь повторяет вопрос:

– И все же, Иван Павлович, сколько ты не был в Болотове?

– Откуда мне знать! Может, три, а может, четыре месяца.

– Зато я знаю. Твоей ноги не бывало там ровно семь месяцев и двенадцать дней! Семь месяцев и двенадцать дней ты не знаешь, что с твоим сыном!

– Староста всякий раз, как приходит, докладывает о нем.

– И с тебя довольно?

– До сей поры было довольно.

– А я вот что тебе скажу… Матвеевич – человек честный, но ему за всем тоже не углядеть, а наперед так и вовсе не загадать. В этой глухой деревне Вася растет сам по себе, никто с ним не занимается, и компания у него мужицкая.

– А ты небось хотела бы пригласить для него француза, чтобы тот его обучал стихам и хорошим манерам?

– Да на что нам француз? Хватит с него и того, в чем его болотовский поп просветил. Всякий раз, как бываю в деревне, примечаю, что Вася становится ловок умом, не в пример телу.

– Вот и хорошо! Значит, ты согласна со мной. Что поделаешь, Евдокия, иная жизнь не для Васи. Природа несправедливо с ним обошлась. И не то главное, кто будет с ним заниматься. Виною его уродство. В двадцать два года такому, как он, не уйти от своей участи, как ни крутись.

– Ну-ну! А что, если через эту «несправедливость природы», как ты ее называешь, он добьется милостей государыни?

Евдокия смотрит в упор, говорит непререкаемым тоном. Пастухова коробит. Наконец, оправившись от минутного замешательства, он смущенно бормочет:

– Ты это о чем, Евдокия?

– Да о том, что ты уже в который раз мне рассказываешь, как государыня оженила перестарка Голицына на безобразной шутихе…

– Ну и что дальше?

– А ты не догадываешься?

– Нет! Погоди-ка, погоди… Может быть, тебе взбрело в голову, что… что…

Пастухов запинается…

– Именно то и взбрело, Иван Павлович! Для Васи подвернулась бы оказия, да и для нас тоже. Необычная свадьба этого никудышного князя и карлицы какой шум наделала! Думаю, что царице захочется вновь устроить потеху, у нее разгуляется аппетит на такие забавы. Вот тут-то ты с Васей перед ней и предстанешь. Тебе повезло, что он карлик. Двадцать лет с лишним ты стыдился его и скрывал от людей. А этот карлик, может быть, клад для семьи. Может, и твой успех, Иван Павлович, через него. Сейчас самое время вспомнить про Васю и через его уродство попытать счастья возле Ее Величества. Конечно, если ты смекнешь, как взяться за дело.

– Не знаю! – обрывает Пастухов Евдокию, ошеломленный ее дерзкими планами. – Это… это недостойно в моем положении… Кривлянье… Наконец, это против моих понятий о чести!

– Что честь, а что бесчестье для человека, решает поп в церкви да государыня во дворце, а не ты, сидя за графином водки да блюдом с закусками.

Уверенный тон Евдокии искушает боярина. Ему стоит большого труда не поддаться соблазну ее безумных нашептываний. Прежде чем возразить, он решительно выпивает еще стопку водки и отправляет в рот бутерброд с икрой.

– Нет, нет и нет! – говорит он с набитым ртом. – Чтобы я, боярин, сам предложил взять сына в шуты к царице! Да ведь Ее Величество и в толк не возьмет, с чего это Пастухов так унизился. Она прогонит меня с глаз долой! Она… она на меня осерчает, что я потревожил ее подобным вздором…

– Так ведь попытка не пытка… В удобную пору расскажи ей про Васю. Знает ли она, что он не такой, как все?

– Откуда же?

– Тогда надо ненароком сообщить ей об этом. А там поглядишь… В любом случае она будет тобой довольна за то, что ты ей доверился и ничего от нее не таишь.

Слушая Евдокию, Пастухов удивляется, как быстро уходят сомнения и как легко он сейчас соглашается с бывшей своей крепостной. У нее на все есть ответ. Можно поклясться, что она, как и он, долго жила при дворе. Иван Павлович чувствует себя неповоротливым и тяжелым, как медведь рядом с белочкой, которая легко скачет с ветки на ветку. Он окинул любовницу взглядом, в котором тревоги и восхищения поровну. Светловолосая, аппетитная женщина небольшого роста с живыми глазами и гладким лицом, которое она, по примеру придворных дам, умащает белилами и румянами. Поверх расшитой русским узором рубахи красного сукна сарафан – обычная одежда крестьянки. Но даже этот простой наряд не убавляет ей прелести. Крепкая грудь туго обтянута сарафаном. Ивану Павловичу вдруг захотелось прильнуть к этой груди, «приложиться греховно», как говорит Евдокия. Его не удивляет, что в свои почти шестьдесят лет он живет с молодой привлекательной женщиной, которая на двадцать пять лет моложе его. Иван Павлович знает, что с годами сил поубавится, но уверен, что разницу лет сгладит разница положений, как это бывает в подобных случаях. У настоящего боярина, думает он, физический недостаток восполняется знатностью рода. Неожиданно в голову лезет другая мысль: желание ночных утех, да в его-то возрасте, – не иначе как колдовство, а это значит, что он в руках дьяволицы. Вот и сейчас не дьяволица ли с прекрасным лицом Евдокии внушает ему отдать родного сына Васю в шуты? Он и уступил бы любовнице, да боится бесовских козней. Терзаемый сомнениями, Пастухов молчит и, облизывая пальцы, продолжает закусывать.

Чтобы выиграть время, он требует отложить разговор до обеда. К тому же на сытый желудок ему всегда легче думается. Не проронив ни единого слова, успокоенный, он молча поднимается из-за уставленного закусками столика и торжественно направляется к большому обеденному столу, накрытому на две персоны. Стол сервирован с такой пышностью, словно ждут почетных гостей. За пять лет совместного проживания Евдокия хорошо изучила пристрастия Пастухова, еду готовили в соответствии с его вкусами. Чтобы угодить новому хозяину, повар, некогда служивший при шведском посольстве, основательно подучился у солидных мастеров русской кухни. Сомнения боярина тают одно за другим по мере того, как он поочередно отведывает: копченых осетровых голов, свекольника, потом фаршированного молодым барашком цыпленка, за ним пирога с капустой и пряника, который сочится сметаной и медом. Поглощая эту нешуточную еду, Иван Павлович чувствует, как тяжелеет желудок, а мысли становятся легкими. Во все время, пока Пастухов подкрепляется, вокруг стола суетятся два одетых в ливрейные кафтаны[2]2
  Ливрейный кафтан (ливрея) – форменная одежда с галунами, которую носили швейцары, лакеи, кучера. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
лакея, предлагая поочередно кушанья и подливая в бокалы французские вина и водку. Евдокия нехотя ковыряется в своей тарелке, наблюдает молча за Пастуховым, караулит момент, когда на полном бородатом лице боярина появится выражение сытости. После сладкого Иван Павлович молча откидывается на стуле, рыгает, оповещая утробным звуком о крепком здоровье, и, вытирая рот рукавом, говорит:

– Ты права, Евдокия, надо будет поразузнать, не найдется ли во дворце местечка для Васи.

