332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Богданова » Молодость без страховки » Текст книги (страница 4)
Молодость без страховки
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:24

Текст книги "Молодость без страховки"


Автор книги: Анна Богданова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Это ж сюрреализм какой-то! Нет! Это хорор настоящий! Фильм ужасов! Честное слово! Восемнадцать лет каторги ни за что! Дореволюционные диваны, клопы, сундуки!

– Да! Так почти все после войны жили, – со знанием дела заметила Аврора Владимировна и с напускной важностью продолжила свой рассказ: – Мамаша моя окончила бухгалтерский техникум и перешла работать с вагоностроительного на часовой завод кассиром. Вот там-то она и познакомилась с моим отцом – Владимиром Ивановичем Гавриловым. Он служил библиотекарем при заводе.

– Зауэл тзее интеллигентэн! – выкрикнул сэр Джон.

– Наверное, ваш родитель, говорит мистер Баскервиль, очень интеллигентный и начитанный человек, раз работал в библиотеке и имел дело, если можно так выразиться, с книгами? – торопливо перевёл Феофилакт.

– Ну... Э... Кхе-кхе... – промямлила мадам Дроздомётова. Она задумалась – вопрос сэра Джона явно смутил её, сбил с панталыку, в краску даже вогнал. Ну, право же, не могла ведь она выложить почётному иностранному гостю, небезызвестному к тому же режиссёру, от которого зависела не только судьба её единственной любимой дочери, но и будущее собственных мемуаров, всё о своём отце?!

О том, что Владимир Иванович был взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, состоявшим с тридцати девяти лет на учёте в психдиспансере?! Что он периодически лежал в самых разнообразных клиниках для душевнобольных, причём по собственному желанию – сделает спьяну какую-нибудь непостижимую пакость и бежит к врачу – помогите, обострение, мол, ничего не могу с собой поделать!

Много о чём пришлось умолчать нашей героине ради актёрской карьеры обожаемого чада и публикации собственных книг в известном лондонском издательстве.

Не упомянула она в своём рассказе, что её отец был непроходимым бабником и скандалистом, что, собственно, и послужило причиной развода супругов. Но, несмотря на расставание, Зинаида Матвеевна с Владимиром Ивановичем встречались до конца дней своих, держа этот факт в строжайшем секрете. Об их связи стало известно лишь после смерти обоих из писем, которые они хранили в одинаковых жестяных коробках из-под конфет.

Аврора Владимировна как-то незаметно для себя опустила вторую жену отца, страдающую тяжелой формой наследственной шизофрении, – Галину Калерину, с коей тот познакомился в психиатрической больнице...

Наша героиня и внешность отца не потрудилась описать – стыдно ей вдруг отчего-то стало. Не поведала она знаменитому в своих кругах английскому режиссёру, что Владимир Иванович из-за роскошной вьющейся иссиня-чёрной шевелюры в сочетании с выпуклыми, чёрными же, всегда готовыми к наступлению глазами очень напоминал демона с полотна Врубеля...

Мадам Дроздомётова сразу перескочила к эпизоду знакомства собственных родителей:

– Моя мать долго не подпускала его, сомневалась, считая невозможным привести Гаврилова в перенаселённую девятиметровку – ведь у отца-то своего угла не было. И потом, он младше её был на десять лет... Но после инцидента на профсоюзном собрании она поняла, что любит его без памяти, и в конце концов сдалась.

– Любопытно, любопытно! Это что ж такое нужно сделать, чтобы покорить женщину?! – с нескрываемым интересом спросил Щёткин, и тусклые глаза его заблестели.

– Моя родительница была не только кассиром на часовом заводе, но ещё и активным членом месткома. В тот роковой день почти все сотрудники сидели в актовом зале – мамаша вещала с трибуны. Она распределяла путёвки на Черноморское побережье. На собрании творилось ужас что! Путёвок было десять, а желающих отдохнуть – сорок человек. И когда накал страстей достиг своего апогея, двери актового зала распахнулись, и внутрь на четвереньках вполз мой папаша. Он елозил на карачках по рыжему паркету, неумолимо приближаясь к объекту своей любви. Изо рта у него шла пена. Все подумали, что он эпилептик, хотели «Скорую» вызвать, потом чуть не побили его, потому как решили, что он использует свою болезнь с целью получения путёвки. Но отец уж почти дополз до моей матери... Она бросилась к нему навстречу, он припал к её знатной груди, и оба в тот момент ощутили неземное блаженство. Пена, которая обильными шматками стекала на мамин серый костюм, оказалась обыкновенным хозяйственным мылом – он специально разжевал его, чтобы её разжалобить. В тот день она приняла решение и всё-таки привела Гаврилова в перенаселённую девятиметровку.

– Значит, чтобы завоевать сердце женщины, нужно нажраться хозяйственного мыла? – поразился Щёткин. – Извините, пожалуйста, что перебил. Что же, что же было дальше?

– А через три года появилась я, – сказала Дроздомётова и замолчала.

Ей показалось, что за окнами стало чуть светлее, что скоро наступит утро, надо бы пообщаться с дочерью, вместо того, чтоб пересказывать содержание второго тома своих мемуаров. Но...

Дочери, видимо, было не до неё. Она сидела и внимательнейшим образом слушала Остапа Ливоновича – неутомимого оратора, который вот-вот грозил переплюнуть великого ритора всех времён и народов, кубинского президента и премьер-министра.

Снизу, из-под стола, раздавался дружный заливистый храп в два голоса.

Вероника Бубышева, лёжа ничком на стульях, бурно выясняла во сне с кем-то отношения (не иначе как с Ларионом); её переживший липосакцию живот переросшим астраханским арбузом торчал из огромной щели между составленных стульев...

– А потом? Сэр Джон крайне заинтересовался вашей историей, он понимает, конечно, что всё это нужно не слушать, а читать, но всё же просит вас рассказать, что стало с Зинаидой Матвеевной, Гавриловым, воровкой Екатериной, плакатисткой Милочкой, с вами, в конце концов! – живо перевёл Феофилакт требование мистера Баскервиля.

– Поначалу мы все жили в девятиметровке. Геня (если вы помните, это мой сводный брат-придурок) поддался дурному влиянию и попал в скверную компанию воров-малолеток. Сначала он, наверное, это назло матери делал. Ну, за то, что та привела моего папашу, а потом втянулся незаметно... И говорил он так чудно! – вроде на русском языке, а ничего не поймёшь. Потом родители развелись... Мы переехали в двухкомнатную квартиру, с папашей я стала видеться по выходным.

В новой школе... – с блаженной улыбкой на устах говорила Аврора Владимировна, – у меня случилась любовь. Любовь первая, чистая, платоническая... С однокашником. Но, знаете ли, самая сильная! Не поверите, но вот сейчас, уж почти прожив свой век, я понимаю, что это и была любовь всей моей жизни... Его звали Вадиком Лопатиным, мы долго дружили с ним, но потом он уехал с родителями в Мурманск, и я больше никогда его не видела. Знаете, что он подарил мне на прощание? Фигурные коньки. Да... Разбил копилку и все деньги на них потратил! Сумасшедший! – с нескрываемой нежностью сказала она, вспомнив ясные голубые глаза Вадика, но тут же, словно очнувшись, затараторила так, будто ей надоела собственная история и она хотела поскорее её завершить: – В восемнадцать лет я вышла замуж за Юрку Метёлкина (он учился в параллельном классе), родила Аришеньку, – и мадам Дроздомётова с гордостью кивнула в сторону одарённой дочери. – Вышла по любви, но, видите ли, сэр Джон, после армии Юрик очень изменился – стал грубым, жадным. Он настоял, чтоб я устроилась в одну из самых фешенебельных гостиниц того времени, и в нём вдруг пробудилась такая неистовая ревность, что он стал всюду следовать за мной, поджидать... Как тень. Не хочется хвастаться, но у меня всегда было море поклонников... – между делом заметила наша героиня, смущённо потупив взор.

– О! Это неудивительно! Мистер Баскервиль поражён вашей красотой! – искренне воскликнул Феофилакт.

– Да ну что вы! Господь с вами! Какая уж теперь красота! Ничего не осталось! – Аврора Владимировна вздохнула с печалью и поспешила продолжить повесть свою, поскольку комплименты последнее время не приносили ей радости – скорее конфузили, да и только. – Вскоре муж мой начал пить, а уж когда я своими глазами увидела, как он изменил мне, то развелась с ним, забрала дочь и ушла жить к матери. Терпение моё лопнуло! – с горечью воскликнула мадам Дроздомётова, а сэр Джон понимающе закивал головой.

– Мистер Баскервиль поражается, как можно изменить с кем-то такой очаровательной, умной женщине! – ввернул Щёткин.

– Спасибо, спасибо вам, дорогой, за поддержку, – кротко сказала Аврора Владимировна. – Трудное было время. Всё на меня сразу навалилось – и развод, и на работе, в гостинице, проблемы... Оклеветали меня, сэр Джон, ох как гнусно оклеветали! – и она с чувством незаслуженно поруганного собственного достоинства покачала головой. – Меня обвинили в воровстве. Но, в конце концов, правда восторжествовала – истинную виновницу нашли. Я же уволилась по собственному желанию и уже через день устроилась на новую работу в представительство одной из республик, некогда входящих в состав Закавказской Федерации. Мне помог туда устроиться Фазиль Маронов – знаменитый, талантливейший певец, который долгое время жил в гостинице на этаже, где я дежурила.

– Сэр Джон спрашивает, не тот ли это Маронов с чудным, просто потрясающим баритоном, что приезжал в 1977 году в Лондон с концертами?

– Да, да, наверное. Он был очень, очень знаменит в то время.

– Мистер Баскервиль говорит, что когда он пел после концерта в ресторане для кучки избранных людей, в числе которых сэру посчастливилось быть, то от силы голоса певца дрожали стёкла в окнах, хрустальные люстры на потолках и бокалы на столах! Вот что это был за голос!

– Да, да. Сдаётся мне, что мы говорим об одном и том же человеке, – подтвердила мадам Дроздомётова и закончила свой многочасовой рассказ тем, что в этом самом представительстве, куда ей любезно помог устроиться знаменитый Фазиль Маронов, в неё без памяти (и что самое удивительное – с первого взгляда) влюбился заместитель посла – некий Эмин Ибн Хосе Заде. И если для нашей героини любовь всей жизни заключалась в Вадьке Лопатине, то для зампреда Эмина Хосе не только любовь, но и вся жизнь, весь смысл существования стал содержаться в ней, двадцатипятилетней Авроре. – На этом, собственно, я и остановилась во втором томе своих мемуаров. В третьей книге читатели узнают о моей новой жизни: о новой работе, новой квартире, новых знакомствах и поклонниках. Впрочем, зачем я вам это рассказываю? – удивилась мадам Дроздомётова. – Напишу, и прочитаете, а то неинтересно будет!

– Вы потрясающая, просто потрясающая женщина! Неповторимая! Таких, как вы, больше нет! И судьба... Какая у вас интересная жизнь, говорит сэр Джон. Он изумлён, восхищён, поражён! Он очень хочет помочь вам, Аврора Владимировна!

– Я тронута, – растаяла мадам Дроздомётова, сердечно пожав руку мистеру Баскервилю. – Вот уговорите Ариночку поехать с вами в Лондон, и душа матери наконец-то обретёт покой!

– Это само собой разумеется, утверждает сэр Джон. Арину Юрьевну он непременно убедит отправиться с ним – для этого он останется здесь ещё на день. Но мистер Баскервиль желает помочь непосредственно ещё и вам.

– В чём же? – растерялась наша героиня, а Щёткин принялся переводить эмоциональную речь англичанина.

– Сэр Джон предлагает вам издать мемуары в Лондоне, естественно, переведя их на английский язык. Ваша история крайне заинтересовала его, и он понимает, что то, о чём вы рассказали сегодняшней ночью, лучше не слушать, а читать. Он просит дать ему ваш телефон. По приезде в Москву мы с вами свяжемся, оформим передачу текстов у нотариуса, а уж потом сэр Джон будет сам заниматься их продвижением у себя на родине под вашим чутким руководством посредством международной телефонной связи или электронной почты. У вас есть Интернет, Аврора Владимировна?

– Нет.

– Ну и не страшно. Это дело поправимое, – успокоил её толмач. – Договорились?

– Насчёт Интернета?

– Нет, по поводу издания ваших книг в Англии?!

– Конечно! Но...

– Что «но»? – с опаской спросил Щёткин.

– Мне не верится, что они будут там напечатаны. Сами посудите: если моя жизнь не интересует соотечественников, то чем же она заинтересует англичан?

– Ещё как заинтересует! – вдохновенно прокричал Феофилакт. – Если за дело берётся мистер Баскервиль, то ваши книги не только привлекут к себе внимание англичан, но и гондурасцев с сингапурцами! – заявил он и разразился диким хохотом, видимо, от собственного остроумия.

Сэр Джон неожиданно вскочил со стула, затряс сначала правую руку нашей героини, потом левую, засим обе сразу, после чего, забыв обо всех приличиях, поднял писательшу за локотки и принялся с характерным для русского человека размахом и широтой натуры смачно целовать её в раскрасневшиеся, словно отполированные щёки, приговаривая:

– Сенькью! О! Сенькью!

Мистер Баскервиль ещё долго лобзал ланиты мадам Дроздомётовой, то шепча, а то и выкрикивая, судя по всему, слова благодарности, умиления и восторга в адрес новой своей знакомой. И неизвестно, сколько б это продолжалось, если бы в буфете неожиданно не раздался оглушительный грохот...

Взгляды бодрствующих моментально обратились к незаметной доселе спящей на самодельном ложе Бубышевой.

Начало светать, когда произошло неминуемое – то, что непременно должно было произойти. Стулья не выдержали тяжести и ёрзанья Вероники Александровны – разъехались в разные стороны, в результате чего покинутая в 1992 году любимым мужем Ларионом женщина грохнулась на пол, ударившись своим многострадальным, перенёсшим издевательство липосакцией животом.

– Что такое? И где это я? Где? – подняв голову, испуганно вопрошала она.

Наша героиня, чувствуя себя ответственной за жизнь неуклюжей приятельницы, поскольку именно она, Аврора Владимировна, пригласила её на премьеру, подскочила к Бубышевой первая и принялась, как на перроне, тянуть её за руки, дабы та обрела твёрдую основу под слоновьими ногами. Вслед за ней к Веронике Александровне подлетели сэр Джон, Арина, Щёткин и Остап Ливонович.

За окном брезжил рассвет. В проёме меж трёхэтажным кирпичным домом, где жила Арина, и кособокой чёрной избой далеко-далеко за городом тянулась узкая расслоившаяся надвое полоса нежно-розового цвета, словно кто-то намял в миске клубнику со сметаной, взял кисть и мазнул ею небрежно по небу...

...Дед Степан показался из-за стола, приглаживая свою всклокоченную, запутанную бороду, через минуту появилась и отёчная, заспанная физиономия поломойки-билетёрши. Вскочив на ноги, как по команде, они принялись стрелять глазами по грязным тарелкам, пустым гранёным стаканам и опорожнённым бутылкам в надежде опохмелиться.

– Ничего, – с огромным разочарованием тоскливо констатировала актриса-поломойка.

– Всё вылакали, гады! – с необузданной злостью на всех и вся прохрипел Степан.

– Пошли к бабке Рыбохвостихе, может, у неё есть, – молвила билетерша, слабо веря в собственное предположение. У вчерашнего Фамусова моментально загорелись глаза, он вскочил на ноги, подхватил подругу свою, и они, окрылённые зародившейся надеждой, вылетели из театра.

Бубышева ревела во весь голос. И не столько от боли, сколько от обиды на бывшего мужа:

– Ы-ы-ы! Хр-р, х-р! – заливалась она, приговаривая. – Вот объясните мне, люди добрые! Ну почему он от меня ушёл? Чем я ему плоха была? Ведь двадцать лет прожили душу в душу... А как он меня любил! Аврор! Ты знаешь, как он меня любил! Готовил сам! Даже огурцы с грибами консервировал! Да что там говорить! – трусы мои стирал! А-а-пчхи! Не вру! Помню, отдыхали мы с ним где-то в Подмосковье, так он нашёл берёзку одинокую в поле и ножичком перочинным вырезал на ней сердце, пронзённое стрелой, а под ним подписал: «Ларик плюс Верик равно любовь навсегда-а-а-а...» – и Бубышева безутешно заплакала. Наревевшись, она, утирая слёзы, задала то ли самой себе, то ли всем присутствующим свой обычный, ставший уже риторическим вопрос: – И что же всё-таки произошло в девяносто втором году?

Кое-как успокоив и приведя приятельницу в чувство, наша героиня подскочила к дочери и, подобно Бубышевой, захлюпала, будто заразившись от неё:

– Аришенька! Так мы с тобой и не пообщались, не поговорили, как мать с дочерью! Не успели оглянуться, как мне обратно ехать пора! Что ж это такое-то! – выла Аврора Владимировна, крепко сжимая в объятиях своё любимое чадо и зажав в правой руке билет на девятичасовой утренний московский поезд.

– Зато повидались! – сказала Арина, ей даже на руку было, что родительница всю ночь проговорила с сэром Джоном – по крайней мере, не увещевала дочь, как это обыкновенно случалось, чтоб та немедленно возвращалась в опостылевшую столицу.

– Повидались, повидались. Эх, Аришка! Загубишь ты себя в этой Осрани! Не будь ты хоть сейчас дурой! Соглашайся на предложение сэра Баскервиля! Ведь такое раз в жизни случается! Он сумел разглядеть в тебе истинный актёрский талант! Он ведь специально ещё на день остаётся тут, чтоб уговорить тебя поехать в Лондон! Брось ты этого дурня Ливоновича! Ведь он-то держит тебя только потому, что за свою шкуру беспокоится!

– Мама! Ну что ты такое говоришь-то! – устыдила её гениальная актриса.

– А что я не так сказала-то? Что? Мать всё правильно говорит! Мать лучше знает! Мать жизнь прожила! Его-то, твоего драгоценного Ливоныча, поди, никто в Англию-то не зовёт! Больно он там кому нужен! – шепча, вразумляла дочь Аврора Владимировна. – Ну, пора мне. Время уж без пятнадцати восемь. Вероника, собирайся, не то на поезд опоздаем!

– Не беспокойтесь! Я довезу вас! С ветерком! – вызвался Остап Ливонович.

Народ высыпал на улицу, обступил заляпанную грязью «Ниву» белого цвета – машину режиссёра, вторую, увиденную мадам Дроздомётовой за время пребывания в городе после «Москвича-412», что круглосуточно поджидает пассажиров на безлюдном вокзале.

Аврора Владимировна долго прощалась с сэром Джоном и Феофилактом Щёткиным, потом залезла вместе с Бубышевой на заднее сиденье «русского джипа», Арина села впереди, рядом с Черняховским. Автомобиль тронулся, и наша героиня услышала надрывный возглас сэра Баскервиля:

– Аврора! Ай издэм твой книг! Слёво джентльмена! Ай обещай! – кричал он на ломаном русском.

– Он вам обязательно позвонит! – вторил ему Щёткин во всю глотку.

Остап Ливонович доставил гостей до вокзала за пятнадцать минут, а не за сорок, как низкорослый «таксист» в фетровой шляпе-пропеллере.

На перроне уже стояла бабка Маруся в своей замасленной куртке цвета помойного контейнера перед поставленной на попа бочкой, пытаясь торговать плесневелыми прошлогодними семечками с лицом (если её обрюзгшую физиономию со вторым подбородком, лежащим в области груди, можно назвать лицом) видавшего виды бизнесмена.

Обхватив фонарный столб, как любимую женщину за талию, раскачивался из стороны в сторону, подобно маятнику, мужчина с хомячьими щеками, с синей физиономией в рытвинах и букетом окончательно увядших, мороженых астр цвета молочного шоколада. Завидев Аврору Владимировну, он потянулся к ней в каком-то вдохновенном порыве, но, боясь отпустить столб, с места не тронулся, а лишь просвистел жалостливо:

– Хупите! Хупите свитощхи!

– Спасибо, голубчик, не надо, – благодушно ответила ему мадам Дроздомётова.

– Тоже мне! Нашла с кем разговаривать! – возмутилась Бубышева и, поправив полоску серого, уже загрязнившегося и кое-где отклеившегося пластыря над верхней губой, добавила брезгливо: – Это ж пьянь!

– Алкоголики – тоже люди, – рассудительно ответила её подруга и увидела, как на платформу выскочил мужчина в коротком грязно-сером плаще пятидесятых годов, в женских обтягивающих трениках василькового цвета и котелке а-ля Чарли Чаплин. Он беспокойно огляделся по сторонам, снял головной убор и, нервно вытерев тыльной стороной ладони пот со лба, с тревогой спросил отъезжающих:

– Поезда, поезда ещё не было?

– Нет. Ждём. Через пять минут должен подойти, – взглянув на часы, ответил Остап Ливонович.

– Ох! Через пять минут! Господи! Аришенька! Что ж мы стоим?! Что же не прощаемся?! – возопила Аврора Владимировна и, повиснув на шее у дочери, принялась с жаром, с азартом даже каким-то, шептать ей на ухо: – Аришка, не будь идиоткой! Брось этот город, этот театр затрапезный и поезжай в Лондон! Ты поняла меня? Сэр Джон очень приличный человек. Это сразу видно, – не прохвост какой-нибудь! Порядочный, солидный режиссёр, известный у себя на родине. Это счастье, что он взялся помочь тебе! Никто ничего не знает! Может, ты ему не только как актриса, но и как женщина понравилась – глядишь, он тебе ещё и руку с сердцем предложит!

– Да ну тебя, мам! У тебя только одно на уме! – отмахнулась Арина.

– А что ж тут плохого-то?! Глупенькая! Будешь не гражданкой Метёлкиной, а леди Баскервиль! Он ведь и мне с книгами обещал помочь – сказал, мол, обязательно напечатаю их в крупнейшем лондонском издательстве. Сначала, конечно, мои романы переведут на английский язык, а потом издадут! Так что смотри, Аришка! Не теряй его из виду!

– Поезд! Поезд! Аврор! – засуетилась Вероника Бубышева, с ужасом вспомнив, как разрывалась между платформой и вагонными ступенями, подобно тому как ее любимый Ларион – между ней и второй женой с сыном. – Помогите, помогите мне внутрь залезть! Я вас прошу! – басила она на весь перрон.

Грязно-синий, как штормовая морская волна, состав глубоко вздохнул, точно человек, который долгое время никак не может разрешить сложную жизненную ситуацию, и остановился. Со ступеней спрыгнула худенькая, юркая проводница с престранного цвета шевелюрой: чёрные, отросшие у корней волосы приобретали вдруг яркий блондинистый колер с будто бы неоднократно отстиранными ядрёным порошком «Лотос» рыжими концами.

– Билетики, предъявите билетики! – громко и визгливо крикнула она. – Провожающие в вагон не проходят, остановка три минуты, сейчас поедем.

Бубышева сунула девице билет и заголосила:

– Помогите! Помогите мне залезть! Запихните меня! Хочу в Москву! В Москву! – вопила она подобно трём чеховским сёстрам.

Аврора Владимировна, возведя взор свой к низким, серым небесам, вцепилась вдруг приятельнице в необъятный зад и, приказав Арине сделать то же самое, запихнула её в тамбур. Сама же мадам Дроздомётова, сдержанно поцеловав дочь в лоб и погрозив ей указательным пальцем (мол, не дури), с необычайной лёгкостью и грациозностью взлетела на третью ступень и по-королевски помахала всем оставшимся на платформе:

– До свидания, Остап Ливонович! Удачи вам в вашем благородном, нелёгком деле! – крикнула она, когда поезд дёрнулся, свистнул и медленно тронулся по направлению к Первопрестольной.

За окнами промелькнул вокзал с новой блестящей вывеской.

– Ой! Опять прозевала! Аврор! Ну что ты будешь делать! Так и не прочла, как город называется! – воскликнула Вероника Александровна.

– Да как называется, как называется?! Одно слово – Осрань, и точка! – усаживаясь у окошка, пробормотала Аврора Владимировна.

И понеслись, полетели мимо необъятные, полыхающие осенним золотом и медным багрянцем луга, поля, леса под серо-лиловым небом, кое-где желтоватым, словно от далёкого заоблачного солнечного прожектора. Немыслимая, непостижимая, загадочная, невиданная (!) ни в одной стране мира поразительная и однообразная красота. И ни души на сотни километров...

– Я есть хочу, – заявила Бубышева, усаживаясь на откидное место в плацкартном вагоне, – ничто не волновало эту женщину: ни премьера провинциального театра, ни выдающаяся игра Арины, ни бескрайние просторы за окном – ничто, кроме... Лариона и насыщения своей прожорливой утробы.

Проводив гостей, Арина с Остапом Ливоновичем сели в «Ниву» и отправились в театр.

Мужчина в жёлтых сандалиях на босу ногу стоял на рельсах по щиколотку в луже и с глубокой тоской смотрел вслед ушедшему в Москву поезду.

– Уехал, – печально вздохнул он и, взобравшись на платформу, пошёл прочь.

* * *

Следующим утром Аврора Владимировна проснулась ни свет ни заря. Ей не терпелось продолжить так удачно начатый третий том своих воспоминаний!

Она, накинув на ночную сорочку шёлковый халат, посмотрелась в зеркало в коридоре, улыбнулась чему-то... Она была рада – рада тому, что покинула эту ужасную Осрань, что она снова дома, рядышком со своим письменным столом богатого цвета радики, чёрным крутящимся креслом (неважно, что из кожзаменителя), а главное, со стареньким портативным компьютером, что хранит уйму её далеко не глупых мыслей, изречений и сентенций. Да что там говорить! – всё её детство, вся юность таятся в этом ноутбуке.

Наша героиня сегодня испытывала то смутное и редкое чувство, что называют счастьем. Хотя нет. Его лучше уподобить сливкам, снимаемым с молока, или пене на морской волне. Его можно сопоставить с частью того истинного ощущения счастья, которое вспыхивает в жизни человека неожиданно и затухает так быстро, что тот даже понять-то ничего не успевает, лишь потом, спустя много лет, осознаёт – ухватил он за хвост эту редкую синюю птицу. Ухватил, да удержать не сумел.

Вернее будет сказать, что мадам Дроздомётова после поездки к дочери преисполнилась спокойствием (а покой, как известно, дороже счастья). Она не сомневалась отчего-то, что мистер Баскервиль выполнит своё обещание – он не только издаст её мемуары в известном лондонском издательстве, но и уговорит Арину уехать вместе с ним, дабы достойно продолжить карьеру актрисы в столице туманного Альбиона.

Короче говоря, истерзанное сердце Авроры Владимировны насквозь было пропитано надеждой, как потрескавшаяся земля в знойное лето ожиданием долгожданного ливня.

Помечтав за чашкой кофе о будущей блаженной жизни, как собственной, так и Арининой, представив себе очень явственно поездку в Лондон на первую премьеру дочери в театре сэра Джона, она мысленно увидела Биг-Бен, утопающий в сиренево-лиловом густом тумане.

– Что-то нехорошо, что в тумане мне всё видится, неопределённость в этом какая-то есть, неконкретность, – недовольно проговорила Аврора Владимировна и решила голову пустыми мечтами не забивать, а тихо делать своё дело. – На чём я там остановилась? – спросила она сама себя, включая компьютер в сеть. – Ага, ага, – понимающе закивала головой мадам Дроздомётова, когда на экране высветилось её довольно необычное приветствие читателю. – Салфет вашей милости! Недурно, недурно, – задумчиво пролепетала она и вдохновенно воскликнула: – Просто, нестандартно, а главное, со вкусом!

Перечитав начало третьей книги воспоминаний спустя два дня после его написания, Аврора Владимировна осталась им довольна. Как в день отъезда в город, окрещённый ею Осранью, она ощутила чувство глубокого удовлетворения, поскольку и теперь ей показалось, что стиль её стал значительно лучше, перо увереннее, а используемые слова не только точны, но стоят в тексте на тех местах, где и должны стоять. Окрылённая успехом мадам Дроздомётова забарабанила по клавиатуре – она писала о том, как после развода с Юриком Метёлкиным больше года жила с Ариной у своей матери, Зинаиды Матвеевны, в соседнем от бывшего мужа доме. О том, что Геня всё это время обитал у Ирины Стекловой, от которой у него была дочь – четырёхлетняя Наташка, и что, несмотря на это, Кошелев не собирался вести мать своего ребёнка в ЗАГС.

Аврора Владимировна очень подробно описывала то тяжёлое для неё время, когда она, разведясь с неверным мужем, перешла работать в посольство, долго и мучительно размышляла над превратностями судьбы – мол, а что было бы, если б фортуна повернулась к ней лицом тогда-то и тогда-то, или как сложилась бы её жизнь, не выйди она замуж за изменщика Метёлкина... Потом мысли её накинулись, как аквариумные рыбки на сухой корм, на Вадика Лопатина. «Как, наверное, я была бы счастлива, если б Вадька не уехал тогда с родителями в Мурманск!» – думала она, с упоением рисуя безоблачное бытие со своей первой любовью.

Долго ещё наша героиня изливала свои мечты и предположения на экран ноутбука. Мы же их опустим, поскольку воздушные замки – это одно, а настоящая жизнь Авроры, уж поверьте, совсем другое, можно сказать даже – прямо противоположное. И посему на этом самом месте автор, с позволения любезного читателя, поступит так, как поступал всегда в таких случаях. Он оставит Аврору Владимировну наедине с её текстом и сладкими грёзами и продолжит повествование самостоятельно, лишь сверяя факты и события из жизни своей героини, незаметно просачиваясь в её мысли и воспоминания. И так же, как в предыдущих книгах, самые интересные из них и заслуживающие внимания будут отфильтрованы, обработаны и занесены в конце концов в хронологическом порядке в нижеследующий том.

Итак, во второй книге мы остановились на том, как свободная от брачных уз двадцатипятилетняя Аврора, красивая до невозможности (настолько, что ни один мужчина, проходя мимо, не в силах был не повернуться и не проводить её долгим взглядом, который чаще всего выражал лишь одно – бесконтрольное и неосознанное желание), с конским хвостом густых пшеничных волос, в своём любимом крепдешиновом платье шоколадно-солнечной расцветки, прихватив рекомендательное письмо уже известного читателю популярного в те годы певца Фазиля Маронова, отправилась устраиваться на работу в представительство одной из закавказских республик, где должность посла занимал в то время отец Фазиля, Зухраб Маронов.

В то июньское утро постпред (то ли к счастью, то ли к сожалению – теперь трудно сказать) отсутствовал по дипломатическим делам, и посему героиню нашу принял его заместитель – Эмин Ибн Хосе Заде. Тот самый, который сейчас в воображении Авроры Владимировны ассоциировался с чудовищем, что обитало в готическом замке (то бишь в недавно построенной рядом с её домом многоэтажке) на скале, над бездонной пропастью, променявшим свою красоту и душу (словом, всё, что только можно было променять) на бессмертие и держащим в заточении прекрасную девушку.

Миновав секретаршу, вдохновенно барабанившую указательными пальцами по клавиатуре пишущей машинки, героиня наша вошла в кабинет зампреда и с первого мгновения была поражена его восточной роскошью (кабинета, разумеется, а не зампреда). Ничего подобного она ещё не видела в своей жизни: повсюду ковры ручной работы, узорчатые портьеры на окнах, грушевидные чашки в серебряных подстаканниках на длинном столе из красного дерева, расписные пиалы, сухофрукты с грецкими очищенными орехами на огромных серебряных блюдах...

Поначалу, ослеплённая убранством комнаты, она даже не заметила её хозяина, который, вскочив с кресла, застыл, глядя на нашу героиню как заворожённый.

Лишь после того, как Аврора передала заместителю посла рекомендательное письмо Фазиля, она хорошенько рассмотрела его.

Эмин Ибн Хосе Заде был небольшого роста (сантиметра на два, быть может, выше Авроры), комплекцию имел среднюю – ни толстый, ни худой, он был смуглый и лысый. Одет был в тёмно-синий заграничный костюм. Сразу замечу, что лысина ничуть не портила его, а была, если можно так выразиться, на своём месте и как нельзя кстати. Аврора даже подумала тогда, что будь у зампреда густая шевелюра, он, несомненно, выглядел бы нелепо и смешно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю