Текст книги "Самый скандальный развод"
Автор книги: Анна Богданова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Через месяц после написания списка с жизнью расстался приглашенный под № 1, через пару месяцев отошли в мир иной № 8 и № 15, через полгода испустили дух № 3, 11, 18, 24, 35, 39 и 41. А на сегодняшний день никого из числящихся в этом списке «смертников» не осталось в живых, кроме «стойкого оловянного солдатика» Андрея Анатольевича Хнычкина и некой Клавочки-булавочки. Может, потому, что восемь лет назад Мисс Бесконечность узнала от своей бывшей сослуживицы – низкорослой воспитательницы Клавочки (за что, собственно, ее и прозвали «булавочкой»), как в 1957 году завхоз все того же интерната – Хнычкин урвал десять кусков хозяйственного мыла, пять из которых отдал не заслуженному учителю и отличнику народного просвещения – Вере Петровне Сорокиной, а какой-то ничтожной «булавке»! Бабушка обиделась не на шутку, немедленно вычеркнула этих двоих из списка и с того момента стала подозревать, что все время, пока она самозабвенно трудилась в интернате для умственно отсталых детей, против нее готовился заговор. Благодаря этому факту Хнычкин с «булавочкой» и по сей день находятся в полном здравии. Нас с мамой, как, впрочем, и ненаглядного сыночка Жорика с Олимпиадой Ефремовной, Мисс Бесконечность в список заносить не стала, считая наше присутствие на своих похоронах делом само собой разумеющимся.
Тогда же старушка забронировала себе и место на Кузьминском кладбище, сверху своей давно усопшей матери. Она обратилась в какое-то бюро ритуальных услуг и, потребовав с дочери возмещения убытков за якобы украденную нами шубу под котик, оплатила вперед все расходы по захоронению, которое бюро обязалось взять на себя, скрепив сие обязательство крючковатой подписью и круглой печатью, какие без особого труда можно сделать на заказ на каждом углу.
Бабушка дошла до того, что три раза в неделю, невзирая ни на мамину работу, ни на мою учебу в институте, вызывала нас к себе, всякий раз показывая новое место хранения одежды для ее положения во гроб. Она прятала сверток то в шкаф, то закидывала на антресоль, а однажды и вовсе запихнула за батарею, так что мы втроем никак не могли его оттуда достать. Зачем она это делала – ума не приложу – можно подумать, что ее платье с отхваченным подолом представляло какую-то ценность. Вот моя вторая бабушка – Ефросинья Андреевна – ныне покойная (царствие ей небесное!), которая в моем раннем детстве, не жалея сахара и аргументируя свою щедрость тем, что сахар дешевый, склоняла меня к ожирению, засыпая его ровно в том же количестве в детскую бутылочку, в каком наливала кефира, звала меня к себе, когда периодически перепрятывала завязанный узелок с золотом. Она прятала его в плафоне люстры, в унитазном бачке, то закапывала в горшок с геранью, а один раз спрятала в потрошеную курицу, в морозилку.
– Когда я умру, – говаривала она, – со всех ног беги домой и хватай золото! Ты одна знаешь, где оно лежит.
Зачем перепрятывать золото – это еще понятно, но вот зачем постоянно перепрятывать сверток с тряпьем, так и осталось для меня загадкой.
Блажь с предстоящими похоронами длилась у бабушки довольно долго – если быть точной, до того момента, пока они с Жориком не получили ордер на новую квартиру. Тут старушка целиком и полностью отдалась сборам и возмущению по поводу того, что ее на старости лет выселяют неизвестно куда из прекрасного района Кузьминки с не менее прекрасными соседями.
Она не знала, с чего ей начать сборы, – ее и без того захламленная всякой дрянью комнатка, после походов на продуктовый рынок «Афганец», стала похожа на продовольственный склад. Но самым ужасным было то, что когда Мисс Бесконечность решила посмотреть, как там, в мешке, «поживает» мука для поминальных блинов двухгодичной давности, вместо муки обнаружила клейкую массу с паутиной и червяками. Точно так же «поживали» и всевозможные крупы, а тушенка, рыбные банки и сгущенное молоко вздулись, и время от времени в ее комнате раздавались оглушительные консервные взрывы.
Она немедленно вызвала нас с мамой, и мы в течение двух недель только и делали, что таскали на помойку мешки с трухой и червяками. После этого бзик с похоронами вроде бы отступил, и бабушка до недавнего времени вообще напрочь забыла, что существует такое понятие, как прекращение жизнедеятельности организма.
Сейчас, похоже, она вспомнила об этом и не сегодня-завтра снова примется писать список приглашенных на собственные похороны.
В час ночи приехал Влас и, появившись на пороге, пригрозил мне:
– Ну, Машка, держись!
«Пр...Пр...Прррр...»
– Это невыносимо! Возьми трубку, скажи, что меня нет дома! – раздраженно воскликнул Влас.
– Да.
– Машенька! Власик приехал? – кричала мне на ухо Олимпиада Ефремовна и, не дождавшись ответа, продолжала: – Как вернется, пусть немедленно поворачивает обратно!
– Что случилось?
– Я хотела пожарить картошку, спички упали между плитой и столом. Ну, ты видела там расстояние сантиметров шестьдесят! – нетерпеливо прогремела она. – Я полезла доставать – протиснуться-то протиснулась, а выбраться не могу! Застряла и торчу тут уже с час – ни туда, ни сюда! Хорошо еще, что телефон рядом оказался! Пусть Власик приедет, вытащит меня!
Я немедленно передала трубку законному мужу:
– Да, бабушка. Как это могло случиться? Я немедленно выезжаю! Держись, бабушка! – сказал он и нажал на рычаг. – И надо же было родителям укатить вчера во Францию! Все как нарочно! Ну, я поехал.
– Я с тобой! – я с готовностью накинула пальто.
– Нет. Утром мы едем в Буреломы, так что хоть ты выспись, – проговорил он и отправился вызволять старушку.
Непонятно, зачем Олимпиаде Ефремовне после плотного ужина у нас дома приспичило ночью жарить картошку?
Остаток ночи внук высвобождал любимую бабушку из узкого проема между столом и плитой – ему пришлось принести из машины домкрат и только с его помощью ближе к утру, приподняв неподъемный трехстворчатый стол, он спас Олимпиаду Ефремовну.
Так прошла наша медовая неделя.
Седьмого октября в два часа пополудни (через день после знакомства с сестрой) я увидела вдалеке блестящую крышу нашего дома в деревне Буреломы, и с этого момента началось мое вынужденное, жертвенное заточение.
Стоило мне только ступить на территорию нашего изуродованного огорода, где деревьев было теперь не больше, чем родимых пятен на теле альбиноса (может, это, конечно, преувеличение, потому что у альбиносов, наверное, и родинок-то на теле нет, но из всей растительности осталось – две яблони, одна сломанная слива, вишня и изрядно помятый куст смородины), я тут же увязла по колено в земле непонятного свойства.
– Шевелись, шевелись, а то засосет еще! Потом вытаскивай тебя! – проворчала мама и толкнула меня в спину.
Войдя в дом, я не узнала и комнату первого этажа – передо мной была берлога, где будто бы долгое время держали взаперти дикого зверя: неубранная постель с черным бельем, перевернутые стулья, журнальный столик с темно-коричневым кругом от раскаленной сковородки, разбитый термометр, скомканное покрывало на полу, оторванная занавеска... Кошмар!
– Ничего! Мы тут все уберем. Будет даже уютно, – утешила мама, перехватив мой наполненный ужасом взгляд. – Все вещи принес, Власик?
– Все.
– Спасибо тебе, зятек дорогой! Задерживать не станем. Если хочешь, чаем напою, – сказала мамаша, чувствуя, что зятьку не терпится вырваться из этого бардака.
– Ну уж нет! – взорвалась я. – Что вы оба себе думаете? Как я тут жить-то буду? По участку ходить невозможно – ни дорожек, ни тропинок! Земля какая-то странная – глина не глина – не поймешь что! Раз привезли меня сюда, обустраивайте мой быт, – категорично заявила я.
– Что тебе не нравится? – удивилась мама. – Все уберем и будет даже уютно.
– Нет. Маша права. Нужно что-то делать. Или дорожки проложить, или еще что-то предпринять, – наконец-то прорезался Влас. – Давайте подумаем, как выйти из этой ситуации. Пока я не увижу, что моя жена остается в нормальных человеческих условиях, я отсюда никуда не уеду, – твердо заявил он, а мама при этих словах так и просияла.
Мы сидели молча минут пять и думали.
– Я знаю, что надо делать, – и Влас порывисто встал. – Нужно привезти сюда земли и выровнять участок. Полина Петровна, где и с кем тут можно об этом договориться?
– Думаю, в райцентре. Там можно кого-нибудь найти. Это в двадцати километрах от Буреломов.
И Влас не медля ни минуты укатил в райцентр, куда мы каждую пятницу ездили на ярмарку и где в самом большом магазине, напоминающем несуразный крытый рынок, на центральной и единственной площади, торговали рыбой и обвешивали народ злобная вдовица Эльвира Ананьевна, ее полоумный сын Шурик и дочь Шурочка (вполне возможно, теперь к ним присоединился и Николай Иванович).
– Какой Власик замечательный муж и зять! – всплеснув руками, восторженно воскликнула мамаша. – Все-таки хорошо, что ты хоть раз в жизни меня послушала и вышла за него!
Она еще долго ворковала о достоинствах зятя и, надев резиновые перчатки, стала брезгливо собирать в кучу белье темно-серого, будто нависшая угрожающая своей чернотой туча перед проливным дождем, цвета, стаскивая его с кровати двумя пальцами.
– Постель разврата и греха! Фу! Как вспомню, меня трясти начинает! Мерзость!
Я принялась драить стулья губкой с дезинфицирующим моющим средством и все гадала, на каком из них сидела вдовица в черных рейтузах, соблазняя отчима, скрестив по-турецки ноги и показывая ему «танец груди».
Через полтора часа появился Влас, и тут началось нечто неописуемое. За его машиной следовало пять самосвалов с землей, из которых выпрыгнуло человек десять мужиков и все они двинулись к нашему огороду.
– Все. Я договорился. Завтра к вечеру у вас будет новенький огород, – радостно сказал Влас. – И дорожки проложат, правда, деревянные, но это временно.
– Что? Что? Я ничего не поняла! – кудахтала мама, выбежав на крыльцо.
– Так, – деловито проговорил загорелый мужик с кривыми зубами и расплющенным носом – он, наверное, был бригадиром. – Хозяин, добавить придется, поэл! Огород, поэл, в низине, да и земля какая-то непонятная. Что это, поэл, за грунт? Машин тридцать придется пригонять, а это шесть ездок. Поэл?
– Понял, понял, – поспешил ответить Влас. – Добавлю. Только вы сделайте все как надо и побыстрее.
Бригада удальцов-молодцов в мгновение ока повалила переднюю часть забора, и земля из каждого подъезжающего самосвала лавиной посыпалась на наш участок, а восемь мужиков лихо расшвыривали ее лопатами во все стороны. Шум стоял невероятный, и мы не слышали, как на другой стороне, у своего дома, драла глотку Нонна Федоровна. Она куда-то тащила за собой санки по песку, с привязанными к полозьям колесиками от дорожной сумки. На санях стояло два ведра, а сама Попова очень смахивала на одного из бурлаков, запечатленных на известном полотне И. Е. Репина (третий справа в первом ряду).
В конце концов она не выдержала и, с усилием передвигаясь в солдатских ботинках сорок пятого размера (стянутых в удобный момент со склада ее зятем-военнослужащим), направилась прямиком к нам.
– Чо этова вы делавать удумали? Чо-то столько смеховалов понаперло? – кричала она своим противным голосом, переходящим в визг, вывернув наизнанку ладони и обнажив гнилые, торчащие в разные стороны зубы, по своему обыкновению коверкая слова так, что сразу и не разобрать, что она хочет сказать.
– Интересно, а как вы полагаете, Нонна Федоровна, по такому участку можно передвигаться?
– И не говорикай! Полин! – деловито, с пониманием поддакнула она.
– А чего это вы везете? – поинтересовалась мамаша, заглядывая в ведра.
– Силос на Кривую улицу, подружкенке моей, Козляктнице. За это с нее литру молока возьму! А этот твоенный Теодолит приезжал вчерась с Ананьевной! – (Николая Ивановича в деревне прозвали геодезическим угломерным инструментом за его точность в расчетах построения нашего дома.)
– Да что вы?! – как ошпаренная воскликнула мамаша.
– Да, да, – с удовольствием закладывала Попова свою бывшую товарку. – Все маячили вокруг забора. Потом как перепрыгнут через ограду! Чего делали тут – не знаю.
– Вот мерзавцы!
– Ага. А чо-то Маня здесева? И кто тот вона парень-то здоровючий?
– Муж ее, – так, между делом бросила моя родительница, захлебываясь от гордости.
– Все ж таки побракалась! А это он плотит за смеховалы?
– Конечно, кто ж еще! – Гордость так и выплескивалась наружу.
– А и правильно. Нужно их драть, мужиков-то, как сидоровых козлов! Гляди-кась, гляди, пьянь замухористая прямо на нас идет! – и тихо (насколько была способна) быстро заговорила: – Тут чаво было! Чаво было!.. Мужика-то ейного на «Скорой» отвезли – выхлестал бутыль техничесткого спирту, а энта прошвандерка сидит пьяная на «Гондурасе», машину ждет, – (сразу замечу, что в Буреломах существует три достопримечательных места – «Гондурасом» тут называют автобусную остановку, что находится в трех метрах от нашего забора, «Сингапур» – сваленное дерево у дома старосты деревни и проулок – узенький проход между домами старосты и скандальной парочки, которая переехала сюда из Петербурга – семидесятилетних Нинти и Лепти. В проулок деревенские ходят подраться). – А рядом-то мужик мечется с Загрибихи, не нашинский мужик-то! Он ей: «Оленька, пойдем домой!», а она ему: «Пошел к черту!», он ей жалобливо: «Оленька, ну хватит пить, пойдем, я тебе ягодок дам!», а она ему хрипато так нагленно: «Хочешь сказать, любишь?!», а он ей: «Конечно, девочка моя. Ведь я же не сержусь на тебя. Скоро зима, а ты у меня уже четвертую шапку спи... – История оборвалась на самом интересном месте, а Нонна Федоровна приветливо, с ноткой раболепия даже, воскликнула: – Здравствуй, Ляля! Как, Афоню-то ешчо не выпустили из больницы?
– Чо он, в тюрьме, что ли, чтоб его выпускать, вон у Свинорожки дрова колет! – раздался за гаражом сиплый, низкий голос.
– Ну, пойду, а то Козляктница меня заждалась! – И Попова поспешила ретироваться, волоча санки по песку.
– Давай, давай, – недоброжелательно бросила Ляля Нонне Федоровне, и совсем иным, радостным тоном обратилась к моей родительнице: – Поля! Приехала! А это кто, твоя дочка? – спросила она, глядя на меня. Этот вопрос Ляля задавала каждый раз, стоило ей только увидеть меня. – Как выросла!
Ляля сегодня была настроена благодушно, а это означало, что она недавно пробудилась и ей нужно немедленно выпить. Пила она тринадцать лет кряду, и хоть лицо ее было отечным и стеклянным, а вместо волос на голове светился начесанный младенческий пушок, фигура еще не успела деформироваться, и она до сих пор притягивала своими прелестями местных мужиков.
В те редкие дни, когда Ляля оказывалась трезвой, узнать ее было невозможно – однажды мы приняли ее за сотрудницу администрации райцентра. Она шла, гордо задрав голову, обмотанную каким-то ярким платком, на ней был строгий классический костюм серого цвета и потрясающие фирменные сапоги. Надо сказать, что, когда Ляля бывала трезва, она не разговаривала ни с кем, считая это ниже своего достоинства. Но уже к обеду мы распознали в сотруднице администрации «объект притяжения местных мужиков» – платок «объект» где-то потерял, сапоги – променял на бутылку самогона, а на следующее утро исчез куда-то и строгий серый классический костюм.
Ляля приехала с сыном и матерью в Буреломы четырнадцать или пятнадцать лет назад. Ей как беженке выделили дом, в который она перевезла чешскую стенку, немецкую мягкую мебель, хрусталь, ковры ручной работы... Завела двух коров и ездила продавать молоко в райцентр. Одним словом, слыла самой зажиточной обитательницей деревни. Потом ее мать с сыном переехали в какое-то село, что находится от Буреломов в двухстах километрах, и Ляля пошла по неверной дорожке. Сначала она продала коров, потом пропила все отложенные заработанные деньги, чешскую стенку, немецкую мебель – так в ее доме остался один лишь ковер ручной работы, который по каким-то причинам был ей особенно дорог, и она никак не могла с ним расстаться. Однако пришлось в конце концов попрощаться и с ним. Однажды, проснувшись рано утром, она поняла, что если не пропустит хотя бы пятидесяти грамм спиртного – будь то одеколон, самогонка, что угодно – то умрет. И тогда, схватив ковер, Ляля побежала к карелке Свинорожке и отдала свое сокровище под залог за литр самогона, пообещав принести тридцать рублей через два дня. И что самое удивительное, принесла, но Свинорожка посмотрела на нее ничего не понимающими глазами и сказала:
– Ты что, совсем, что ль, дура?! Так я тебе и отдала ковер за тридцать рублей! – и захлопнула у той перед носом дверь.
– Ну, пиндрекс! – только и могла сказать Ляля.
За четырнадцать или пятнадцать лет проживания в Буреломах Ляля (как было сказано выше, пользовалась большим успехом у противоположенного пола) умудрилась перепить пятерых сожителей, за шестого она официально вышла замуж два года назад, после того, как собственноручно подожгла свой дом. Дело было зимой, самогонка уже закончилась, о существовании печки Ляля и ее приятели напрочь забыли и, вероятно, мысленно оказавшись на лесной поляне с мягкой, зеленой травой, разложили костер посреди комнаты и уселись вокруг него, как двенадцать месяцев из одноименной сказки С.Я. Маршака. Когда огонь разошелся, до нее вдруг дошло, что она может лишиться крова, и компания разогревалась тем, что под чутким руководством хозяйки тушила пожар, таская ведра с водой из колодца. Теперь это был летний домик без окон и пола, который предприимчивая женщина умудрялась сдавать на время каникул для вечерних детских посиделок за пятьсот рублей в месяц. Дом стали называть в деревне «красным уголком», а его хозяйка немедленно охмурила Афанасия Шпунькина, предка того самого Шпунькина, который в 1910 году жил на том месте, где сейчас находится наш дом, и план усадьбы которого Нонна Федоровна Попова обнаружила у себя на чердаке, приняв схему за чертеж местоположения залежей нефти. (Того самого Еремея Шпунькина, который уж очень был охоч до женского полу и половина жителей деревни были родственниками благодаря этому его пристрастию.)
Так что сейчас Ляля жила в доме своего супруга, которого постепенно втаптывала в могилу, сама того не ведая.
– Маш, у тебя сигаретки нет? – попросила она – Ляля всегда начинала «с сигаретки», но в конечном итоге умудрялась выпросить хотя бы сто грамм на опохмелку.
– Попроси у Власа, – ответила я – неохота было идти в дом за сигаретами.
– Это вон тот высокий красавчик? Это твой мужик, что ли?
– Муж, – надменно уточнила мамаша.
– Ну, пиндрекс! – воскликнула она и подлетела к Власу. – Влас! Влас! Маша велела тебе дать мне сигарет! – И она вытащила из протянутой пачки штук семь – одну зажала в зубах, остальные спрятала в лифчике. – А вам тут ничего не надо помочь? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – Сейчас, я сбегаю за мужем, и мы в два счета всю землю раскидаем.
– Спасибо, не надо, – сухо ответил Влас, презрительно смерив ее взглядом с головы до ног.
– Какой суровый! – прокомментировала Ляля и начала подмазываться к маме: – Вот Поль, ты никогда не задумывалась, что Оля, что Поля – имена, к которым ничего не прилипает. Если только: Оля – всегда будет моя воля! И Поля тоже – всегда моя воля. Мы что хотим, то и воротим. Правильно ты сделала, что Теодолита своего выгнала! Я б вообще!.. Если б мне Афанасий изменил, прирезала б! Дай пятьдесят рублей взаймы, а?
И мама, чтобы избавиться от нее (зная на сто пятьдесят, что Ляля не отвяжется, пока не получит своего), вынесла ей полтинник.
– Золото! Спасительница! Мать Тереза! – вне себя от радости вопила просительница. – Поля – всегда твоя воля! – И она побежала на другой конец деревни за спиртом к старухе Задумихе, у которой дома был подпольный продовольственный магазин, потому что ее дочь разъезжала на машине и развозила по деревням продукты по спекулятивным ценам. В понедельник автолавка приезжала и в Буреломы.
Вдруг из дома Свинорожки вылетел маленький человечек на кривых ногах и побежал вдогонку за Лялей, крича на всю деревню:
– Опять без меня, блин! Мессалина! Убью! – и он повалил ее на землю, пытаясь отобрать полтинник – у Афанасия был нюх – если у кого гуляние или его жена украдкой смогла раздобыть деньги или выпивку, он тут как тут.
– Дурак, сигареты переломаешь!
Наконец они встали с земли и, обнявшись, побрели к старухе Задумихе.
«Смеховалы» подъезжали один за другим, работа кипела – мужики разбрасывали землю под началом Власа, для которого командовать было обычным делом. Казалось, он сейчас забыл, что находится не у себя в автосалоне, а в богом забытой деревеньке Буреломы:
– Назад, назад дай! – то и дело кричал он водителю очередного «смеховала». – Вот так. Михеич, ты что-то плохо работаешь! – обращался он к загорелому мужику с кривыми зубами и расплющенным носом. – Смотри! Депремирую! Что ты там еще бубнишь? Давай живее! Живее! А то одни сплошные перекуры!
– Ну и деловой же парень из него вышел! – очарованно заметила мамаша. – Кто бы мог подумать двадцать лет назад, на море, когда он рассекал по пляжу в красных девчачьих шортах и ловил в майонезные банки светлячков, что вырастет таким серьезным и целеустремленным!
Я чуть было не ляпнула, чтобы она особо не обольщалась – Влас и в этом году, отдыхая на море, метался как очумелый между кипарисами, натыкаясь в темноте на случайных прохожих, принимая горящие сигареты за светлячков, и с детским восторгом запихивал в банку очередного жучка, возбужденно крича при этом:
– У меня больше, у меня больше!
Тут я вдруг заметила двух мужчин, которые направлялись к трассе (или к нашему дому) с двух противоположенных концов деревни – один, кажется, вышел из леса, другой – шел с речки. Они были ниже нормальных людей вдвое, и я тут же узнала братьев Кисляков. Дело в том, что они передвигались... стоя на коленках.
А случилось это так.
Лет десять назад, в жаркий летний полдень оба брата уже успели опохмелиться и, обретя душевное спокойствие, потянулись поближе к природе. И палящее солнце им было в радость, и раскаленного песка они не чувствовали под ногами...
Они миновали мост через реку, вышли на проселочную дорогу и свернули на тропинку, разделяющую поле с высоченной, золотистой пшеницей. В зарослях длинных колосьев идти было слишком тяжело, и вскоре, устав бороться с природой и собственным бессилием, они рухнули на землю и, раскинув ноги и руки в разные стороны (приняв позу знаменитого Витрувианского человека Леонардо да Винчи), заснули в желтеющих нивах безмятежным сном... Как вдруг спустя час, а может два, на поле появился единственный уцелевший в деревне трактор «Беларусь» МТ 3-80, в кабинке которого сидел столь же пьяный, что и Кисляки, погруженные в младенческий сон, Славик Шпунькин – старший брат Афанасия Шпунькина. Поначалу он выписывал на «Беларуси» МТ круги, потом в душе его что-то перевернулось (видимо, свободы захотелось), и он с невероятной для старой посудины скоростью рванул вперед, в глубь поля. Славик не увидел в высокой пшенице двух братьев и умудрился проехаться им обоим по ногам (хорошо еще, что модель «Беларусь» МТ 3-80 – не гусеничная, а колесная). Те, оставшись позади трактора, вскочить уже, естественно, не смогли, но протрезвели сиюминутно.
Когда до Шпунькина наконец дошло, что он натворил, Славик собственноручно отволок братьев домой, а пока ждали «Скорую», ублажал их самогонкой, «чтоб боль приутихла».
Кисляков спасли, и они не держали обиды на Шпунькина – напротив, дружить даже стали, утверждая по сей день, что это не они несчастные и обделенные люди, а мы:
– Вы-то ходите на недомерках в двадцать пять сантиметров, а мы на полноценных полуметровых ступнях! Аж до самых коленок! Знали б раньше, что это так удобно и устойчиво, давно бы Славика попросили нас на тракторе переехать! – доказывали они с пеной у рта, и, кажется, сами верили в то, что говорили.
– Мань, пойдем-ка в дом! Сейчас еще Кисляки на бутылку просить начнут. Так и без штанов остаться недолго! – И мы с мамашей вернулись к уборке логова, где, по ее словам, происходили дикие и пошлые оргии.
Работы по выравниванию грунта на нашем огороде производились до одиннадцати часов вечера, но Михеич со своей бригадой не успел накидать земли у бани и сделать деревянные временные дорожки.
– Приедем завтра к девяти. Поэл? – проговорил он, забираясь в «смеховал».
За ужином мама заявила, что не намерена ночевать в комнате разврата и греха, и, видимо, заметив недоуменный взгляд зятя, поторопилась его утешить:
– Нет, Власик, ты не беспокойся! Я не собираюсь спать с вами в одной комнате! Я же понимаю, что у вас медовый месяц! Я буду ночевать в бане! – брякнула она.
– Мам, ты в своем уме-то? Спи на диване или на кушетке! На первом этаже полно лежанок!
– Я не знаю, что эти... эти... (не знаю даже, как их назвать-то!) делали на диване и кушетке! И какую можно подцепить заразу на этих, как ты выразилась – лежанках! Пока не отмою все дезинфицирующим средством, не пройдусь везде хлоркой, не успокоюсь. Ты знаешь, какая я брезгливая!
Кончилось тем, что Влас отправился на второй этаж, шепнув мне на ухо, что он меня ждет, а мы с мамашей решили перетащить матрасы, подушки и одеяла в баню.
– Ты дальше этого места не ходи. Я-то ноги в бане вымою, а тебе негде будет, – рассудительно проговорила она и указала на едва уловимую в темноте черту земли еще не выровненного около бани странного грунта.
На второй этаж я поднялась ровно в полночь и уже снизу услышала прерывистый негромкий храп Власа. «Умотался человек!» – подумала я и тоже вскоре заснула.
Так прошла еще одна ночь нашего медового месяца.
К полудню следующего дня все работы по выравниванию грунта были завершены, и наш участок стал похож на прежний огород, правда, порядком полысевший и без шикарных кирпичных дорожек, которыми так гордились в свое время мама и Николай Иванович.
– Ну, кажется, все, – облегченно произнес Влас, но на всякий случай спросил: – Или, может, еще нужна моя помощь?
Мама переминалась с ноги на ногу – очевидно, ей требовалась помощь зятя, только просить было неловко, но она все же переборола себя и робко начала:
– Власик, мне так неудобно, право же... Но я хочу, чтобы ты отвез нас с Машей в райцентр, – голос ее с каждым словом набирал обороты. – Хочу отдать изменнику ключи от его московской квартиры! Хочу, чтобы мы втроем вошли в этот поганый магазин на площади!.. – расходилась она.
– Это еще зачем? – враждебно спросила я.
– А затем, чтобы они увидели, что дом находится под постоянным наблюдением и что теперь они уже не смогут безнаказанно сигать через забор на чужой огород! И еще! Еще! – мама буквально задыхалась от возмущения. – Чтобы они увидели, что ты под защитой Власа, и никоим образом не смогли бы тебе навредить, когда ты останешься тут одна! Какая ж ты все-таки, Машка, бестолочь! – заключила она, и мы все отправились в райцентр.
Машина подъехала к крытому магазину на центральной и единственной площади и притормозила у ненавистных мне кустов шиповника с опавшими листьями и оранжевыми, словно фонарики на новогодней елке, ягодами, из зарослей которого около двух месяцев назад, меня схватили чьи-то сильные руки и поволокли в эти самые разросшиеся дебри дикой розы, будь они неладны!
Мы зашли в магазин, мама сделала вид, что рассматривает какую-то витрину – сама же напряженно следила за прилавком вдовицы.
Я тоже не могла не посмотреть в сторону злостных похитителей и увидела следующую картину.
Они стояли в ряд, словно солдаты на смотре перед генералом. Их было четверо – я не ошиблась, когда предполагала, что Николай Иванович теперь подастся в торговлю. Он был в своем костюме с муравьем на спине (только теперь трудно догадаться, что когда-то спецовка была зеленого цвета). Такое впечатление, что на ней в течение долгого времени все, кому не лень, прыгали в сапогах с подошвами, измазанными в глине, песке и болотной жиже) и лихо, даже с каким-то азартом отвешивал треску старушке в шерстяном платке с розами, напоминающими капусту. Отчим за это время как-то изменился – похудел... Но не это главное. Нос его стал походить на перебитые, свернутые вправо носы всех членов семейки Эльвиры Ананьевны. Будто он прошел своеобразную инициацию – посвящение в лавочника, которое заключалось в том, что ему кто-то прошелся по носу молотком, свернув его на одну сторону.
У вдовицы основательно отросла ее авангардистская клочкастая стрижка местами серо-пегого, а местами ярко-апельсинового цвета, и, видно, она хотела приподнять падающие на глаза волосы скрученным в рульку черным нейлоновым платком, но в разгаре торговли повязка съехала по диагонали, полностью закрыв один глаз – так, что прелюбодейка напоминала пирата с разбойничьего корабля.
Ее дочь Шурочка как нельзя лучше вписывалась в сие братство лавочников. Особенно меня впечатлила стрижка – будто ей на голову напялили глиняный горшок и ровно по нему отстригли волосы; на щеках переливалась прилипшая рыбья чешуя, руки до локтей словно вымазаны в саже, а под ногтями... уверена, можно было бы посадить картошку, и она дала бы ростки. Шурочка взобралась на ящик, пытаясь достать бутылку растительного масла, и тут я увидела ее ноги в белых колготах, перепачканных гуталином. Как можно было испачкаться подобным образом – не знаю. Есть только один вариант: Шурочка решила почистить туфли, а потом нарочно вытерла их о колготки, подобно тому, как точат нож о нож.
Мой бывший претендент в женихи с взлохмаченными волосами, шепча себе под нос, сосредоточенно пересчитывал заработанные за утро деньги. Один рукав его клетчатой рубашки был оторван до локтя, а под глазом сиял огромный фингал, из чего можно было сделать два вывода – на выбор. Либо они не сошлись характерами с Николаем Ивановичем и Шурик оказался таким же ревнивым «мальчуганом», как дядя Жорик, либо он снова зачастил к той самой замужней девице, которая проживает по соседству, а супруг этой зазнобы застукал их, и огромный желто-зеленый фингал тому подтверждение.
– Ну, иди, отдай ему ключи, – шепнула я маме.
– Да погоди ты, – отмахнулась она. – Неужели тебе не интересно понаблюдать за любимым отчимом, торгующим рыбой? – и потащила меня за фанерный щит, откуда четверка была видна как на ладони.
– Рубь за второй пакет! – крикнул Николай Иванович старушке в цветастом платке. – Ничего не протечет! А это ваши трудности! Когда идешь хорошенько скупиться, нужно пакеты из дома брать!
– Правильно, Коленька, у нас пакетики не дармовые, мы сами их за деньги покупаем, – вступилась за него вдовица, а старуха, обозвав их нехристями, поспешила вон из магазина.
– Кто там следующий! – гаркнул Коленька и навалил полный мешок мойвы девушке в длинной мохеровой кофте. – Мало ли, что ты кило просила! Коко даю, токо и бери!
