Текст книги "Тайна оранжевого саквояжа"

Автор книги: Анна Дубчак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 10
ФАМИЛЬНЫЕ МЕТКИ И ТАЙНА ЖЕЛТОГО КОНВЕРТА

Маша еще долго не могла уснуть. Получалось, что нельзя верить никому, кроме Сергея и Никитки. Лариса – мать, бросившая свое дитя, которая теперь, практически разоблаченная и униженная, делает вид, что ее с кем-то спутали. Соломон – загадочная личность, осмелившаяся в присутствии своих новых знакомых сорвать золотой медальон с шеи своей бывшей воспитательницы по интернату Альбины Георгиевны; к тому же еще – агент «опера» Царева. Марта – еще более странная особа, непонятно на какие средства существующая и скрывающая свою внешность, совершает ночные прогулки по реке на своей лодке…

Обо всем этом они еще какое-то время шептались с Никиткой, после того, как, убедившись в правильности слов Соломона о том, что Марта действительно имеет обыкновение кататься на лодке вдоль берега реки, все-таки легли в постель. Но Пузырьку повезло: он довольно скоро уснул. А его сладкий и крепкий сон Маша восприняла как предательство по отношению к себе. Она обняла его, поцеловала и вдруг почувствовала под своей рукой что-то твердое. Под рубашкой Никитки было что-то спрятано. Маша расстегнула пуговицы и увидела большой желтый конверт.

Сергей Горностаев тоже не спал. Он, в отличие от Маши, думал о Соломоне. У него в голове не укладывалось, как это могло случиться, что Марта и бомж – друзья. И что это за бомж, который прочитал столько книг, обладает массой талантов, и при всем при том остается незамеченным, и ему позволительно вот так запросто сбегать из интерната и жить, где придется… И куда смотрят городские власти? Ведь Соломон – личность неординарная, яркая. Больше того, он является агентом Царева!

Потом мысли его плавно перетекли на другую тему – Лариса. Каким образом она оказалась в чемодане? Кто человек, который привез ее в Саратов и, главное: зачем она ему понадобилась?

Так, задавая сам себе вопросы, он почти уснул, но вдруг услышал над самым ухом:

– Сергей, ты спишь?

Он открыл глаза и увидел Соломона. В комнате было еще темно, и на фоне фиолетовoro окна его кудрявая голова казалась вдвое больше и лохматей. – Слушай, я что хотел спросить… – начал он неуверенно. – Вот представь, что утром ваша Лариса все расскажет, и что же вы будете делать? Уедете домой? Ведь вы только затем и приехали, чтобы ее спасти. Ну, спасли, а что дальше-то?

– Думаю, что уедем. Нам же надо возвращаться в Москву. У Машки с Никитой билеты на самолет до Симферополя. Их там родители ждут. Если бы ты знал, как долго нам пришлось уговаривать Машку, чтобы она согласилась на эту поездку. Хотя в самом начале мы, конечно, хотели поехать просто отдохнуть дикарями в каком-нибудь красивом месте, и чтобы обязательно была речка и палатка… Кто знал, что с Ларисой такое случится. А что? Почему ты об этом спрашиваешь?

Соломон немного помедлил. Он сопел, глядя куда-то в темноту, а потом, собравшись с силами, выпалил:

– Вы бы остались… Я таких классных ребят еще ни разу не встречал. Вы такие… С вами так интересно…

Он испытывал неловкость, признаваясь в своих дружеских чувствах к Сергею и его друзьям. И это было понятно. Сергей и сам на его месте покраснел бы, как свекла. Но как же ему было приятно слышать такое. Тем более что и он не хотел вот так просто расставаться с таким интересным и необычным парнем, каким был Соломон.

– Вообще-то, у нас есть пара дней, мы могли бы разбить палатку на берегу… Если погода, конечно, не подкачает.

– А я наколдую, и завтра утром будет солнце, – улыбнулся в темноте Соломон. – Но если честно, то у меня к тебе, Сергей, есть одно дело. Мне, кажется, нужна твоя помощь. И если у нас все получится, то мы с тобой разбогатеем и поедем на твой Мадагаскар и будем там гонять твоих диких кошек – фусс…

– Фоссы, а не «фуссы»… Фосса, понимаешь!

– Сам ты фосса! Не кипятись. Я уж думал, что ты сейчас на меня кинешься…

– А что за дело-то? Стоящее? Ты учти, что я не один, а Машка, она, знаешь, какая?

– Какая?

– Умная. Ты не смотри, что она девчонка, с ее мозгами и артистическими способностями мы скорее решим твою проблему.

– Но это не проблема. Это загадка, которую я хочу разгадать. Видишь медальон? – Соломон протянул руку и включил торшер. И сразу стало светло и уютно. На ладони Соломона сверкнул медальон. – А теперь нажми вот сюда…

Сергей нажал в самый центр, и медальон раскрылся, как если бы это были золотые плоские карманные часы. Но только внутри них было пусто.

– Ты хочешь сказать, что в часах что-то было?

– Нет, там ничего не было. Но если приглядеться повнимательнее, то ты увидишь на обеих плоскостях выгравированные схемы. Они похожи на исчерканную географическую карту, видишь?

Сергей поднес медальон поближе к свету и увидел на одной из золотых круглых пластин пять латинских букв, расположенных на каких-то островках, а на другой – те же самые буквы, но только словно отпечатавшиеся на ней зеркально и тоже на островках, но расположенных уже иначе.

– Я ничего не понимаю, – признался Сергей. – Пять букв «BAUER» – что бы это значило?

– Скорее всего, какое-нибудь название или фамилия.

– Думаешь, в этом есть какой-то смысл?

– Сначала я, как и ты, думал, что это просто рисунки. Но потом прикинул, что для рисунков они уж больно страшноваты – ни тебе узоров, ни красоты… Кроме того, не забывай, что этот медальон достался мне от матери. А если еще учесть, что она бросила меня, потому что была чем-то обязана этим Буффало…

– Я забыл, кто такой Буффало.

– Тот тип, которому она поручила погулять со мной и который привез меня на свою квартиру и сказал, что моя мать знает, что ей надо делать.

– Думаешь, что она должна была что-то сделать для него, чтобы он тебя отпустил?

– А что еще остается?

– Но ведь она ничего не сделала… кажется…

– В том-то и дело. Вот и получается: или она НЕ СМОГЛА это сделать, оказать ему какую-то услугу, или же НЕ ЗАХОТЕЛА. Возможно, что она была тяжело больна, знала, что умрет и поэтому поручила меня этому мужику…

Голос Соломона дрогнул, как это бывало всегда, когда он вспоминал свою мать.

– Но ты хотя бы помнишь, кто ты и откуда? Свое настоящее имя и фамилию?

– Помню, но не собираюсь никому говорить. А вдруг моя мать жива, что тогда? Представляешь, каково ей будет жить, если она узнает, что я жив и здоров?

Сергей его не понимал.

– Ты меня извини, конечно, может, я что-то недопонимаю, но что дурного случится, если она узнает о том, что ты жив и здоров?

– Ну как же ты не понимаешь? Ведь ей же станет СТЫДНО! Как она людям в глаза смотреть будет?

Да, до такого Сергей навряд ли додумался бы. Да и вообще, он с трудом понимал, как же действительно относится Соломон к своей матери: хочет ее видеть или нет? Ему казалось, что за словами, которыми он хотел всем дать понять, что ни в ком не нуждается, скрывается совершенно противоположное: он хочет, он очень хочет, чтобы его нашли… И чтобы нашла его именно мать.

– А как тебя звали в интернате и детском доме?

– Рыжов. Миша Рыжов. Представляешь?

– Это потому, что ты рыжий?

– Дураки… – чувствовалось, что он был обижен на тех, кто наградил его такой фамилией.

– Послушай, но ведь пять лет тому назад, когда мать твоя тебя бросила, тебе было восемь лет, ты был взрослым пацаном. Неужели они поверили тебе, что ты не знаешь своего имени и фамилии?

– Имя-то мое. Но вот фамилию я свою говорить не стал. Это я, наверное, сам виноват, что меня сделали Рыжовым.

– Ну а мне-то ты можешь сказать свою настоящую фамилию?

– А ты еще не понял? – и тут Соломон как-то очень странно посмотрел на Сергея.

– Если честно, то нет… Откуда…

– Ладно, сейчас еще одну вещицу покажу, ту, которую мне удалось сохранить.

И он достал из кармана рубашки, которую еще ни разу не снимал за все то время, что они с Сергеем были знакомы, носовой платок.

– Смотри внимательно… Минут пять. А потом скажешь, договорились?

Он встал и подошел к окну. А Сергей, разложив голубой платок из тонкой ткани на коленях, стал ее пристально рассматривать, как если бы пытался и там найти какие-то почти невидимые узоры или знаки. Но знак был только один. Это был вышитый шелковыми нитками готический вензель – буква «В». Это все (кроме грязных пятен, разумеется), что было особенным на этом платке. О чем он и сказал тотчас Соломону.

– Правильно. И такие вот метки были на всей моей одежде. Вот и спрашивается, зачем было вокруг старой детской одежды, каких-то там подштаников и рубашки устраивать такой ажиотаж?

– Ты имеешь в виду Альбину? – догадался Сергей.

– Конечно! Зачем ей было прятать от меня эти вещи, а потом еще красть медальон?… Хотя с медальоном все, в принципе, понятно – золото как-никак.

– Мне кажется, я начинаю понимать тебя. Думаешь, кому-то было важно, чтобы ты забыл свою настоящую фамилию?

– Ну конечно! А эти вещи с метками семьи Бауэр… – тут он резко замолчал, прервав себя на полуслове. – Вот черт, проболтался…

– Ты – Бауэр? Это твоя настоящая фамилия?

– Да. Но ты должен хранить это в тайне. У меня впереди еще вся жизнь, и я сам должен решать, как мне относиться к своей матери. Понимаешь, Альбина постоянно твердит, что моя мать приходила в интернат и даже видела меня, но не захотела брать. Я не верю ей, и ты не должен верить. Если бы ты знал только, какая у меня мать…

В это время раздался тихий скрип, и дверь в комнату отворилась, впуская белую тоненькую фигурку с распущенными волосами.

– Мальчики, это я, не бойтесь, это не привидение…

Маша подошла к торшеру так, чтобы ее было хорошо видно, после чего села на постели и повернула голову в сторону Соломона:

– Можете меня презирать, но я подслушала весь ваш разговор.

Она выдержала паузу, ожидая услышать в свой адрес пару-тройку неприятных характеристик. Но не услышала.

– Понимаете, мне не спалось… Кроме того, я должна была рассказать вам кое-что о Ларисе. Не хотелось говорить это на ночь глядя, чтобы не расстраивать тебя, Сергей. Но ведь то, что только что услышала здесь, имеет ко всей ее истории непосредственное отношение.

И какое же? – Соломон всем своим видом показывал, что очень сожалеет, что Маша услышала его признание в отношении тайны своей настоящей фамилии.

– Я тебе расскажу кое-что, что тебя заинтересует, но прежде ты расскажешь нам, какое отношение ты имеешь к Илье Галицкому?

Соломон аж подскочил, взмахнул руками и замотал головой.

Сергей изумленно взглянул на Машу. Похоже, он и сам не помнил, о ком она ведет речь.

– Сережа, помнишь тот листок из художественного альбома, который Никитка подобрал в разгромленной квартире Ларисы?

– Ну, помню…

– А сам альбом художника Ильи Галицкого, который мы обнаружили в гостиничном номере Ефима Борисовича, и который ты, – она ткнула пальцем в сторону Соломона, – листал, сидя в кресле? И на мой вопрос, интересуешься ли ты живописью, ты еще ответил, мол, «это еще откуда здесь»? Вспомнил? Вы оба – вспомнили? Или думаете, что все это случайно? А я вот, в отличие от вас, обратила внимание и на фотопортрет художника и кое-что поняла… Соломон, ты будешь говорить или считаешь, что нам с Сергеем надо забыть эту историю навсегда? Отвечай, ты знал Галицкого? Ведь это он, Сережа, это он, помнишь, бородач, который приходил тогда к Ларисе домой и собирался ей что-то рассказать…

– Он? – удивился Горностаев. – Художник? Но что он собирался ей рассказать?

– Ладно… – махнул рукой Соломон. – Да, Маша права, я действительно знаком с Ильей Николаевичем Галицким. Я жил у него почти год…

И он рассказал, как вскоре после того, как его мать оставила его с Буффало и исчезла из его жизни, он сбежал в Москву.

– Я хотел добраться до дома, я помнил то место, где мы жили с мамой, но у кого бы я ни спрашивал, где оно находится, все только плечами пожимали…

– А сейчас ты помнишь этот город?

– Да это и не город, а просто место в лесу, там рядом нет домов… Это в Латвии.

– Латвии? – хором воскликнули Маша с Сергеем. – Значит, ты не русский?

– Не знаю. Но если фамилия моя Бауэр, значит, не русский.

– Так как называется то место, в котором вы с мамой жили?

– Странное такое название: Дупуми.

– Ничего и не странное, бывают и еще постранней…

– Ты остановился на том, что сбежал от Буффало в Москву, хотел через Москву добраться до Латвии?

Да, но денег у меня не было. К тому же, за мной стала охотиться милиция. И тут пря– Лариса!

И Маша рассказала ребятам о том, что узнала от самой Ларисы. Что у нее есть сын, которого она отдала своей родной сестре.

– Все сходится! Галицкий, увидев ее фотографию на афишах и вспомнив свой портрет, который он нарисовал для тебя, посчитал, что она и есть твоя мать, и решил найти актрису, бросившую своего сына, и признаться ей в том, что мальчик почти целый год жил у него. И заодно, быть может, пристыдить мамашу за такое…

Соломон от волнения даже взмок.

– Скажи, разве не похожа Лариса на этот портрет? – допытывалась Маша.

– Похожа, – пожимали плечами Сергей с Соломоном.

– А разве ты ничего не испытывал к ней, когда увидел ее?

– Ну… жалко было… – говорил Соломон. – Но при чем же здесь тот тип, который похитил ее?

А вот на этот вопрос мы сможем ответить, я думаю, когда узнаем, что в этом желтом конверте, – и Маша достала из недр своей одежды конверт, который она взяла у спящего брата. – Думаю, что этот конверт Никита нашел в гостиничном номере, приметил его, но ничего не сказал нам. Помните, у него живот схватило? Уверена, что с животом у него было все в порядке. Просто ему понадобилось время, чтобы достать этот конверт и спрятать в своей одежде.

– Ну и Пузырек… – усмехнулся Сергей. – Так открывай. Хотя, ты можешь ошибаться…

– Я слишком хорошо знаю своего брата.

И Маша разорвала конверт. В нем была свернутая вчетверо старая газета. Свет от торшера упал на первую же страницу с фотографиями, и Соломон ахнул, схватил газету и прижал к груди… Он тяжело дышал и стоял так некоторое время с закрытыми глазами, шепча «Это она, это она… Дупуми…»

Глава 11
СОКРОВИЩА КАРЛА Ф. НАСЛЕДНИЦА ГЛАВБУХА

Они уснули на рассвете. Мальчишки расположились на полу, стащив туда несколько одеял и одну подушку, а Машу устроили на диване, под пледом. И сны их, такие похожие и, вместе с тем, разные, кружили над потолком, сливаясь прозрачными очертаниями и разлетаясь, как широкие экзотические листья «дерева путешественников» с далекого острова Мадагаскар…

Тайна, которая спала вместе с ними и теперь составляла неотъемлемую часть их жизни, была настолько велика и мистична, настолько богата историей и открывающимися для ее обладателей возможностями, что это невозможно было выразить словами. Как сладкий жирный шоколад, спрятанный за щекой ложащегося спать ребенка, была спрятана эта тайна в душах Маши, Сергея и, конечно же, Соломона. Хотя у Соломона была еще причина и для бессонницы – на первом этаже дома, в котором они находились, спала, погруженная в свои тяжелые и тревожные сны, Лариса…

«Лариса Ветрова», – шептал он во сне, пытаясь дотянуться до ускользающей от него светлой фигуры в развевающемся белом платье. Теплая волна радости захлестывала его сердце, которое при мысли о том, что Лариса может на самом деле оказаться его матерью, начинало биться с удвоенной силой. Но почему же она ничего не сказала Маше с Мартой про Буффало, не объяснила, чего требовал от нее этот человек, место которого в аду?.. Но он все узнает, когда проснется, все, абсолютно все…

***

Никита был очень удивлен, когда, проснувшись, не обнаружил рядом с собой сестру. Он встал и пошел ее искать по дому. И тут до него дошло, что под рубашкой нет желтого конверта. Он вернулся и перевернул всю постель – все напрасно. «Машка, я ей голову отверну», – разозлился он не на шутку, понимая, что пропажа его драгоценного конверта – дело только ее рук.

Конверт, который он приметил в гостиничном номере, когда осматривал ящики шкафа, он не мог сразу же засунуть за пазуху – уж слишком он был велик. А потому решил его временно перепрятать в туалете, чтобы потом спокойно, без свидетелей, хорошенько спрятать где-нибудь в себе. Он так и сделал, но раскрыть конверт и посмотреть, что в нем, не успел – не было подходящего момента. И вот теперь все лавры достанутся Машке…

Он сходил в туалет, умылся и чернее тучи поднялся наверх, где и застал всю троицу крепко спящей в библиотеке. Желтый конверт лежал на столике возле торшера. Никита сел на диван, чуть не касаясь Машкиных ног, достал из конверта газету и начал читать.

И чем больше он читал, вдумываясь в прочитанное, тем непонятнее ему становилась причина, по которой эта газета оказалась в гостинице провинциального города на Волге… Он размышлял и строил мысленную логическую цепочку событий, имен, фактов…

Итак. Газета – Ефим Борисович – Альбина Георгиевна – золотой медальон – Соломон.

На письменном столе он увидел странный листок, сложенный пополам, с нарисованным на одной его части жирными синими чернилами нерусское слово «ВА…..», а на другой – с отпечатком этого же, еще не успевшего просохнуть от чернил, слова. И среди этих странных букв какие-то кругляши, похожие на острова или булки.

Тут Никита понял, что проголодался, махнул рукой на всех спящих предателей с их ночными занятиями, которым они предавались БЕЗ НЕГО, и спустился вниз.

На кухне уже звенела посудой Марта.

– Доброе утро, – поприветствовал он ее. – А я уже умылся. Вам помочь, а то Машка спит…

Марта в косынке, плотно стягивающей ее аккуратную красивую голову, улыбнулась ему, и Пузырька прошиб пот: он оставил ее парик в комнате, где-то на постели… «Вот черт!» И тут он вспомнил слова, которые довольно часто произносились в его доме, и решил разговаривать с хозяйкой этого гостеприимного дома «открытым текстом».

– Знаете, тетя Марта, а ведь я видел, как вы ночью куда-то ходили. Вы что – лунатик?

Она рассмеялась:

– Ну что ты, Никитка, какой же я лунатик? Просто ездила смотреть на воду, знаешь, какая она ночью красивая, когда в ней плещется луна…

– А что же вы никого с собой не позвали? Я вот тоже, например, люблю кататься на лодке. Я и грести умею.

– Хорошо, сегодня ночью мы погребем с тобой вдвоем… Договорились?

– А что вы печете?

– Оладьи. Любишь?

– Я когда голодный, то все люблю. А почему вы носите парик?

Вот когда он застал Марту врасплох.

– Ты что-нибудь видел? А… Это ты взял парик, я поняла… – она опустила руки и села на стул. Опустила голову. – Понимаешь, у меня проблемы с волосами, они почему-то не растут… Болезнь…

– Неправда, – спокойно ответил ей Никитка, – я видел ваши волосы. Они длинные, белые и красивые. Вы скрываетесь от кого-то? Да вы не бойтесь, я никому ничего не расскажу. Могила. Тем более что все в этом доме от кого-нибудь да прячутся. Лариса – от Ефима Борисовича, мы с Машкой – от школы и родителей, Сережка – тоже, а Соломон – от всех воспитателей и учителей, а еще от милиции… А вы от кого?

– От себя, – ответила Марта и снова встала к плите. – Когда-нибудь ты, быть может, и сам что-то узнаешь, но сейчас еще рано… Я не готова. И дай Бог, если тебе и твоей красивой сестричке Маше никогда не придется прятаться от самого себя…

– Но вы не совершили никакое преступление?

– Совершила. И очень страшное преступление. Но я не хотела.

***

Первым проснулся Соломон и разбудил остальных.

– Марта напекла оладий, я знаю этот запах. Значит, пора вставать, а то неудобно… Может, у нее какие-то дела, а мы ее задерживаем…

Он весь светился счастьем, как то яркое слепящее солнце, что билось в окна. «Я же говорил, что наколдую хорошую погоду!»

Маша с Сергеем прибрали в комнате и спустились вслед за Соломоном вниз. Умылись, но когда вошли в кухню, она была пуста. А на столе увидела записку, написанную наспех Мартой: «Ребята! Завтракайте без нас и не забудьте покормить Ларису, она еще спит. Мы приедем после обеда. Целуем Марта и Никита».

– Тайны мадридского двора! – покачала головой Маша. – Вот это Пузырек. Не иначе, как Марта пообещала ему пепси-колу или фанту. Бедолага, он когда-нибудь раздуется и лопнет…

– Да нет, он просто обиделся на тебя, что ты у него конверт вытащила, – сказал Сергей. – Странно, как это он мог без нас куда-то уйти? И у тебя даже разрешения не спросил? Бунт? Мы его больше, скажи ему, никуда не возьмем…

– Я пошел… – прервал их Соломон, с подносом в руках направляясь в спальню, где находилась Лариса. – Только мне что-то страшновато…

Иди, ни пуха тебе… – перекрестила его наподобие, как это делала ее мама, Маша и подмигнула. – Все будет хорошо…

Когда он ушел, Маша во всех подробностях вспомнила их ночной разговор, газету и то, что они решили… Но потом все-таки не выдержала и, нарушая все договоренности, среди которых была и та, что Соломон пойдет разговаривать с Ларисой один на один, почти ворвалась к ним в спальню, сжимая в руках газету… Все произошло так быстро, что Сергей даже не успел ее остановить. Ему ничего другого не оставалось, как войти туда за ней следом.

Он застал такую картину. Лариса плакала, спрятав лицо в ладонях, а Соломон хлюпал в сторонке, отвернувшись к стене.

Наконец, Соломон взял себя в руки и вытер слезы.

– Сыну Ларисы сейчас должно быть чуть больше пяти лет, – развел он руками.

Это объясняло ту волну разочарования, которая обрушилась одновременно и на сироту-Соломона и Ларису…

«А я хотела ей показать усадьбу Соломона…», – с сожалением подумала Маша, пряча газету в карман.

– Лариса, вы не переживайте, все будет хорошо и вы когда-нибудь обязательно поедете к своему сыну, тем более что он у вас не пропал. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, Машенька, ничего… Жить буду, – она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Тогда давайте завтракать, а после этого Сережа нас отвезет куда-нибудь на берег, где мы наконец-то позагораем… Если хотите, поедемте с нами…

– Нет, я пока еще не готова. Но вот хотела вас спросить, не собираетесь ли вы домой? Мне ведь нужно в театр. Марта обещала позвонить туда и предупредить, что со мной ничего страшного не случилось, что я немного приболела, но через пару-тройку дней уже буду на репетиции…

– Думаю, что это решится уже сегодня вечером, – уклончиво пообещал Сергей, потому что многое теперь зависело от того, насколько сообразительны окажутся все они, вместе взятые, чтобы разгадать этот ребус…

***

Несмотря на утро, солнце светило так ярко, что облака, отраженные на ровной широкой глади реки, почти сливались с небом. Марта с Никиткой, сидя в длинной, рассчитанной человек на двадцать, лодке-«гулянке», почти не разговаривали, скользя по водной глади навстречу видневшемуся вдалеке зеленому, чуть припущенному легким туманцем, острову… Это был последний из восьми островов, на котором Марта еще не успела побывать с тех пор, как приехала в Саратов. Достав из кармана золотой медальон (точно такой же, какой Никита видел у Соломона, он даже сначала подумал, что это он и есть), она опередила его вопрос:

– Не волнуйся, это уже МОЙ медальон… Если хочешь, я расскажу тебе об этих медальонах.

Она подняла голову, на этот раз обтянутую тугой черной вязаной шапочкой, так же тщательно скрывающей ее настоящие волосы, и подставила лицо (Никита обратил внимание на отсутствие прежних морщин, которые делали Марту значительно старше) солнцу… Казалось, она задумалась о чем-то для нее невероятно грустном и, вместе с тем, на лице ее играла странная, загадочная улыбка, с которой она и начала свой рассказ.

– Карла Фаберже называют современным Бенвенуто Челлини. Он был мэтром парижских ювелиров, поставщиком Двора Его Императорского Величества. И он единственный удостоился права изображать царского двуглавого орла на вывесках. И если бы не революция, Карл Фаберже никогда бы, наверное, не покинул Россию… В 1870 году он принял дело у своего отца, великого ювелира Густава Фаберже, и образовал крупную ювелирную фирму в Петербурге с филиалами в Москве, Одессе, Киеве и Лондоне. Но в 1918 году, сразу же после революции, он инкогнито покидает Россию и направляется в Ригу. А в Советской России оставляет все, что у него было – это двух сыновей, дело его жизни и несметные богатства фирмы Фаберже. Весь неприкосновенный запас фирмы, золото и серебро в слитках, а также ювелирные украшения огромной ценности его сыновья должны были продать, полученные деньги обратить в валюту и вывезти за границу… Но случилось так, что на все имущество был наложен арест, многие ценности были конфискованы, но НЕ ВСЕ… Помня заповедь отца не хранить «все яйца в одной корзине», сыновья Фаберже не смогли спрятать бесценные сокровища отца, где только можно – в своем доме, в магазине, у доверенных лиц. Но и это со временем тоже исчезло. Хотя в 1927 году один из сыновей, Евгений составляет строго закодированный список: «Где запрятаны наши вещи». В этом документе есть абсолютно все: имена хранителей ценностей, местонахождение, наименование ценностей и их количество. Однако ключ к коду знали лишь трое – Фаберже и два его сына. Но после их смерти найти что-либо сейчас почти невозможно… Хотя время от времени эти клады всплывают. Так, к примеру, совсем недавно, в 1990 году в Москве в одном из домов на улице Солянка два строителя наткнулись на спрятанные под подоконником две жестяные коробки из-под чая. В каждой из них было по десять бриллиантовых украшений удивительной красоты. И все – с клеймами Фаберже. Неожиданно наследники выяснили, что в этом доме, в этой квартире, оказывается, проживал один из сотрудников московского отделения фирмы некий Владимир Аверкиев. Значит, он так и не раскрыл своей тайны вплоть до самой смерти. И более полувека драгоценности пролежали нетронутыми. Вероятно, в этом доме еще были тайники, потому что по спискам за Аверкиевым числились и другие – очень большие жестяные коробки из-под шоколада и какао…

Здесь Марта прервала свой рассказ, потому что лодка носом мягко уткнулась в поросший низкими желтыми ивами песчаный берег острова «№ 8».

– Бери лопату и лом, а я привяжу лодку… – сказала Марта и, глядя на солнце, перекрестилась. – Вот видишь эти острова среди букв – она снова обратила его внимание на выгравированный рисунок на внутренней части медальона, – я долго не могла понять, что лее это такое, пока случайно не наткнулась на карту Волги именно в том ее участке, где она совпадает границами с протяженностью Саратова.

– Но зачем же было тогда изображать «острова» и на другой части медальона? – спросил Никита.

– Если бы я знала… Все, пошли… Старайся вести себя тихо, чтобы те, кто сейчас находится на этом острове, не услышали нас. Словом, не привлекай к себе внимания, договорились?

И Никитка, действуя, как во сне, и во всем полагаясь на таинственную Марту, осторожно ступая, шагал следом за ней в глубь острова.

– Я только не понял, как же вы ищете на этих островах свой клад, если они такие большие? Вы что, их все перекопали?

– Нет, конечно же. Существует инструкция, правда, устная, которой и поделился со мной мой дед, и заключается она в том, что клад помечен этими пятью буквами «В…..». Это может быть табличка, жестянка, палка с этими буквами, да все, что угодно. Если бы он сам прятал здесь этот саквояж, то сказал бы наверняка… Все, тсс…

И они, пробираясь сквозь заросли кустарника и минуя ровные, залитые солнцем и усыпанные земляничными листьями поляны, медленно побрели к центру острова. Марта вернулась к своему рассказу.

– Весной 1918 года Советы принимают декрет о защите собственности иностранных граждан, и Карл Фаберже, предвидя близкий конец фирмы, спешно отдает свой дом в Петрограде (на Большой Морской улице, 24) швейцарской миссии. Совершенно бесплатно. Но с одним условием: для хранения в комнате-сейфе, точнее даже сказать «сейфе-лифте», он оставляет «скромный» кожаный саквояж с драгоценностями… Это необыкновенный лифт, бронированный, и на ночь его поднимали до уровня второго этажа и держали под током… Трудно представить себе, сколько сейчас может стоить саквояж с драгоценностями, если в начале 1918 года стоимость этих вещей была оценена почти в полтора миллиона царских золотых рублей! Сегодня это по самой скромной оценке около 15 миллионов долларов. Но в сейфе хранились еще шесть чемоданов личных вещей Фаберже…

Никита слушал ее, и ему казалось, что он видит сон, как будто приплыли они с Мартой на необитаемый остров для того, чтобы найти там клад. Ведь этого не может быть на самом деле? Он смутно помнил, как согласился выйти с ней после завтрака из дома и сесть в лодку. И не раз задавал себе один и тот же вопрос: почему именно ему доверилась Марта? Почему? Неужели он своим непосредственным и наивным поведением внушил ей такое доверие, что она выбрала для этой ответственной поездки именно его? А что, если она испугалась того, что он увидел ее без парика и теперь, воспользовавшись тем, что его друзья еще спят, привезла его на этот остров, чтобы… убить?

Он вдруг остановился, чтобы перевести дух, и ущипнул себя. Да так сильно, что вскрикнул. Марта резко обернулась.

– Что случилось? Ты наколол ногу?

– Скажите, куда мы идем и почему вы выбрали меня? – спросил он ее прямо, готовый в любое мгновение сорваться с места и добежать до спасительной лодки…

– Ты испугался, бедный Никитка? Ты не веришь мне?

– Да как же я могу вам верить, если вы мне вместо того, чтобы рассказать о причине, по которой вам приходится скрывать свое настоящее лицо, говорите об известном на весь мир ювелире Фаберже? Какое вы-то имеете к нему отношение?

– Я уже почти все рассказала, – мягко ответила она, – наберись терпения, и ты скоро все узнаешь.

– Даже если ваш дед, про которого вы недавно упомянули, и знал что-то о пропавших сокровищах Фаберже, то как не стыдно вам охотиться за ними, ведь вы – взрослая женщина… Зачем вам так много денег, даже если вы и найдете их?

Я и на этот вопрос тебе смогу ответить, но только чуть позже. Но чтобы ты не боялся меня, я признаюсь тебе, что если вначале я искала этот клад для того, чтобы спасти одного человека, то теперь, когда он в спасении уже не нуждается, у меня это стало навязчивой идеей. И пока я не исчерпаю все свои идеи по части связи рисунка на медальоне с кладом, я не успокоюсь. Ну что, идем дальше?

Никита подумал о том, что если бы она хотела его убить, то смогла бы сделать это прямо сейчас, тем более что на острове в этот час, кроме них, не было ни одной души. «Ладно, посмотрим по обстоятельствам…» И они двинулись дальше.

– Итак, оставшиеся сокровища хранятся в швейцарском посольстве. Но в это время ранят Ленина, в стране начинается террор, который не может не коснуться и иностранных посольств… И швейцарцы, предупрежденные о возможном налете на посольство, срочно переправляют свое имущество вместе с саквояжем и чемоданами Фаберже в норвежское посольство на набережной Мойки. Охрана чемоданов поручается швейцарским студентам, но уже ночью к зданию посольства подъезжает несколько пролеток и 22 из 27 чемоданов вместе с саквояжем таинственным образом исчезают.