II

Регулярно присутствуя во дворце на приемах, Пастухов полагал, что хорошо изучил нрав государыни. И все же он опасался, как бы она в предстоящем разговоре о Васе не прервала его грубым окриком, положив тем самым конец ожиданиям. Эта племянница Петра Первого не любила политики и сильно не доверяла боярам,[3]3
  Анна Иоанновна – дочь царя Иоанна V, была приглашена на престол Верховным тайным советом на условиях («Кондициях») ограничения самодержавия в пользу боярства. Через месяц после вступления во власть, опираясь на дворянство и гвардейских офицеров, Анна Иоанновна отказалась от «Кондиций». Верховный тайный совет был ликвидирован. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
особенно после того, как ей пришлось устранить нескольких претендентов на власть: Верховный тайный совет из числа сановитых лишил ее суверенных прав, прежде чем объявить законной наследницей. Выданная замуж в семнадцать лет за герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, она вскоре осталась вдовой и всю свою молодость провела в Митаве,[4]4
  Ныне – Елгава (Латвия). – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
где близко сошлась с Иоганном Бироном, вестфальским сомнительного рода дворянчиком, русскому языку предпочитала немецкий, а тонкостям дел государственных, по ее же словам, – постель, хорошую кухню, охоту и танцы. От немецкого воспитания Анна Иоанновна сохранила некоторую грубоватость манер, высокомерие и нетерпимость к чужому мнению. При всем желании ее характер нельзя было назвать ровным, а поступки – последовательными. Иной льстец мог получить в ответ как одобрительный смех, так и пощечину, а податель прошения не знал, чем обернется просьба – наказанием за дерзость или наградой. Оправданием столь странных поступков служила славная родословная. Ей было всё позволено и все ей были обязаны за то, что в ней текла кровь ее дяди, Петра Великого, того самого неуемного реформатора, который пробудил Россию от векового сна, развернул ее к Западу и позволил себе роскошь выстроить на бескрайних болотах чудо чудес – северную Венецию – Санкт-Петербург. Но он был великим.

А кто же она – эта почти сорокалетняя женщина, которая вот уже скоро как десять лет сумасбродно правит страной, руководствуясь женским капризом? Никогда еще Пастухов не думал об этом с такой тоской, как накануне испрошенной у Ее Величества аудиенции. Она согласилась его принять в воскресенье после обедни. Сразу же после службы покинув храм, где еще продолжали молиться несколько истово верующих, Пастухов направился в большой аудиенц-зал дворца и, встав на виду рядом с другими придворными, стал дожидаться выхода царской свиты из церкви, дабы приветствовать государыню. В первом ряду выстроились любимые шуты Анны Иоанновны: у нее целый штат горбунов и карликов. Демонстрируя интерес к калекам, императрица одним разом и незатейливо развлекается, и притязает на славу ученой дамы: она-де пополняет науку новыми знаниями о врожденных и приобретенных уродствах человеческих особей. Это у нее от знаменитого предка – Петра I, говорит она, он ведь тоже окружал себя монстрами из любви к науке. Дóлжно ли порицать ученых за их бескорыстную тягу к познанию? Именно об уродах, а вернее, о судьбе одного из них и спорил вчера Пастухов с Евдокией, и она его победила: «Вся-то и разница, что над уродом смеются, а красивым любуются, зато милость могут явить одинаково. Это уж в какую пору да под какую руку попал», – заявила она уверенно.

Неожиданно шуты стали кривляться, присели на корточки и закудахтали – верный знак, что Ее Величество приближается. «Курица яйцо снесла» – этот номер они исполняли только для государыни. Вскоре она действительно появилась, спины придворных согнулись в поклоне. Огромная, с нависающим, словно балкон, бюстом над большим животом, с властным взглядом на надменном лице, темными буклями, в которых блестят драгоценные камни, она на ходу одаряет шутов довольной улыбкой, шелестит алым шелком расшитого золотом платья. Шуты стараются пуще прежнего, изощряясь в гримасах. За нею следует, держась на почтительном расстоянии, ее бессменный возлюбленный, грозный Бирон. Ни для кого не секрет, что это он вот уже несколько лет тайно управляет страной, назначая своих людей на ответственные посты, сообразуясь с интересами и духом Германии. Каждый вокруг Пастухова в душе сокрушается о таком положении дел, но никто не смеет противиться воле временщика, который правит в России единовластно, не считаясь со своей венценосной, но сумасбродной любовницей. Немалого роста, с большими, словно у лесоруба, руками, грубым жестким лицом, хищным взглядом, основательно скроенный Иоганн Бирон рядом с пышной царицей, которая шествует впереди, смотрится ловким и стройным. Поравнявшись с Пастуховым, который, сложившись вдвое, застыл в низком поклоне, Анна Иоанновна останавливается. Боярин хмелеет, почтительно вдыхая запах духов и пота, который исходит от государыни. Ее Величество потеет в жару, а тут еще столько народу, в зале нечем дышать.

– Жду тебя через десять минут, – объявляет она. – Не опаздывай. Прием не будет отложен. Он будет отменен.

Мягкий, однако же решительный тон не оставляет сомнений. Пастухов хочет поблагодарить государыню, заверить, что прибудет вовремя, но она уже удаляется, увлекая за собой молчаливую толпу камер-юнкеров,[5]5
  Камер-юнкер – младшее придворное звание. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
фрейлин, придворных дам, сановников.

Как только государыня скрылась из виду, Пастухов, минуя лабиринт переходов и лестниц, поспешил к приемной, где у царского кабинета уже терпеливо дожидались очереди с полдюжины разного чина и звания просителей. Едва Иван Павлович пристроился рядом с ними, как появился гофмейстер,[6]6
  Гофмейстер – придворное звание; гофмейстер заведовал придворным штатом и хозяйством дворца. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
с тем чтобы препроводить его к государыне.

Анна Иоанновна указала Пастухову сесть напротив, с другой стороны письменного стола, оглядела проницательным хитрым взглядом.

– Я не могу уделить тебе много времени, – тягуче произнесла она. – Потому докладывай коротко.

Царица говорит с заметным немецким акцентом, вертя в руках черненого серебра табакерку. С некоторых пор она начала нюхать табак по моде, как говорят, пришедшей из Франции. Многие придворные раболепно ей подражают. Пастухов про себя отмечает, что ему надо бы тоже завести табакерку, чтобы не отставать от других. В голове у боярина пусто, он явно робеет и тщетно подыскивает слова, чтобы должным образом изложить свою необычную просьбу. Он еще собирается с мыслями, а государыня уже задает вопрос:

– Ну, так что за важное дело ты имеешь ко мне, Иван Павлович?

Призванный к порядку строгим тоном царицы, Пастухов запинается, с трудом подыскивая слова:

– Речь о моем сыне, Ваше Величество… Видите ли, у меня… да, у меня, с вашего позволения… у меня есть сын.

– Ну, так что же дальше? Разве это ты один имеешь сына? – возражает Анна Иоанновна, машинально открывая и закрывая табакерку.

– Вы совершенно справедливо изволили заметить, Ваше Величество, – осмелев, отвечает Пастухов, – не у меня одного сын, но мой – не такой, как все. Мой горбатенький и росточком мал.

– Карлик?

– Да, Ваше Величество, – в голосе Пастухова стыд и надежда.

Глаза государыни вспыхивают.

– Вот это уже занятно! Почему ты мне раньше о нем не рассказывал?

– Не хотел беспокоить Ваше Величество заурядной историей, которая касается только нашей семьи.

– Какая история? Какая семья? Россия есть одна большая семья, и твоя история касается всех! Сколько лет твоему сыну?

– Двадцать два.

– Он живет с тобой?

– Нет, Ваше Величество, он проживает в моей родовой деревеньке Болотово.

– Почему ты его прячешь в деревне?

Пастухов теряется: государыня его обвиняет. Сбитый с толку, он невнятно бормочет:

– Я его не прячу, Ваше Величество. Просто ему там лучше. Спокойный уголок вдали от шумного Петербурга. По своему здоровью он нуждается в отдыхе, свежем воздухе, тишине…

– Ну хорошо, хорошо! – прерывает его царица. – Не трудись оправдываться. Я не собираюсь тебя ругать. Однако же странно, что никто во дворце мне не доложил, что у тебя есть сын. Хотя, помнится, в свое время говорили об этом, но без подробностей. У меня, как всегда, в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Государыня мечтательно улыбается.

– Карлик, говоришь, – переспрашивает она, – настоящий карлик?

– Да, Ваше Величество.

– И какого он росту?

– Едва достает мне до пупка.

– Замечательно! А как прозывается?

– Рожденный в венчанном браке, он носит мою фамилию – Пастухов.

– А имя?

– Василий… Попросту – Вася.

– Любит ли он, по крайней мере, смеяться?

На минуту замешкавшись, Пастухов отвечает поспешно:

– Полагаю, что любит, Ваше Величество.

– А умеет ли он смешить?

– Надеюсь, что да… Хотя мне, как отцу, трудно об этом судить.

– Ну а гримасничать?

– Он… Он научится, если надо!

– Этому нельзя научиться, Иван Павлович, с этим надо родиться, – строго замечает Анна Иоанновна.

– Вполне с вами согласен, Ваше Величество, но ему есть в кого…

– Однако же его отец ты, а я ни разу не видела, чтобы ты когда-нибудь строил рожи.

Пастухов окончательно сбит с толку. Что ответить? Анна Иоанновна ждет, буравит взглядом насквозь. И тогда он идет на ложь.

– Иногда случается, Ваше Величество… когда остаюсь один… перед зеркалом, и… и моя жена, мать Васи, в свое время тоже гримасничала, чтобы меня позабавить…

– А что, сейчас она уже не гримасничает?

– Она умерла, Ваше Величество.

– Ах да! Вечно я все забываю. Бедная женщина, упокой, Господь, ее душу. Ну а ты, по слухам, теперь незаконно живешь с молодой девкой?

– Вроде этого, Ваше Величество.

– И, как мне сказывали, ты ее взял из Болотова?

– Да, Ваше Величество. Но крест одиночества искупает многие прегрешения, как говорит мой болотовский духовник отец Феофан.

– Кто же тебя осуждает? Ты волен любить кого хочешь. Поберегись, однако! Как бы тебя не обобрала плутовка! Чем моложе женщина, тем крепче у нее зубки, а крепкие зубки всегда норовят отхватить изрядный кусок! Впрочем, твое дело. Вернемся к нашему разговору. Я хотела бы посмотреть на твоего сына.

– Об этой милости я и пришел просить Ваше Величество.

– Особенно-то не надейся. Я не собираюсь брать себе еще одного шута. Хватит с меня восемнадцати. Но мне интересны все, у кого есть природные недостатки, ты это знаешь. Так что в один из дней приходи с твоим Васей ко мне. К тому времени я, может быть, и надумаю взять его во дворец. Договорись с моим камергером[7]7
  Камергер – старшее придворное звание (для лиц, имевших чин 3—4-го класса). – Примеч. переводчика.


[Закрыть]
о дне и часе приема. А теперь ступай. Меня еще ждет гора скучных дел.

Пастухов поспешно поднимается, целует в порыве благодарности протянутую царицей тяжелую влажную руку, прикладывается к кончикам толстых, в избытке унизанных перстнями и кольцами пальцев. В это время дверь отворяется, в кабинет без доклада входит Иоганн Бирон. Несомненно, он здесь свой человек. Анна Иоанновна не может скрыть радости: визит Пастухова ее утомил. Ей сейчас хочется одного: поскорей остаться наедине с фаворитом.

– Ну, вот, с Пастуховым я все порешила и теперь целиком твоя. Куда ты меня повезешь нынче вечером?

– Сегодня же маскарад у Волконских, – отвечает Бирон. – И мы уже обещали почтить их своим присутствием.

– Совсем вышло из головы! – вскрикивает Анна Иоанновна. – Вот что случается, когда три четверти времени посвящаешь делам государства.

– В какой костюм изволите обрядиться, Ваше Величество? – спрашивает фаворит, одновременно почтительно и игриво.

Соблюдая на людях положенный этикет, он, безусловно, наедине с ней на ты. Анна Иоанновна озабоченно хмурит брови.

– Я оденусь голландским матросом, – весело отвечает она. – А ты?

– Хотел бы французским вельможей времен Людовика XV, но боюсь, что из нас не получится пара, мы будем слишком разные.

– Тем лучше, – как о деле уже решенном со смехом говорит государыня. – Вся-то и прелесть – в разнице.

Пастухов понял, что настало время уйти: негоже мешать сильным мира сего обсуждать дела личные. Излив цветистый поток благодарностей, трижды отвесив низкие поклоны, он, пятясь задом, вышел из кабинета. Пятеро просителей еще ожидали в приемной. Проходя мимо них, Пастухов в полной мере оценил свою удачу. А еще он представил, как будет радоваться Евдокия, слушая его подробный рассказ о встрече с царицей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю